Текст книги "Системный Лорд: Майкл (СИ)"

Автор книги: Komandarm12

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 64 страниц)

Глава 12

Гора Шаен.

– И зачем ты нас тут собрал Даниэль? – Спросил своего друга полковник О’Нилл.

– Доктор Джексон убедил меня что это очень важно. – Сказал Хаммонд сидя в кресле, которое было ближайшим к проектору.

– А, если это важно, то ладно… И о чем будет тема?

– Майкл. – Коротко ответил Джексон, который кажется постарел лет на десять, не было отличительной веселости, неуклюжести, он больше сейчас напоминал камикадзе что собирается бросится на американский авианосец.

– И что он опять сделал?

– Заставил нас убить Ра. – Коротко ответил Джексон. От этого сразу же подобрались все. – Вполне возможно, что вся история о том, что Майкл сбежал с Чулака в теле Ковальского ложь, и он контролировал так или иначе всю эпопею со Звездными Вратами. Я понимаю, я человек который сказал, что пирамиды это посадочные площадки кораблей гоа’улдов, что если честно сродни бредням уфологии… Но я оказался прав, я проверил все несколько раз, используя допуск что мне дало правительство.

– Продолжай Даниель, ты с каждой фразой начинаешь меня пугать, учитывая, что речь идет о Майкле.

Тут ученый подобрался, и начал рассказывать. Перейдя вновь на беззаботную форму повествование.

– Что нам известно о Майкле? Что он неимоверно древний гоа’улд, возможно из Второй Династии буквально возможно он ровесник Ра. Но вот еще что, он склонен к частой смене имен, и обычно за каждым именем что-то стоит, помните ту женщину на планете Азгардов? Она была бывшим носителем слуги Системного Лорда Мардука, а самой женщине точнее её телу пара тысяч лет. Так вот, Мардук был ашраком – наемным убийцей на службе у Ра. За достойную службу он получил титул Системного Лорда, он был неимоверно жесток… Однако потом он исчез, и гоа’улд той женщины, стал служить другим гоа’улдам. Сам недолго правил, но в итоге попал в ловушку на той планете. Создателем же ашраков как отдельную подготовленную группы убийц является Селкет – известный нам как Майкл. И Селкет длительное время был личным помощником Ра, пока не вызвал его недовольство и не остался на Земле где помогал первым фараонам. Еще несколько имен известных нам – Майкл, он же архангел Михаил, тот, кто поведет войска Небес на войну со злом. Нъярлахотеп – существо из мифов, известный как мудрейших из Древних, он уже предпринимал попытку повести людей против гоа’улдов. Двадцатые года, как раз тогда мы откопали врата. За сто лет до этого Наполеон Бонапарт зачем-то пришел в Египет. И еще в трех мировых религиях есть указания на то что однажды появится существо что поведет всех на великую битву… Ребята, мне и самому страшно это говорить, но кажется Майкл сделал из Земли собственную армию. И ему честно сказать плевать что мы сделаем дальше, ему важно, что мы можем в случае чего мобилизовать до 100 миллионов солдат и отправить их завоевывать галактику. Конечно я сейчас звучу как лютый конспиролог… Но у меня есть некоторые предположения. Одним из важнейших факторов является то что Майкл передал Ковальскому ленточное устройство что раньше принадлежало Мардуку. Возможно он стоит за его… Исчезновением. Так вот, какие у меня доказательства. Сет, Сехмет, Изида, Осирис и Хатор. Все это имена бывших Системных Лордов, которые чем-то прогневили Ра. Их всех Майкл упомянул как тех, кого победил… Так вот, у меня есть доказательства что это либо не так, либо искаженно.

– Какие? – Спросил генерал Хаммонд.

Шелкнул пульт, и на них всех смотрел довольно красивый мужчина с бородой.

– Это Сет Фарго – лидер одной из сект, он примечателен вот чем. Два боевых вертолета подлетели к резиденции его секты, и из них высадился десант. Строения секты были взяты штурмом, и Сет, один мужчина и одна девушка были увезены в неизвестное направление. Позже из опросов других сектантов было установлено, что у Сета светились глаза и у него была перчатка с помощью которой он мог убивать, а также он скрывал трупы с помощью каких-то змей. В канализации были обнаружены психотропные вещества, так что следователи все списали на наркотики. Но в этой истории есть несколько переменных. Сет – использовал ту же символику что на протяжении тысяч лет использовали культы Сета, которые оставляли за собой кровавый след по всей истории. А также личность второго мужчины… Он подделка. Все каждый байт информации о нем подделка. Неофициально, следователи считают, что все из-за отца девочки, так как в графе отец стоит «неизвестен». Я же считаю, что это Майкл, не знаю то ли он вытащил Сета для служения себе или же избавился от конкурента. Хотя Сет по уровню интеллекта проигрывает Майклу. Важно не это… Он на Земле, и его союзники… Это земляне.

– Доктор Джексон у вас есть куда более предметные доказательства? – Сразу же подобрался генерал Хаммонд.

– Только косвенные. Почему его охрана постоянно ходит в шлемах которые искажают голос? Может он опасается открывать эту карту раньше времени… Не знаю. Его глубокие познания в современной политике, военном деле и истории. Конечно можно сказать что он взял все это у Ковальского… Но вам не кажется это просто оправданием? Ладно, еще его необычная лояльность нам… По сути он ведет себя очень сдержанно, и потакает нашим капризам, когда мы его используем в тех случаях, когда не можем сами справится. По рассказам Тилка, столь Древний Гоа’улд, должен был запытать нас до смерти перед тем как спросить зачем мы пришли. Тот же Ра, но нет он очень и очень сдержан, конечно это опять же можно объяснить особенностями характера Майкла. Но… Мне постоянно кажется странным, все планеты что мы посещали, объективно говоря они гораздо слабее нас, но почему-то раз за разом, когда гоа’улды прибывали на нашу планету они улетали. Даже когда Сокар решил уничтожить нас чумой, он не смог этого сделать. Почему? Возможно, нам повезло, но мне почему-то кажется, что за этим стоит тень Нъярлахотепа. Да, возможно я сошел с ума и перемудрил и все это действительно совпадения. Но сами скажите, если Майкл однажды объявится на своем корабле, и объявит себя тем, кто он есть, и предложит людям битву за свой вид… Сколько миллионов он соберет? А я ведь убежден он уже на нашей планете, и его агенты действуют на ней… Боже, да у него, наверное, семьи целыми поколениями служат ему. Поколениями.

– Это конечно хорошо, но что ты сказал о том, что возможно вся наша эпопея с Ра была подстроена им?

– Каков шанс, что мы активируем врата в тот момент, когда Ра соберется посетить одну из своих колоний? А Ра враг Майкла это он сказал очень четко. То есть в тот момент, когда мы открываем врата Ра появляется на своей территории и узнает о нас. Мы вступаем в конфликт. И убиваем его, Системные Лорды же начинают сражаться за титул верховного лорда, весь тысячелетний баланс нарушился в раз… Одной смертью. А ведь Ра еще не взял слишком крупных сил с собой. Как могло все столько раз совпасть?

– Хм, в этом есть определенный смысл, но опять же только определенный, Майкл конечно умен, но в таком случае зачем ему представать перед нами?

– Сценарий Нъярлахотепа – предупреждение. По-моему, его не устраивает как других гоа’улдов тираническая власть, он хочет играть в какую-то свою игру, и похоже целью тут не власть, если бы его целью была власть, он бы давно был правителем Земли. И как раз именно это нам предстоит понять.

***

Неизвестная планета.

– Гаршау, нам донесли, сведения подтвердились… На Апофиза напал Селкет, он жив. – Сказал мужчина обращаясь к женщине.

– Невозможно. – Ответила Высшая Консул Совета Ток’Ра. – Ра должен был убить его. Откуда пришли сведения.

– Апофиз уверен, что недавнее нападение на Чулак совершил как раз Селкет, нападающие вывесили над его дворцом большое полотнище с изображением хвоста скорпиона на нем, до этого у одного из слуг Апофиза пропал корабль, да и сам слуга пропал вместе со своим гарнизоном, не наше ни расследование Апофиза не дало ничего. Также недавно исчезли еще два корабля, которые патрулировали границы его владений. Они уничтожены с использованием термоядерных боеголовок.

– Хм, это имеет смысл… Но это точно Селкет, а не тот кто решил прикрыться именем мертвеца? – Спросила вновь лидер Ток’Ра.

– Должен сказать… Что тебе не кажется, что Ра умер слишком вовремя. По сути кто-то реализовал наш план, могущественный Системный Лорд пал, он больше не взойдет. Его армию разобрали слуги и в галактике установилась постоянная война. Ведь он как раз также действовал.

– Что говорят наши старейшины, что говорит Селмак? – Все же Гаршау ценила мнения настолько прославленных героев Восстания.

– Он сказал, что Эгерия всегда боялась Селкета, такое чувство что его не интересовало ничего в этом мире, он не особенно ценил власть над землями, он ценил власть над историей. Ему нравилось, когда мановением его руки, и одним убийством менялись целые истории. Потом целое тысячелетие вычищали его убийц, ему нравилось устанавливать в сознания жертв различные приказы на уровне сознания и при условном сигнале даже самый верный выполнял свою задачу. Зетарки это упрощенный версия того что он делал, Зетарки программируют только на убийство. Но то что творил Селкет было по-настоящему страшно. Две личности, живущие в одном сознании никак не связанные друг с другом, они бы смогли пройти любые проверки, даже наш сканер зетарков, воспоминания не затерялись бы… А… Мы знаем весь процесс крайне фрагментарно, мы не представляем, как вылечить зетарка так как живые они не сдаются, а с куда совершенным промыванием мозгов мы еще не встречались. Угроза реальна.

– В таком случае мы должны сосредоточится на поиске Селкет, а в случае чего донести до остальных Системных Лордов информацию о том что он вернулся и поводка в лице Ра у него нет, думаю они помнят как он убивал их коллег по приказу Ра. Его боялся Апофиз, а это о чем-то да говорит.

– Думаю тогда сила Апофиза не так были сильны, а вот то что Селкет не особенно любил Сокар за пять неудачных покушений это верное. Слишком личные счеты, Сокар будет искать его, перевернет галактику. Так как и у Селкет есть к нему много счетов.

– Но пока он сосредоточился на Апофизе. – Сказала Гаршау.

– Не думаю, что это существенно. Он привлекает вниманием, мне не до конца понятны его планы и стремления… Если честно вообще не понятны. Но это из-за недостатка информации по факту у нас только истории многотысячелетеней давности и одно свидетельство возращения древнего Лорда Систем. Может это мистификация и интрига кого-то из Системных Лордов, того же Баст.

– Это вполне возможно, однако у меня плохие предчувствия, очень плохие.

– В таком случае нужно найти убийц Ра, что бы подробно их расспросить об этом. Возможно мы сможем выйти на след Селкета, или того, кто притворяется Селкетом.

– Убийца Ра – это полковник Джек О’Нилл, он с Тау’Ри. – Сразу же ответил помощник. – Есть сведения что он пытается убить Апофиза, за то, что в жену его друга доктора Джексона, используют как хозяина Амунет. На его сторону перешел и Первый Воин Апофиза – Тилк с Чулака, в их отряде есть еще и женщина по имени Саманта Картер, но она пока ничем не выделяется. Разве что она член команды, которая уже несколько раз столкнулась с войсками Апофизом и нанесла ему колоссальный урон.

– В таком случае мы должны их найти.

– Приказ будет исполнен.

***

Концентрационный лагерь.

Скелет под номером шестьсот восемь медленно приподнял голову и открыл глаза. Он не понимал, забытье это или просто сон. Здесь между ними особой разницы не было. И то, и другое означало погружение в глубинные трясины, из которых, казалось, уже ни за что не выбраться наверх: голод и изнеможение давно уже сделали свое дело.

Шестьсот восьмой лежал и настороженно прислушивался. Это было старое лагерное правило; никто не мог знать, с какой стороны надвигается опасность, но пока ты замер, всегда есть шанс, что тебя не заметят или примут за мертвого. Простой закон природы, по которому живет любая букашка.

Он не услышал ничего подозрительного. Перед ним – полусонные охранники на башнях с пулеметами, сзади него – тоже все спокойно. Он осторожно повернул голову и оглянулся.

Концлагерь Берхерн мирно дремал под солнцем. Большой плац для переклички, который эсэсовцы в шутку называли «танцплощадкой», был пуст. Только на мощных деревянных сваях-крестах висели четверо с завязанными за спиной вывернутыми руками. Их так высоко подвесили на веревках, что ноги не касались земли. Два кочегара крематория забавлялись, кидая в них из окна кусочками угля. Но ни один из четырех вот уже полчаса не подавал признаков жизни.

Бараки трудового лагеря выглядели безлюдными. Внешние коммандос еще не вернулись. По улице сновало только несколько дневальных. Слева, у больших входных ворот, перед бункером для штрафников сидел, потягивая кофе, шарфюрер СС Бройер. Ему специально поставили на солнце круглый столик и плетеное кресло. Весной 1945 года хороший кофе в зернах был редкостью.

Только что Бройер удушил двух евреев, которых шесть недель гноили в бункере. Пожилой еврей его просто раздражал, а тот, что помоложе, оказался упорнее – он еще довольно долго брыкался и кряхтел. Бройер посчитал свой поступок филантропическим деянием, заслуживающим компенсации. Дежурный передал ему к кофе еще тарелку с пирожными «баба». Бройер ел медленно, с удовольствием. Больше всего он любил изюм без косточек, которым обильно было нашпиговано тесто. Вяло усмехнувшись, Бройер прислушался к угасавшим звукам лагерного оркестра, который репетировал за садами. Звучали «Розы с юга», любимый вальс коменданта лагеря оберштурмбанфюрера Нойбауэра.

Шестьсот восьмой находился на противоположной стороне лагеря, у деревянных бараков – от большого трудового лагеря их отделял забор из колючей проволоки. Эти бараки называли Малым лагерем. Здесь держали узников, которые настолько ослабели, что не могли больше работать. Они попадали туда, чтобы умереть. Поэтому бараки всегда были переполнены. Нередко умирающие лежали друг на друге даже в коридорах или же издыхали под открытым небом. В концлагере Берхерн не было газовых камер, что являлось предметом особой гордости коменданта. Он с радостью подчеркивал, что в Берхерне люди умирают естественной смертью.

Официально Малый лагерь назывался щадящим отделением. Однако лишь немногие узники находили в себе силы, чтобы продержаться в этом «щадящем» режиме более одной-двух недель. Такая немногочисленная, но упорная группа обитала в двадцать втором бараке. С некоторой долей мрачного юмора они называли себя ветеранами. Шестьсот восьмой был в их числе. Четыре месяца назад его доставили в Малый лагерь, и ему самому казалось чудом, что он все еще жив.

Черный дым тянулся над крематорием. Ветер гнал его в направлении лагеря, и клубы медленно опускались над бараками. Они пахли чем-то жирным и сладковатым, вызывая тошноту. Даже после десяти лет пребывания в лагере Шестьсот восьмой так и не сумел привыкнуть к этому запаху. Сегодня в этих клубах дыма среди прочих был и прах двух ветеранов – часовщика Яна Сибельского и университетского профессора Йоеля Буксбаума. Оба умерли в двадцать втором бараке. У Буксбаума не было трех пальцев на руке, семнадцати зубов, ногтей пальцев на ногах и части полового члена. Всего этого он лишился в ходе «перевоспитания в полезного человека». На культурных вечерах в казарме СС идея насчет полового члена вызывала дикий хохот. Она пришла в голову недавно прибывшему в лагерь шарфюреру Гюнтеру Штейнбреннеру. Просто, как все великие затеи, укол высокопроцентной соляной кислотой – вот и все. В результате Штейнбреннер сразу снискал себе уважение коллег.

Мартовский послеобеденный час оказался мягким, пригревало ласковое солнышко, но Шестьсот восьмой никак не мог согреться, хотя кроме собственных на нем были вещи трех других – куртка Йозефа Бухера, пальто старьевщика Лебенталя и драный свитер Йоеля Буксбаума, который удалось перехватить в бараке, прежде чем забрали труп. Но когда рост метр семьдесят восемь, а вес – менее семидесяти фунтов, не согревают и самые теплые меха.

Шестьсот восьмой имел право полежать под солнцем еще полчаса. Потом надо вернуться в барак, чтобы уступить взятые «напрокат» вещи вместе с собственной курткой тому, кто дожидался своей очереди. Такая была договоренность между ветеранами. С окончанием холодов некоторые в этом больше не нуждались. Они были настолько измождены, что после страданий зимой желали только одного – спокойно умереть в бараках. Но старший по команде Бергер следил за тем, чтобы теперь каждый, кто еще мог ползать, хоть некоторое время провел на свежем воздухе. Следующим шел Вестгоф, за ним – Бухер. Лебенталь отказался; у него было более важное дело.

Шестьсот восьмой снова посмотрел назад. Лагерь находился на возвышенности, поэтому сквозь колючую проволоку сейчас видно весь город. Это был древний город со многими храмами и валами, с липовыми аллеями и извилистыми переулками, над лабиринтом крыш возвышались колокольни церквей. На севере расположилась новая часть с более широкими улицами, центральным вокзалом, густонаселенными домами, фабриками, меде– и железоплавильными заводами, на которых работали лагерные коммандос. Дугой извивалась река с отражавшимися в ней мостами и облаками.

Шестьсот восьмой опустил голову. Даже мгновение было тяжело держать ее высоко. Вид дымящихся фабричных труб в долине только обострял чувство голода.

Причем не только в желудке, но и в голове. Желудок на протяжении многих лет был приучен к этому постоянному ощущению, утратив любое другое, кроме непреходящего глухого желания поесть. Голод в мозгу еще страшнее. Он никогда не смягчался, вызывал галлюцинации, терзал человека даже во сне. Так Шестьсот Восьмому потребовалось целых три зимних месяца, чтобы изгнать воспоминание о жареной картошке. Он везде ощущал ее запах, даже в вонючем бараке-сортире. Теперь его преследовали сало и глазунья на сале.

Он бросил взгляд на никелевые часы, которые лежали рядом с ним на земле. Их одолжил Лебенталь. Они были ценным достоянием барака. Поляк Юлий Зельбер, который давно умер, несколько лет тому назад нелегально пронес их в лагерь. Шестьсот восьмому оставалось еще десять минут. Но он решил ползти обратно в барак. Ему не хотелось больше дремать: никогда не знаешь, проснешься или нет. Он еще раз внимательно осмотрел лагерную улицу. Но и теперь ничего не бросилось в глаза, что могло предвещать опасность. Впрочем, он и не думал о ней. Осторожность была скорее привычкой старого лагерного «волка», нежели проявлением настоящего страха. Из-за вспышки дизентерии в Малом лагере был объявлен не очень строгий карантин, поэтому эсэсовцы появлялись здесь довольно редко.

В последнее время был значительно ослаблен контроль. Война все больше давала о себе знать, поэтому части войск СС, которые героически пытали и уничтожали беззащитных узников, были отправлены на фронт. Сейчас, весной 1945 года, в лагере оставалась лишь треть прежней численности войск СС. Внутреннее управление давно почти полностью осуществлялось самими заключенными. В каждом бараке были староста блока и несколько старших по помещениям. Рабочие коммандос подчинялись бригадирам и мастерам, а весь лагерь – лагерным старостам. Причем все они были из числа заключенных. Их действия контролировались начальником лагеря, начальниками блоков и начальниками отрядов. Это были обязательно эсэсовцы.

Поначалу в лагере держали только политических заключенных. Потом с годами из провинции и переполненных тюрем города стали привозить немало уголовных преступников. Эти группы отличались друг от друга цветом матерчатых треугольников, которые кроме номеров нашивались на одежду всех узников. Матерчатые уголки политических заключенных были красного цвета, уголовников – зеленого. Евреи носили еще желтый уголок, поэтому оба треугольника образовывали звезду Давида.

Шестьсот восьмой натянул на спину пальто Лебенталя и куртку Йозефа Бухера и пополз к бараку. Он ощутил большую усталость, чем обычно. Силы его были на исходе, казалось, земля под ним пошла ходуном. Он замер, закрыл глаза и набрал в легкие воздуха, чтобы чуточку передохнуть. В этот момент в городе завыли сирены.

Поначалу их было только две. А вскоре уже гудел весь расположенный внизу город. Сирены выли с крыш и улиц, с башен и фабрик. Город распластался под солнцем, как парализованный зверь, который видит свою надвигающуюся смерть, но не способен от нее убежать. Сирены и паровые свистки пронзали небо, в котором все было тихо.

Шестьсот восьмой мгновенно прижался к земле. При объявлении воздушной тревоги запрещалось выходить из бараков. Он мог бы вскочить и побежать, но для этого требовались силы, а их-то у него не было. К тому же до барака было достаточно далеко, да и какой-нибудь новенький нервный охранник мог открыть по нему огонь. Шестьсот восьмой был похож на человека, замертво рухнувшего на месте. Такое случалось нередко и никого не удивляло. Воздушная тревога ведь продлится недолго. За последние месяцы ее объявляли в городе чуть ли не через день, причем ничего особенного не происходило. Самолеты пролетали мимо: их целью были Ганновер и Берлин.

Завыли и лагерные сирены. Некоторое время спустя – повторная воздушная тревога. Завывание то нарастало, то затихало, словно на гигантских граммофонах со скрежетом раскручивались бракованные пластинки. К городу приближались самолеты. Шестьсот восьмому и это было знакомо, но происходящее по ту сторону колючей проволоки его не касалось. Непосредственным противником был ближайший к нему пулеметчик, который в любой момент мог заметить, что Шестьсот восьмой жив.

Он мучительно вздохнул. Спертый воздух под пальто казался ему черной ватой. Он лежал в очень неглубокой лощине, как в могиле, и постепенно уверовал в то, что это действительно его могила и что он никогда уже не сможет из нее выбраться, что это уже конец, и он останется здесь лежать и умрет наконец-то во власти последней слабости, с которой так долго боролся. Он попробовал было сопротивляться, но все бесполезно; он еще острее ощутил странное смиренное предчувствие, которое распространялось в нем и вне его, словно все вдруг застыло в ожидании —и город, и воздух, и даже свет. Это как в первый момент солнечного затмения, когда в красках угадываются тускнеющий налет свинца и смутное представление о лишенном солнца мертвом мире – пустота, бездыханное ожидание: еще раз пройдет смерть мимо или нет.

А ведь ему была уготована другая судьба, на самом деле он был не человеком, а гоа’улдом, что однажды очнулся в этом теле… Видимо хозяин давно уже смирился со своей судьбой, и его личность банально самоуничтожилась оставив обрывки воспоминаний и образов. Он даже по какой-то причине не мог прейти в другого носителя, это его стало еще больше угнетать, видимо он был самым невезучим из своего рода. Он не может покинуть носителя не понимает почему он оказался тут и… В чем он провинился? Зачем эти люди издеваются над ним… Или же над его хозяином? Эсесовцы говорят, что он еврей, значит недостоин жизни… Для гоа’улда подобные различия были дикими. Эти люди были идиотами. Самыми последними клиническими идиотами… И что самое паршивое, в эсесовцах он видел себя и свой народ. Многие из них также издевались над людьми, пытали их сгнаивая их на наквадаховых рудниках, заставляли биться гладиаторами, отдавали приказ расстреливать джаффа. Раньше он видел эти воспоминания, окрашенные гордостью, за то, что гоа’улды творят с людьми… Сейчас же в нем господствует печаль и стыд. И его самым большим желанием было убить… Убить этих эссесовцев, но даже гоа’улдовская регенерация не позволит ему нанести им хоть какой-то урон, все его силы выпил этот концлагерь, да и он просто боялся смерти. Не просто так он прожил так долго, в этом был смысл… Скоро подойдут войска американцев или англичан, они может быть освободят их… И он сможет жить…

Удар был несильным, но неожиданным. Он последовал с той стороны, которая по сравнению с любыми другими казалась ему наименее вероятной. Шестьсот восьмой ощутил этот удар как толчок прямо в живот глубоко из-под земли. Одновременно на завывание извне наложился высокий металлический стремительно нараставший свист. Он напоминал звуки сирен и вместе с тем резко отличался от них. Шестьсот восьмой не мог понять, что было раньше – удар из-под земли или свист с последующим разрывом. Но он точно знал, что ни того, ни другого раньше при авианалетах не было. Когда же это повторилось еще ближе и сильнее, над и под ним, ему сразу стало ясно, что это такое: самолеты впервые не пролетели мимо. Они бомбили город.

Вновь задрожала земля. Шестьсот восьмому показалось, что подземные резиновые дубинки обрушили на него всю свою мощь. Вдруг он полностью сбросил с себя оцепенение. Смертельная усталость развеялась, как дым в порыве ветра. Каждый толчок из-под земли отзывался в голове. Некоторое время он еще лежал неподвижно, затем приподнял пальто настолько, что смог разглядеть распластавшийся в долине город.

Там, внизу, медленно и игриво представал его взору словно устремленный ввысь вокзал. Он казался почти изящным, его золотой купол парил над деревьями городского парка и растворялся в их тени. Мощные взрывы, казалось, не имели к этому никакого отношения – все развивалось слишком медленно, и грохот зенитки растворялся в этом, как тявканье терьера в раскатистом лае огромного дога. При очередном мощном толчке закачалась одна из колоколен церкви Св. Катарины. Она падала очень плавно, медленно раскалываясь на несколько кусков – словно все происходило в замедленной съемке.

Теперь между домами, как грибы, вздымались фонтаны черного дыма. Шестьсот восьмой все еще не воспринимал, что вокруг творится разрушение. Ему казалось, что там, под ним, резвятся невидимые великаны. В незатронутых бомбами кварталах города, как и прежде, мирно поднимался дым из труб. В реке, как и прежде, отражались облака, а облачка от зенитных залпов окаймляли небо словно подушку, которая лопалась по всем швам, выбрасывая светло-серые пушистые хлопья.

Одна бомба упала далеко за городской чертой в луга, примыкавшие к лагерю. До сознания Шестисот восьмого все еще не доходило чувство страха. Ведь все происходило слишком далеко от того узкого мира, известного только ему одному. Страх можно было испытывать тогда, когда горящей сигаретой прижигают глаза или мошонку; когда тебя неделями морят голодом в бункере, своего рода каменном гробу, в котором нельзя ни стоять, ни лежать; когда тебе отбивают почки на «кобыле»; когда попадаешь в застенок для пыток, что в левом крыле около ворот; когда предстаешь перед Штейнбреннером, Бройером или перед начальником лагеря Вебером. Но даже это все блекнет по сравнению с Малым лагерем, в который он попал. Надо было спешно все забыть, чтобы найти в себе силы для продолжения жизни.

Кроме того, за десять лет существования концлагеря Берхерн пытки превратились в несколько утомительную рутину – даже молодому идеалистически настроенному эсэсовцу со временем становилось скучно мучить скелеты. Когда поступали крепкие, способные на страдания новички, вспыхивал порой старый патриотический дух. Тогда по ночам снова доносилось знакомое завывание, а команды СС были чуточку оживленнее, как после сытного жаркого из свинины с картошкой и краснокочанной капустой.

Внешне все лагеря на территории Германии в военные годы производили вполне гуманное впечатление. В основном в них умерщвляли людей газом, забивали насмерть и расстреливали или заставляли работать до изнеможения, до голодной смерти. То, что в крематории иногда сжигали и живых, объяснялось не столько злым умыслом, сколько переутомлением и тем, что некоторые скелеты уже давно утратили подвижность. Такое случалось и тогда, когда массовая ликвидация помогала быстро подготовить место для новых транспортов. Даже обречение неспособных работать на голодную смерть практиковалось в Берхерне без особых крайностей. В Малом лагере все еще было что есть, и ветераны, такие, как Шестьсот восьмой, даже устанавливали «рекорды» долгожития.

Бомбардировка вдруг закончилась. Только зенитка продолжала стрелять. Шестьсот восьмой выше приподнял пальто, чтобы видеть ближайшую сторожевую башню с пулеметом. На ней никого не было. Он посмотрел направо, потом налево. Но и там на башнях охранников не было видно. Команды СС спрятались в укрытии. Рядом с казармами у них были крепкие бомбоубежища. Шестьсот восьмой отбросил пальто и пополз в сторону колючей проволоки. Опираясь на локти, он стал разглядывать распластавшуюся долину.

Город горел со всех сторон. То, что прежде производило умилительное впечатление, сейчас превратилось в жуткую реальность: огонь и разрушение. Желтый и черный дым, как огромный моллюск уничтожения, поселился на улицах, пожирая дома. Город пронзали языки пламени. Мощный столб искр взметнулся у вокзала. По разрушенной колокольне церкви Св. Катарины, как серые молнии, взбегали огненные языки. А позади, как ни в чем не бывало, во всем своем золотом величии возвышалось солнце. Таинственным казалось, что, как и прежде, в голубизне и белизне светило яркое солнце и что вокруг спокойно и безучастно в его мягком свете грелись леса и поля, словно неведомая темная кара проклятия коснулась только этого города.

Шестьсот восьмой, забыв все правила предосторожности, смотрел вниз. До сих пор он видел город только через колючую проволоку и никогда в нем не был. Но за лагерных десять лет город стал для него чем-то большим.

Поначалу город был для него почти символом невыносимой утраты свободы. День за днем Шестьсот восьмой взирал сверху вниз на город с его беззаботной жизнью, когда сам, в результате особого обращения начальника лагеря Вебера, едва мог ползать; он разглядывал город с его церквами и домами, когда сам, с вывернутыми руками, раскачивался на кресте; он видел город с его белыми баржами на реке и мчавшимися навстречу весне автомобилями, в то время как сам из-за отбитых почек мочился кровью. Когда он рассматривал город, ему жгло глаза: было пыткой все это видеть из-за проволоки, пыткой, которая добавлялась ко всем прочим в лагере.

И тогда он возненавидел этот город. Время шло, но там ничего не менялось, несмотря на все происходившее здесь, наверху. Изо дня в день поднимался дымок из кухонных печей, обладателей которых нисколько не интересовал дым печей крематориев. На спортивных площадках и в парках города царило радостное возбуждение, в то время как сотни загнанных до смерти людей испускали последний вздох на лагерной «танцплощадке». Толпы радостных в предчувствии отдыха людей каждое лето отправлялись из города в леса, в то время как колонны, заключенных тащили на себе из каменоломен тела умерших и убитых. Он ненавидел этот город, ибо считал, что он и другие узники навсегда забыты им. Как эти люди, забыли заветы своего Бога превратившись в зверей, которые напрочь забыли или даже исказили понятия гуманности что сами же и придумали. Если быть честным он ненавидел этот народ что отвернулась от человека чей отец и защищал его на полях Великой Войны (Приметка Автора. Первая Мировая). А этот жалкий народ отплатил его сыну лагерем… Они как заведенные автоматроны слушали этого усатого хрена, который уничтожил их страну… Правда перед этим возродив. Гоа’улд не знал как к этому относится… Он возможно умрет здесь и все его философские размышления никому не интересны… Но если бы он мог прожить жизнь еще раз, с этими знаниями… Эх…