Текст книги "Следак 5: Грязная игра (СИ)"

Автор книги: kv23 Иван

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

– Вы должны лететь в Москву, Валерий Муратович. Завтра же, первым утренним рейсом. С этими документами, – я указал на стол.

– Я не могу просто так исчезнуть со службы в понедельник утром, – мозг Шафирова уже работал в оперативном режиме. – Местные стукачи сразу доложат на Лубянку. Я прямо сейчас позвоню Бороздину по закрытой линии спецсвязи. Попрошу срочно выслать правительственную телеграмму с официальным вызовом меня в Главное управление кадров МВД СССР. Это будет железным основанием для командировки. Ни одна собака не подкопается. А ты... что будешь делать ты, Альберт?

– А я останусь здесь. И буду тянуть время на себя, – я невесело усмехнулся. – Следователь КГБ Нечаев сейчас уверен, что я работаю под прикрытием Щелокова. Мой отчаянный блеф во время обыска дал нам крошечное окно возможностей. Пока бюрократическая машина КГБ панически боится сделать фатальную ошибку, вы должны превратить мой блеф в реальность. Получите прямую санкцию Министра на оперативную разработку генерала Полякова.

Шафиров резко выпрямился. Появилась ледяная решимость человека, идущего ва-банк.

– Ты прав, Альберт. Ты чертовски прав, – полковник подошел к столу, аккуратно собрал листы с признаниями Олейника и Фоминых, сложил их пополам и убрал во внутренний карман. Затем отодвинул картину на стене, набрал код на диске сейфа и переложил бумаги в его стальное нутро. – Я вылетаю утренним бортом. Эти документы будут у Бороздина уже к обеду.

Он повернулся ко мне и впервые посмотрел на меня как на абсолютно равного партнера по смертельно опасной игре.

– То, что ты сегодня ночью сделал... Это высший пилотаж оперативной комбинаторики. Ты превратил свою казнь в наше генеральное наступление. Но будь предельно осторожен. Нечаев – не идиот. Когда он поймет, что ты его развел, они обязательно придут за тобой. Они возьмут тебя жестко, на улице, без свидетелей.

– Пусть приходят, – я безразлично пожал плечами, хотя желудок мучительно сжался. – Главное, чтобы к тому моменту у меня на руках был официальный мандат от Министра.

– Держись, Альберт. Ни с кем не связывайся по телефону. Сиди тихо, как мышь под веником, – Шафиров крепко пожал мне руку. Его рукопожатие было твердым, как сталь. – Завтра мы перевернем эту шахматную доску.

Выйдя из подъезда добротного ведомственного дома на слабо освещенную улицу, я глубоко вдохнул морозный ночной воздух. Ледяной зимний ветер резанул по лицу, мгновенно выстуживая остатки адреналинового жара.

Я сделал это. Я, человек из другого времени, успешно стравил два самых могущественных силовых ведомства империи. Я хладнокровно бросил на чашу весов судьбу генерала-предателя, чтобы спасти свою шкуру и легализовать контрабандное золото. В моем родном будущем за такие изящные многоходовые комбинации давали кресло председателя в совете директоров и годовые бонусы. Здесь же, в суровых реалиях 1976 года, ставки были иными: за это давали либо генеральские лампасы, либо девять граммов свинца в затылок в гулком расстрельном подвале тюрьмы Лефортово.

Я плотнее запахнул воротник пуховика и быстрым шагом направился по громко хрустящему снегу в сторону широкого проспекта. Мне нужно было срочно поймать такси. Счет времени шел на убывающие минуты. Шафиров был абсолютно прав: следователь КГБ Нечаев не идиот. Рано или поздно он выяснит, что никакой секретной Директивы МВД не существует. И тогда мой блеф с оглушительным треском вскроется. КГБ поймет, что я просто наглый провинциальный мент, который виртуозно обвел их вокруг пальца, чтобы спасти валютные ценности.

Я должен был немедленно забрать свое золото из временного тайника на антресолях и перепрятать его в абсолютно надежное место. А затем – забрать Алину и спрятать ее от греха подальше. Отвезти к ее отцу, заместителю прокурора области Митрошину. Там чекисты не рискнут ломать двери без прямой санкции Генерального прокурора СССР.

Мысли об Алине неожиданно кольнули странной болью где-то глубоко под ребрами. В моей выверенной системе координат, выстроенной на абсолютном цинизме, наш скоропалительный брак был лишь удобным юридическим инструментом. Ступенькой для выезда за рубеж на ПМЖ. Но сегодня, когда в нашу квартиру вломились топтуны с Лубянки, эта хрупкая девчонка не забилась в темный угол в истерике. Она сидела в кресле с неестественно прямой спиной и смотрела на чекистов с ледяным презрением. Она не сдала меня. Она не отвернулась, хотя прекрасно понимала, чем пахнет ночной обыск КГБ.

«Альберт... Что там спрятано на самом деле?» – ее вопрос, полный пугающей взрослой трезвости, до сих пор набатом звучал в ушах.

Я с искренним удивлением поймал себя на мысли, что мне больше не хочется использовать ее втемную. Мне хочется ее защитить. Закрыть собой от надвигающейся бури. Забавно. Кажется, этот дурацкий 1976 год и эти искренние люди начали ломать мою идеальную, непробиваемую броню социопата.

Промерзший проспект был абсолютно пуст. Редкие тусклые фонари выхватывали из густой темноты колючие снежинки. Я простоял на остановке около пятнадцати долгих минут, пока, наконец, из-за поворота не вынырнула старая «Волга» с заветным зеленым огоньком такси.

Я с нескрываемым облегчением плюхнулся на промерзшее заднее сиденье. – В Индустриальный район, на улицу Строителей, – коротко бросил я сонному водителю. Я проложил маршрут так, чтобы таксист не довез меня до самого подъезда, а высадил за пару кварталов. Следы нужно путать всегда.

Машина катила по заснеженным улицам спящего города. Я прикрыл уставшие глаза, прокручивая в голове предстоящий разговор с Алиной. Нужно убедить ее предельно быстро собрать самые необходимые вещи и немедленно ехать к отцу. Никаких лишних подробностей. Никаких упоминаний КГБ или контрабандного золота. Просто сказать, что милицейская операция вошла в острую фазу, и оставаться в нашей квартире небезопасно. Она умная девушка, она обязательно поймет.

Расплатившись с таксистом и не дожидаясь сдачи, я вышел за два двора от своего дома. Ночь была тихой. Я осторожно двигался вдоль темных фасадов хрущевок, инстинктивно сканируя пространство. Никаких подозрительных черных машин без номеров. Нечаев действительно снял наружку, напуганный моим блефом.

Я подошел к своему подъезду. Поднял голову.

Окна моей квартиры на втором этаже были абсолютно темными.

Тревога, холодная, липкая и осязаемая, тяжело заворочалась в животе. Алина никогда не ложилась спать, когда я задерживался на службе допоздна. Тем более сегодня, после колоссального стресса с обыском, она должна была ждать меня на кухне. Но окна были слепыми и черными, как провалы в бездну.

Я взлетел по обшарпанным бетонным ступеням, перепрыгивая через одну. Достал звенящие ключи.

Дверь была целой. Никаких следов взлома. Чекисты не стали вламываться, как бандиты. Ключ мягко провернулся в скважине. Я толкнул тяжелую створку и решительно шагнул в темную прихожую.

– Алина? – мой голос прозвучал неестественно громко и хрипло в звенящей тишине пустой квартиры.

Я судорожно нащупал на стене выключатель. Щелчок – коридор залило тусклым желтым светом лампочки.

Тишина стояла такая, что противно звенело в ушах. Из-под перевернутой чекистами тумбочки медленно вылез кот Василий. Он посмотрел на меня желтыми глазами и жалобно мяукнул.

Я скинул пуховик на грязный пол и метнулся в гостиную, на кухню, в ванную. Никого. На кухонном столе окончательно остыли две нетронутые кружки с чаем.

А затем я увидел это.

На журнальном столике в разгромленной гостиной, придавленный массивной хрустальной пепельницей, лежал казенный бланк, отпечатанный на плохой серой бумаге.

Я медленно подошел к столу. Сердце ухнуло вниз, мучительно сжимаясь от предчувствия непоправимой катастрофы. Я взял бланк в дрожащие руки.

«ПОВЕСТКА» «Гражданке Митрошиной-Чапыре А. Б. надлежит явиться к 01:00 часам в Управление Комитета Государственной Безопасности по области в качестве свидетеля для проведения неотложных следственных действий...»

В самом низу бланка стояла размашистая, наглая подпись следователя Нечаева Ю.В.

Но мое внимание привлекло совершенно не это. Алина прекрасно знала, что за ней следят. Она не могла открыто написать послание на официальном документе КГБ. Но под тяжелой пепельницей сиротливо лежало ее золотое обручальное кольцо. А под кольцом был плотно зажат крошечный клочок газетной бумаги с торопливыми буквами:

«Альберт, они забрали меня официально по повестке. Угрожали твоим немедленным арестом за сопротивление. Папе позвонить не дали. Еду в Управление КГБ.»

Я с яростью скомкал этот клочок бумаги в кулаке так, что ногти глубоко впились в ладонь до крови.

Нечаев. Тварь. Опытная, изворотливая чекистская тварь.

Он не стал грубо ломать двери. Он сыграл тонко, по циничным бюрократическим правилам. Использовал лазейку о «неотложных следственных действиях», пришел с официальной бумагой и надавил на психику девчонки, шантажируя ее моей свободой. А Алина подчинилась закону, наивно полагая, что громкая фамилия отца защитит ее в холодных кабинетах на Лубянке.

Но я слишком хорошо знал, как работают в этих кабинетах. Опытному следователю КГБ достаточно нескольких часов ночного перекрестного допроса, тяжелого психологического прессинга и угроз, чтобы окончательно сломать студентку. Они вывернут ее наизнанку. Они заставят ее рассказать о том, что я прячу под плинтусом в опечатанной спальне.

У меня в разгромленной квартире не было домашнего телефона – в суровом советском времени это была недоступная роскошь для простого лейтенанта милиции. Мне нужно было срочно, немедленно связаться с Митрошиным.

Я пулей вылетел из квартиры, забыв закрыть входную дверь, и понесся вниз по бетонной лестнице, перепрыгивая через пролет. Выскочив на морозную ночную улицу в одном легком пиджаке, я изо всех сил побежал по заледенелому тротуару к перекрестку, где возле закрытого гастронома стояла старая желтая будка телефона-автомата.

Ледяной, пронизывающий ветер обжигал легкие, ботинки скользили по коварному льду, но я не сбавлял безумной скорости. Добежав до будки, я дрожащими от адреналина пальцами выудил из кармана брюк спасительную двухкопеечную монету и с силой бросил ее в щель монетоприемника. Монета со звоном провалилась внутрь механизма.

Я лихорадочно закрутил тугой диск, набирая домашний номер заместителя областного прокурора.

Гудки. Один. Половина второго.

Трубку сорвали с рычага мгновенно, словно человек сидел прямо рядом с аппаратом, не сводя с него напряженных глаз.

– Алло! Альберт?! – раздался хриплый, звенящий от запредельного напряжения голос Бориса Аркадьевича Митрошина. – Где Алина?! Почему она не с тобой?!

– Ее забрал Нечаев, – мой голос был абсолютно мертвым. Эмоции выгорели дотла, оставив только кристально чистую, ледяную ярость. – Полчаса назад. Принес официальную повестку на ночной допрос. Увезли в Управление.

– Этот ублюдок! – в трубке раздался страшный грохот, словно Митрошин снес кулаком настольную лампу. Его голос сорвался на рык разъяренного медведя. – Дежурный по их Управлению уже десять минут нагло врет мне по спецсвязи, что санкции на ее задержание нет и никого к ним не привозили! Они прячут мою дочь! Ночью! Без ордера!

– Борис Аркадьевич... – попытался я вставить слово.

– Я сотру их в лагерную пыль! – ревел Митрошин, совершенно не слушая меня. Конфликт окончательно перешел красную линию. КГБ грубо нарушило негласные правила номенклатуры, тронув семью высокопоставленного прокурора. – Я прямо сейчас звоню первому секретарю Обкома партии! Я подниму Москву! Жди меня у здания Управления КГБ, Альберт! Мы выбьем эти чертовы двери вместе!

В трубке зазвучали короткие, отрывистые гудки. Митрошин бросился в открытый бой, используя весь свой колоссальный административный ресурс.

Я медленно повесил тяжелую карболитовую трубку на рычаг автомата.

Пока я с упоением играл в высокую геополитику с Шафировым, выстраивая сложные многоходовочки с министром МВД, полковник КГБ сделал свой подлый, расчетливый ход на земле. Он безжалостно ударил в мое самое слабое место.

В эту секунду я окончательно перестал быть расчетливым, холодным менеджером из двадцать первого века. Я перестал думать о секретных счетах в швейцарском банке и теплой жизни в Мюнхене.

Я стал свирепым хищником, у которого отняли его семью.

– Вы совершили фатальную, предсмертную ошибку, Нечаев, – прошептал я в промерзшее, покрытое густым инеем стекло телефонной будки. – Вы перешли черту. И теперь я сожгу вас дотла. Вас всех.

Я натянул воротник пиджака, совершенно не обращая внимания на лютый мороз, и быстрым, безжалостным шагом направился в сторону серого, мрачного здания областного управления КГБ. Межведомственная война закончилась. Началась кровавая бойня без правил

Глава 4: Ответный удар

Я вычеркивал фамилии из списка так, будто резал по живому. Ритм простой: имя – факт – мотив – зацепка. Радиозавод, левак, бухгалтерия, склад. И каждый раз одно и то же: наверху жадность, внизу страх. Мой страх я давно обменял на расчёт.

Телефон взвизгнул, как сирена.

– Слушаю.

– Альберт Анатольевич… – Смирнов говорил так, будто боялся, что его слушают прямо сейчас. – Алину Львовну забрали.

Карандаш хрустнул. Я даже не заметил, когда сжал пальцы.

– Кто. Куда. Когда.

– Десять минут назад. От университета. Чёрная «Волга», трое в штатском, корочки. Поехали в сторону Управления. В следственный отдел.

КГБ. Они взяли не меня – мою жену. Это не ошибка, не эксцесс исполнителя. Это ход. Грубый, демонстративный. Сигнал: «Мы можем трогать твоё». И этим сигналом они сами подписали себе приговор.

– Смирнов, забудь разговор. Сиди тихо. Если тебя спросят – ты сегодня меня не видел.

Я положил трубку и несколько секунд просто смотрел в столешницу. Внутри поднималась не ярость – холод. Такой, от которого не трясёт. Такой, который делает движения точными.

Алина. Я когда-то придумал её как удобную крышу: дочь прокурора – это пропуск в нужные кабинеты и кислород в межведомственной войне. А потом она стала человеком. Живым. С моим домом, моим котом, моей привычкой возвращаться туда, где ждут.

Я крутанул диск.

– Борис Аркадьевич, – сказал я без предисловий. – Алину забрали сотрудники КГБ. Везут в следственный отдел УКГБ.

На том конце не ответили сразу. Я слышал только короткое, тяжёлое дыхание. Затем голос, уже без прокурорской мягкости.

– Кто ведёт?

– Полковник Нечаев. Старший следователь. Идёт ва-банк.

– Сволочь… – что-то глухо ударило. Кулак по столу. – Я им сейчас устрою прокурорский надзор такой, что они неделю отмываться не смогут. Ты где?

– Через пятнадцать минут буду у входа. Вам нужно одно: чтобы дежурный по Управлению не смог сказать «не знаю». Пусть дежурный внесет вас в журнал. Пусть почувствуют, что за Алину спросили сверху.

– Понял. Я выхожу на первого секретаря и на начальника Управления. Езжай.

Второй звонок – Мамонтову.

– Товарищ генерал, Контора забрала мою жену.

– Чапыра… – голос Мамонтова был глухим. – Не дёргайся. Там стены толстые.

– Толстые стены не лечат то, что делают в закрытых комнатах, – ответил я спокойно. – Мне нужна группа. Два РАФика с людьми в штатском. Встанут в двух кварталах. Я зайду один. Если через сорок минут не выйду – поднимаете скандал на уровне прокуратуры и Управления МВД. Один человек должен быть у телефона, чтобы подтвердить мои полномочия, если потребуется.

Тишина длилась ровно столько, сколько нужно мужчине, чтобы принять решение, которое ему не нравится.

– Будет, – коротко сказал Мамонтов. – Но ты понимаешь, во что лезешь?

– Я уже внутри, – ответил я и повесил трубку.

Сейф открылся мягко. Макаров лёг в ладонь, как продолжение мысли. Патрон в патронник – сухой щелчок. Убрал оружие в наплечную кобуру, накинул пиджак и вышел, не запирая кабинет.

УАЗ рванул с места. Я давил на газ так, будто каждая секунда – это ещё один вопрос, который задают Алине в комнате без окон. В голове не было паники. Только схема: вход – коридор – допросная – выход. И отдельной строкой – что я скажу полковнику Нечаеву, когда увижу его глаза.

Серое здание УКГБ выросло из темноты, как бетонный гроб. Я припарковался так, чтобы не тратить время на разворот, и пошёл к входу.

Дежурный офицер поднялся, перекрывая проход.

– Гражданин, куда?

Я показал красные корочки МВД ровно на секунду – чтобы успел прочитать фамилию и не успел придумать отказ.

– Старший лейтенант Чапыра. Мне нужна гражданка Митрошина-Чапыра. Я её муж. Ночью. Срочно.

– У нас сейчас... – он сглотнул. – Следственные действия.

– Заместитель прокурора Митрошин уже звонит вашему начальнику, – сказал я тише. – Если вы ещё раз встанете у меня на пути, объясняться с ним будете лично.

Я сделал шаг вперёд – и не остановился.Дежурный всё-таки пошёл следом. Не остановил – проводил. Разница принципиальная: он уже понял, что перекрыть дорогу дороже, чем пропустить. Это первый маленький результат. В здании КГБ всё работает на страхе, и когда ты не выказываешь его ни грамма, система на секунду теряет ориентацию.

Коридор второго этажа пах дешёвым табаком, хлоркой и той особой казённой сыростью, которую не выветривает никакой ремонт. Тусклые лампы в плафонах. Крашеные в серо-зелёный стены. Двери с номерами без табличек.

Четыре. Вот она.

Я не стал стучать. Толкнул дверь и вошёл.

Допросная была точь-в-точь такой, какой я её представлял: стол, два стула, голая лампа на шнуре, зарешеченное окно под потолком. Никакого театра – рабочее место по сломке людей. Алина сидела на жёстком стуле, прижав руки к животу. На запястье правой руки – красный след от жёсткого захвата при конвоировании. Глаза сухие, но взгляд потухший: она уже прошла первый этап, когда страх острый, и перешла в оцепенение.

Напротив неё, положив локти на стол и сцепив пальцы в замок, сидел полковник Нечаев. В свете лампы его лицо казалось вырезанным из серого камня. Тот самый человек, которого я час назад вогнал в ступор блефом про директиву Щелокова – и который отыгрался, дождавшись моего ухода. Умный, осторожный, злопамятный.

Он поднял глаза. Узнал меня мгновенно.

– Чапыра. – Его голос был совершенно ровным, почти скучным. Так говорят люди, которые привыкли, что время работает на них. – Интересно. Значит, пришёл сам.

Я закрыл за собой дверь. Прошёл к столу медленно, без суеты. Остановился так, чтобы видеть и его, и Алину одновременно.

– Борис Аркадьевич, – тихо сказал я, не спуская глаз с полковника. – Идёт к выходу, вас ждёт.

Алина вздрогнула. Посмотрела на меня так, будто не верила, что я здесь. Потом встала – резко, почти опрокинув стул.

– Сидеть, – бросил Нечаев, не повышая голоса.

Алина замерла. Она слишком хорошо усвоила, что в этих стенах такие голоса не перебивают.

– Она уходит, – сказал я.

– Нет. – Нечаев откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с интересом исследователя. – Она – свидетель по делу. У меня есть основания. И у меня есть время на допрос. А ты, Чапыра, сейчас находишься в здании УКГБ без приглашения. Это само по себе повод, за это тоже можно спросить.

– Я муж свидетеля. Прокурор Митрошин – её отец. Он сейчас разговаривает с вашим начальником Управления.

Нечаев едва заметно дрогнул. Один раз – в уголке правого глаза. Он это контролировал, но я заметил. Значит, звонок уже прошёл. Значит, Борис Аркадьевич сделал своё дело, и где-то в этом здании сейчас тихо паникует начальник Управления, не знающий, как выйти из ситуации без потерь.

– Митрошин не надел погоны, чтобы лезть в следственные действия КГБ, – отчеканил полковник. – У нас есть показания. Мы разрабатываем твоих контрагентов по делу о валютных операциях. Она может знать. Она обязана ответить на вопросы.

– Она ничего не знает.

– Это мне решать.

– Нет, – я положил руки на стол и наклонился так, чтобы между нами было полметра. Не агрессия. Близость. Та, которая давит без слов. – Это решает прокурор. Не ты, полковник. Ты – следователь. Ты работаешь в рамках. И эти рамки сейчас уже трещат: ты взял жену сотрудника МВД без санкции прокурора по делу, где она не фигурант. Это не следственное действие – это заложница. И ты это знаешь.

Нечаев смотрел на меня долго. Изучал. Он был профессионалом – лучшим в своём роде. Именно поэтому я знал: сейчас он не злится, он просчитывает. Сколько у меня реального прикрытия. Насколько далеко зашёл Митрошин. Во что ему лично обойдётся упрямство.

– Ты очень уверен в себе для человека, у которого нет ничего, кроме тестя-прокурора и борзости.

– У меня есть папка с материалами, – сказал я ровно. – Ты знаешь, о какой. Ты знаешь, чьи там подписи. Ты умный человек, полковник: ты понимаешь, что если я не выйду отсюда вместе с Алиной, эта папка уйдёт не в МВД – в ЦК. Напрямую. Минуя всю местную вертикаль. И тогда вопрос будет не в том, кто прав, а в том, кто окажется удобным козлом отпущения.

Нечаев не двигался.

– Это угроза офицеру государственной безопасности.

– Это арифметика, – ответил я. – Считай сам.

Секунда. Две. Три.

В коридоре послышались шаги – быстрые, не по регламенту. Чей-то голос вполголоса через дверь: «Товарищ полковник, звонит начальник Управления…»

Нечаев закрыл глаза на долю секунды. Этот жест я запомню. Именно так выглядит человек, который проиграл раунд и уже знает об этом, но ещё не произнёс это вслух.

Он встал. Одёрнул пиджак. Посмотрел на Алину холодным, незамутнённым взглядом.

– Можете идти, гражданка Митрошина-Чапыра. До следующей повестки, – произнёс он с интонацией человека, который подчёркивает: это не конец, это пауза.

– Следующей не будет, – сказал я.

– Это мы ещё посмотрим.

Я взял Алину за руку. Её пальцы были ледяными. Она шла рядом, не произнося ни слова, только крепче сжимая мою ладонь – с каждым шагом сильнее, как будто боялась, что я исчезну.

На выходе из допросной я остановился и обернулся.

– Ещё одно, полковник. – Нечаев смотрел мне в спину. Я говорил тихо, только для него. – Ты умный. Не делай больше таких ходов. Следующий раз я приду не один и не с папкой.

Он ничего не ответил. Он был слишком профессионален для пустых слов. Но я видел в его глазах то, что мне было нужно: он запомнил. И он начал бояться – не шума, не скандала, а именно меня.

Мы вышли в коридор. Я не оглядывался.

Ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина. Резкий, мартовский, с привкусом мокрого асфальта. Я вдохнул его полной грудью и только тогда почувствовал, как разжались мышцы между лопатками. Напряжение не ушло – просто сменило форму. Из острого стало тянущим.

Алина шла рядом, всё ещё держась за мою руку. Она не говорила ни слова. Это было правильно: иногда молчание – единственная честная реакция на то, что только что произошло.

У входа топтался один из людей Мамонтова – молодой, в штатском, с характерной стойкой человека, привыкшего ждать в темноте. Он встретил меня взглядом, я мотнул головой: всё. Он кивнул и растворился в ночи.

РАФик стоял за углом. Двигатель тихо урчал на холостых.

– Сядь внутрь, – сказал я Алине.

Она остановилась.

– Альберт…

– Сядь. Я сейчас.

Она посмотрела на меня – долго, внимательно, как будто видела первый раз. Потом молча открыла дверь и залезла в салон.

Я вернулся к входу в здание УКГБ.

Дежурный офицер снова встал при моём появлении – теперь уже с другим выражением лица. Не «запрет», а «осторожность». Разница тонкая, но важная. Он меня пропустил однажды и теперь нёс за это ответственность.

– Мне нужен полковник Нечаев, – сказал я.

– Товарищ полковник занят…

– Передайте. Буквально. Слово в слово.

Я говорил тихо. Мне не нужна была аудитория.

– Скажите ему: старший лейтенант Чапыра объявляет официальное уведомление о нарушении следственного регламента. Задержание гражданки Митрошиной-Чапыры без санкции прокурора будет отражено в рапорте на имя начальника УКГБ и в надзорном представлении Митрошина в областную прокуратуру. Отдельно – в докладной записке по линии МВД. Всё это завтра утром ляжет на столы. Если у полковника Нечаева есть профессиональные возражения – пусть оформит их письменно, с печатью и подписью. Я подожду.

Дежурный смотрел на меня, как на человека, который пришёл в горящий дом за шляпой.

– Вы… серьёзно?

– Запишите. Слово в слово. И проследите, чтобы полковник получил сообщение сегодня ночью.

Я развернулся и пошёл к РАФику.

Это был рассчитанный ход. Физический прорыв в допросную – это эмоция, это давление, это сигнал «я не боюсь». Но одной эмоции мало. Нечаев – профессионал, он умеет работать с эмоциями. Бумага – другое. Бумага означает: я не разовый псих, я строю дело. Я создаю документальный след, который в нужный момент становится оружием. В советской системе бумага с печатью опаснее любого пистолета.

Я сел в РАФик рядом с водителем. Обернулся.

Алина смотрела на меня с заднего сиденья. В полумраке салона её лицо было бледным, но глаза – живыми. Уже живыми.

– Ты вернулся, – сказала она. Не вопрос – констатация. Как будто проверяла, правда ли это.

– Я всегда возвращаюсь, – ответил я и кивнул водителю: трогай.

Машина мягко сдвинулась с места.

Несколько минут мы ехали молча. Я смотрел в боковое окно на ночной Энск: пустые улицы, жёлтые пятна фонарей, силуэты хрущёвок. Этот город стал мне привычным, как старая куртка – неудобная, но своя.

– Что там было? – тихо спросила Алина. – В папке, о которой ты говорил.

– Материалы.

– Какие материалы?

– Те, которых достаточно.

Она помолчала.

– Ты блефовал?

Я не ответил сразу. Это само по себе было ответом – но не тем, который она ожидала.

– Частично, – сказал я наконец. – Но они этого не знали. И теперь не узнают.

Алина смотрела в окно.

– Они отпустили меня не из-за папки, – произнесла она негромко. – Отпустили, потому что ты пришёл. Лично.

Я не стал ни подтверждать, ни опровергать.

РАФик остановился у двора с кирпичной пятиэтажкой. Я вышел первым, огляделся по привычке – чисто – и открыл Алине дверь.

– Сегодня ночуешь у отца, – сказал я.

– А ты?

– У меня ещё есть дела.

Это была правда. После того, что случилось, мне нужно было встретиться с Мамонтовым лично – не по телефону. Нечаев не успокоится. Он проиграл раунд, но он – полковник КГБ, у него есть терпение и ресурсы. Это значит, что я только что перешёл из состояния «следователь под давлением» в состояние «цель с приоритетом». Мне нужна была крепкая позиция ещё до утра.

Я проводил Алину до подъезда. На ступеньках она остановилась и обернулась.

– Альберт.

– Иди, Аля.

– Ты мог не приходить, – сказала она. В её голосе не было упрёка – только что-то другое. Что-то, чему я пока не подобрал названия. – Это было опасно. Для тебя.

– Я знал.

– И всё равно пришёл.

– Иди.

Она смотрела на меня ещё секунду – так смотрят, когда хотят запомнить. Потом кивнула и вошла в подъезд. Дверь закрылась с металлическим щелчком.

Я постоял ещё немного. Улица была пустой. Где-то далеко брехала собака, потом замолчала.

Я достал блокнот и прямо там, под фонарём, на крыле РАФика, написал три фамилии – тех, кому завтра утром уйдут копии надзорного представления. Мамонтов. Митрошин. И третья – человек в обкоме, который был должен мне ещё с дела по торговой базе. Долги в этом времени платили не деньгами, а поступками.

Я убрал блокнот, сел в машину.

– На Огородную, – сказал я водителю. – К Мамонтову.

Мотор взревел, и ночной Энск снова потёк за стеклом – серый, холодный и мой.

Мамонтов открыл дверь сам. Без пижамы, без растрёпанного вида – в рубашке, с папиросой в зубах. Значит, не спал. Значит, ждал.

– Живой, – констатировал он, посторонившись.

– Как видите.

– И она?

– У отца.

Он кивнул, пропустил меня в кабинет и закрыл дверь. Налил в два стакана – не спрашивая. Коньяк был хорошим, армянским, из тех, что не выставляют при гостях.

– Нечаев отпустил? – спросил Мамонтов.

– Отпустил. Но это не капитуляция. Это пауза.

– Я понимаю. – Генерал сел, потёр переносицу. – Ты понимаешь, что ты сделал сегодня? Ты физически вошёл в здание УКГБ и вышел оттуда с их фигурантом. Такого здесь не было никогда.

– Она не фигурант. В этом весь смысл.

– Для тебя – не фигурант. Для них – инструмент давления. – Он посмотрел на меня. – Нечаев не забудет.

– Я на это и рассчитываю.

Мамонтов поднял бровь.

– Объясни.

– Нечаев умный. Умные люди после поражения делают одно из двух: либо удваивают ставки и лезут напролом, либо меняют тактику. Напролом ему сейчас нельзя – Митрошин создал документальный след, и любое новое давление будет выглядеть как месть, а не как следствие. Значит, он будет ждать. Искать другой угол. – Я поставил стакан. – Это даёт мне время.

– Время на что?

– На то, чтобы закрыть его первым.

Мамонтов долго молчал. За окном Энск спал – тихо, без понятия о том, что в нескольких точках города этой ночью решалось, кто кого.

– Ты изменился, Чапыра, – сказал он наконец.

– Все меняются.

– Нет. – Он покачал головой. – Не все. Ты раньше воевал за себя. За позицию. За выход. А сегодня ты полез в здание КГБ за бабой. – Он поднял руку, останавливая мой ответ. – Я не осуждаю. Я говорю: это другой человек.

Я не стал спорить. Он был прав – частично. Я действительно сделал то, что противоречило любой холодной логике выживания. С точки зрения стратегии, правильным ходом было бы дать Митрошину работать по официальным каналам, самому залечь на дно и ждать. Это было бы рационально. Это было бы безопасно.

Но я пришёл.

И я до сих пор не был уверен, что полностью понимаю – почему.

Я попрощался с Мамонтовым в половине третьего. На улице мороз окреп, асфальт блестел тонкой корочкой льда. Я дошёл до своей машины пешком, не торопясь.

И всё равно, уже открывая дверь УАЗа, я остановился.

Достал блокнот. Перечитал три фамилии, написанные час назад под фонарём. Потом написал четвёртую – ту, которую откладывал давно. Человек в Москве. Контакт из прошлой жизни, точнее – из будущей. Номер телефона, который я помнил наизусть и которым никогда не пользовался, потому что каждый раз находил причину подождать.

Сегодня ночью причин больше не было.

Я убрал блокнот и сел за руль.

Утром я узнал от Митрошина, что накануне вечером, за час до того, как я вошёл в здание УКГБ, в следственный отдел поступил запрос из Москвы. Не из МВД. Не из прокуратуры. Из аппарата, который не имел никакого отношения ни к Нечаеву, ни к местному делу о валютных операциях. Запрос касался меня лично. Моего личного дела. Моей биографии. Моих контактов за последние полгода.

Кто-то в Москве интересовался мной ещё до того, как я объявил войну Нечаеву.

И этот кто-то был явно не на его стороне.

Я сидел с этой информацией несколько минут – молча, в пустом кабинете, глядя в окно на утренний Энск. Потом взял блокнот, нашёл четвёртую фамилию и обвёл её кружком.

Партия разворачивалась шире, чем я думал.

Глава 5: Добро от Министра

Шафиров ждал в машине.