Текст книги "Следак 5: Грязная игра (СИ)"

Автор книги: kv23 Иван

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

Я поднял голову.

Алина смотрела на меня из-за ограждения. На ней было то самое светлое пальто. Она не махала руками, не плакала, не кричала. В её огромных глазах не было ни удивления, ни немого вопроса «почему?». Она всё поняла в ту самую секунду, когда увидела, что я иду не к пограничной будке, а обратно. Мой личный судья, который принял решение без присяжных. Она просто смотрела на меня, и в этом взгляде было столько спокойной, несокрушимой веры, что мне на мгновение стало трудно дышать. Моя легитимация. Мой якорь. Моя жена.

Рядом с ней стоял Скворцов в неприметном штатском. Опер, который прыгал под пули генерала ГРУ, не задавая лишних вопросов. Он сунул руки в карманы куртки, перекатил во рту незажженную спичку и довольно хмыкнул, так, чтобы я мог прочитать по губам: – Я так и думал.

Журбина смахнула слезу, отвернувшись в сторону. Мамонтова здесь не было, но его телеграмма – «Ждём» – была самой прочной гарантией того, что у меня за спиной стоит настоящая силовая структура.

Я аккуратно поставил Марту на землю. Встал в полный рост, привычным движением одернул полы драпового пальто, стряхивая с него остатки своих европейских иллюзий.

Я подошел к турникету. Они смотрели на меня – мой маленький, неформальный совет директоров.

– Я никуда не еду, – сказал я просто, будничным тоном. Без пафоса, без лишнего надрыва, без театральных пауз. Так констатируют железобетонные факты на совещании учредителей. – Здесь и будем строить.

Клара, всё это время сжимавшая ридикюль так, словно готовилась отбиваться им от контролеров, часто заморгала. На её лице отразилось полное, искреннее недоумение честной советской женщины.

– Что... строить? – растерянно переспросила она, переводя взгляд с меня на Алину. – Дом, Альберт? Ты решил строить дачу?

Я усмехнулся. Широко, искренне, впервые за очень долгое время.

– Корпорацию, Клара.

Она нахмурилась еще сильнее. Слово было чужеродным, западным, пугающим.

– Какую еще корпорацию? Это же... это же что-то капиталистическое?

– Нашу, – я посмотрел на Алину, и она ответила мне легкой, понимающей улыбкой. – Свою собственную. А с деталями разберёмся по ходу дела.

Лайнер за панорамным окном дал второй, прощальный гудок. Рев разорвал воздух над гаванью. Белая громадина медленно, тяжело отваливала от пирса, вспенивая винтами черную воду, увозя с собой пустую каюту первого класса, мой неиспользованный билет и безопасную жизнь европейского топ-менеджера.

Он уходил без меня. И я не почувствовал по этому поводу ни единой капли сожаления.

Мы вышли на площадь.

Одесса лежала впереди – шумная, грязная, пахнущая морем и жареной рыбой. За ней – тысяча километров до Энска. За Энском – Москва. За Москвой – четырнадцать лет до обвала огромной империи, в которые можно уложить абсолютно всё.

Я шёл по советскому асфальту. Чемодан в правой руке. Во внутреннем кармане, там, где час назад лежала пачка немецких конвертов, – осталась только фотография из ЗАГСа. Шесть на девять. Чёрно-белая. Единственный документ, который я не порвал.

Я смотрел на выцветшие кумачовые транспаранты на здании вокзала, на высокое, затянутое легкой дымкой советское небо 1977 года, на людей вокруг – суетливых, зажатых в тиски бюрократии, абсурдных законов и тотального дефицита.

Я стоял в стране, где частный бизнес был уголовным преступлением, где инициатива наказывалась, а система методично пережёвывала любого, кто пытался высунуться.

Но я знал, как устроена эта машина – изнутри, снизу, сверху. Я знал, какие шестерёнки заржавеют первыми и через какие щели побежит масло. Я не собирался ломать Систему. Ломают идеалисты. Я собирался её приватизировать. Задолго до того, как кто-нибудь вообще придумает в этой стране такое слово.

У меня больше не было мюнхенского адреса, не было спасательного круга и не было иллюзий. Но у меня были те, кто не отвернулся и не сдал меня, когда за мной пришли ночью с обыском. У меня были мозги, закаленные в двух совершенно разных эпохах. У меня была мощная протекция в МВД. И у меня был скрытый стартовый капитал, надежно вшитый в подошвы.

Я думал не о том, что потерял. Я думал о том, с чего начну в понедельник.

Эмоция, которая стояла внутри – плотная, горячая, вибрирующая под рёбрами, – не была ни грустью, ни меланхолией, ни облегчением.

Это был азарт. Чистый, хищный, первобытный азарт. Тот самый, который я чувствовал, когда входил в кабинет на первый допрос, когда блефовал перед КГБ, когда забирал контрольный пакет акций у судьбы.

Игра только начиналась.