Текст книги "Фрегат (СИ)"

Автор книги: Гантенбайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

– Вот то-то и оно, Паша! – почти выкрикнул Гриц. – Если писатель – дерьмовый пример для подражания, зачем забивать Вере голову его историями? Не зря же мы приняли литературу как воспитательные линии в нашем профиле!

В это время в кабинет вошёл Гена, отвечающий за кабалу, чтобы раздать препам сделанные детьми отработки. Видя, что страсти накаляются, и хорошо зная, к чему это приведёт, он застыл у двери с исписанными листочками в руках.

– Я считаю, что проект надо заморозить, пока Вера не выправит учёбу, – сказал Гриц, повернувшись к Азамату. – Если нужно, готов поговорить с ней лично.

Учитель Павел в недоумении смотрел по сторонам. Коллеги, вы серьёзно? Соня?! Соня открыла было рот, собираясь что-то сказать, но промолчала. Тогда Павел ринулся в бой.

– Такой проект нельзя заморозить, Гриц. Речь идёт о творчестве, его нельзя запретить.

– Такой проект вообще нельзя было давать, Паша, пойми! – Гриц встал и, переваливаясь с ноги на ногу, как медведь, пошёл на Павла.

– Не так всё страшно, – испугавшись, пробормотал Павел.

Гриц был уже совсем близко.

Его широкое лицо с крупными чертами побагровело, выпученные глаза, казалось, готовы были метать молнии.

«Гриц волоокий, тучегонитель, свирепого гнева родитель», – вспомнились Павлу строчки из детского текста, написанного на пакете «Одиссея» и опубликованного в «Газете». Тогда все смеялись и шутили, сейчас же он начинал постигать всю меру ужаса ребёнка, попавшего под меч Грицовского гнева. Теперь Гриц действительно кричал:

– Это страшно, Паша! Это очень страшно! Что же ты делаешь?! Ты ломаешь систему! Почему ты сначала не хочешь поучиться, прежде чем влезать со своими проектами? Какая у нас идеология для восьмого? Азамат, скажи ему.

– Умри, но сделай.

– Вот именно, умри, но сделай! А ты чему учишь, чем девочке голову забиваешь? Придёт вдохновение, и тогда… Что тогда, Паша? Ты можешь привести хоть один пример успешного писателя, такого, чтоб твои дети взяли его за образец, могли подражать ему?

– Джон Фаулз? – неуверенно произнёс Павел.

– Тьфу ты, твою мать! – в сердцах выкрикнул Гриц. Затем он отступил на своё место и тяжело опустился на школьный стул, издавший при этом печальный стон.

В наступившей паузе поднялась и заговорила Соня:

– Я хочу вмешаться и – Гриц! – немножко поддержать Пашу. Во-первых, проект Вере Александровой давали мы вместе. Мы думали, что это в рамках идеологии «Газеты»: «Газета» как творческий проект на тугрики*, который дети делают по желанию в свободное время. Что, Гриц?

Гриц был явно обессилен своей атакой, как маг после мощнейшего заклинания. Кроме того, несмотря на холерический приступ праведного гнева, он был мудр и опытен и даже в такой эмоциональный момент мог найти в себе силы прислушаться к мнению коллеги.

– Говори, Сонечка, продолжай.

– Так вот, Вера попросила у нас помощи и руководства в доведении своего замысла до конца. Это тоже соответствует нашей идеологии. Умри, но сделай до конца. Кроме того, Гриц, я тебе снова возражу. Восьмой класс – это ещё и класс самоопределения. Ребята ходят на спецкурсы, выбирают себе кафедру на будущий год. Вера хочет попробовать себя на соцгуме, хочет заняться пониманием людей через написание художественных произведений.

Катя оторвалась от талмуда и удивлённо вскинула брови. Гриц тяжело вздохнул.

– Всё это так, Соня, Паша. Паша, прости, я, наверное, был неправ, – при этих словах Грица Азамат энергично покачал головой. – Но вы поймите, вы сейчас рушите систему, которая создавалась и проверялась годами. Вам надо было бы сначала во всё вникнуть, а потом что-то менять по-своему. Я разве из-за вдохновения весь этот шум поднимаю?

– Вдохновение очень важно, – вдруг сказала Марина. – Без вдохновения как жить? Тоска заест на кабале.

– А с вдохновением вдохновенно провалишь учёбу, вылетишь из школы и куда дальше? Ещё один нищий писатель? – включилась Маша.

– Вот именно, – неожиданно поддержал Машу Гриц.

– Я уже ничего не понимаю, – сказал Павел.

– А ты, Паша, не о вдохновении думай, не о творчестве, а о конкретном человеке, о Вере Александровой. Что даст ей этот проект и твоя помощь? Чему ты помогаешь? Не все двери нужно открывать.

Во время наступившей короткой паузы Гена пробежался по рядам, раздал препам работы и вернулся к двери, чтобы узнать, чем закончит Гриц.

– Знаете, коллеги, с чем мы столкнулись в первые годы, когда заработала наша система? Наши дети, талантливые, гениальные, умные, выходили в этот мир после школы и там загибались. Да, мы создали идеальную школу, в которой детям было хорошо, трудно, но хорошо. Но мы не готовили их к тому, что ждёт их за стенами школы. И тогда мы решили создавать напряжение, чтобы закалить их перед этим неизбежным прыжком в реальный взрослый мир. Идеология шестого, седьмого и восьмого – это и есть напряжение, которое нужно детям, чтобы они стали сильными и не погибли. Творчество должно идти как награда после серьёзных усилий, после безжалостного отношения к себе.

– Я ещё не согласна, но уже начинаю понимать, – сказала Соня.

– А такое понимание, Сонечка, приходит с опытом, – продолжил Гриц. – Когда твой гениальный ученик спивается, или кончает жизнь самоубийством, или бросает мехмат, будучи четырёхсотбалльником по ЕГЭ. Мы должны научить наших детей работать и не жалеть себя, а потом – заниматься свободным творчеством. Вы знаете, что Фаулз долгое время преподавал историю в университете, чтобы кормить семью, и только в зрелом возрасте занялся чистым писательством? У него к тому времени был уже дом, счёт в банке, гарантированная пенсия, автомобиль.

Учитель Павел не скрывал своего удивления. А Гриц говорил дальше.

– Вы знаете, сколько всякого продажного дерьма написал и продал Лукьяненко, пока не скопил денег и не смог писать то, что ему хочется, по вдохновению? Знаете? А я знаю – лично от него!

– Гриц, я понимаю твои тревоги, – сказала Соня. – И меня, откровенно говоря, всё ещё поражает, как ты болеешь за каждого ученика. Так что же нам делать с Верой Александровой? Как поступить правильно?

Гриц явно иссяк. Он поднялся, собрал свои вещи со стола. Его большие сильные руки заметно дрожали.

– Коллеги, можно я пойду? Примите решение по Вере без меня. Паша, прости, ты во многом прав.

Препы молча проводили взглядом Грица. Вслед за ним вышел Гена.

– Предлагаю такое решение, – подытожил Азамат. – Я побеседую с Верой о нашей идеологии максимума и о приоритетах, постараюсь убедить. Ситуацию с учёбой буду курировать лично. Насчёт романа и творчества будем действовать очень осторожно. Соня, Паша, давайте не форсировать события, держите меня в курсе и не требуйте от неё какого-то стахановского графика. Пусть сначала закроет долги. И вопрос о соцгуме до этого момента не поднимаем. Через неделю снова обсудим эту ситуацию и будем решать, что делать дальше. Все согласны?

Никто не возражал.

– Переходим к обсуждению будущего пакета, потом пойдём на перерыв, – провозгласил ведущий педсовета.

Азамат сел за парту, чувствуя, как наваливается усталость. Он закрыл лицо ладонями и продолжительно вздохнул.

***

О симпатии к чёрным очкам и военным мундирам

Он закрыл лицо ладонями и продолжительно вздохнул. Марк Аврелий Фрегат Мельчор делал так всегда в минуты крайней опасности. Он умел останавливать время. И черпать силы в этой заминке. И становиться бесчувственным. И тогда всё дальнейшее не только не имело значения – он даже не помнил, что было. Тогда те, против кого он возводил эту защитную стену, укреплялись в убеждении, что Фрегат туп, туп безнадёжно, по-звериному, что он, возможно, даже и не человек. Обычно, ещё до школы, он закрывал ладонями лицо, вбирал голову в плечи, садился на корточки, округлял спину, топорщил лопатки – и время останавливалось. А потом, неумолимо тягуче, как в замедленной съёмке, на его плечи обрушивался первый удар. Он действительно ничего не чувствовал, лишь после, когда Кира заставляла его снять грязную разорванную футболку и осторожно прикладывала к рубцам ватку, смоченную перекисью водорода, боль возвращалась, заставляя Фрегата поёживаться и восклицать «Вау!». Уже тогда он много читал и из одной книжки узнал, что в древности монголы особо почитали коней с длинными неровными пятнами на спине: они думали, что это зачатки крыльев и что конь когда-нибудь станет драконом и поднимет их в небеса. И Фрегат говорил Кире, чтобы она не плакала, что рубцы однажды прорастут крыльями и он станет драконом, и вознесёт их ввысь, а затем они ринутся вниз и он – Фрегат прямо физически ощущал, как это будет – станет крушить и давить своими длинными сильными когтистыми пальцами их дома, детские площадки, школы, автостоянки, супермаркеты…

«Не надо, Фрегат, – говорила Кира, – давай попросту улетим».

В Колледже Виртуозов Магии все старые системы стали давать сбой. Но всё же в минуты крайней опасности Фрегат инстинктивно продолжал прибегать к ним, как ребёнок, которому уже объяснили, что Деда Мороза не существует, но который всё ещё ждёт от него исполнения заветного желания.

Марк Аврелий Фрегат Мельчор по прозвищу Падальщик закрыл лицо ладонями и продолжительно вздохнул. Время остановилось. Сквозь просветы между пальцами Фрегат видел застывшие в ярком безжалостном солнечном свете фигуры своих мучителей. Их было пятеро – все в спортивных костюмах (почему китайцы так любят эти ужасные синтетические спортивные костюмы!), рукава поддёрнуты до плеч, на крепких коричневых руках играют мускулы, ноги сгруппировались, готовые к прыжку, ступни пружинят, чёрные прядки волос прилипли к вспотевшим лбам, в воздухе стоит запах пота и насилия. Только у вожака (Падальщик хорошо знал его по прошлым стычкам, которые всякий раз затевали китайцы) была другая причёска – короткий ёжик, благодаря которому все бугры и неровности круглого, похожего на гигантский уродливый орех черепа выставлялись на всеобщее обозрение. Вожак звался Джекки Шуен, но, конечно же, у него было и нормальное китайское имя, по которому его вызывал к доске учитель в классе, чтобы отчитать как следует и поставить двойку по тригонометрии (всё это Фрегат живо воображал себе, когда бросал быстрые, как дротики, взгляды из-за закрывающих лицо пальцев). «Монголы дошли досюда, до северо-запада, и топтали вас, как яичные скорлупки, всех смели разом и всё устроили заново, вот что они с вами сделали». Из угла рта вожака торчала обсосанная зубочистка, он переместил её зубами вдоль пухлых губ и сплюнул на землю. Фрегата затошнило.

– Тебе разве не говорили сто раз, козёл, чтобы ты здесь не показывался? Чтобы не совал сюда свой длинный грязный белый нос?

Вожак размеренно, шагом профессионального бойца прохаживался перед Фрегатом, оттягивая расправу, как кошка, играющая полупридушенной мышью. Марк Аврелий Фрегат Мельчор отлично понимал всё, что сейчас произносилось, несмотря на то что Шуену с его дикцией явно не помешал бы логопед, – иностранные языки были единственным юнитом, который давался ему легко в Колледже Виртуозов Магии.

– Чего, не слышишь? Хочешь сдохнуть? Слабак!

Шуен смачно плюнул прямо под ноги Фрегату. Плевок задержался на носке видавшей виды кроссовки и стёк на плавящийся от жары асфальт. Последнее восклицание вожака послужило сигналом для его своры.

– Хочешь потренировать усилие пэн? – издевательским тоном спросил один и, подняв Фрегата за всё ещё прижатые к лицу руки, резко бросил вперёд.

– А усилие люй? – теперь его швырнули в сторону. – Вас, сраных магов, что, совсем ничему в вашем дурацком колледже для аутистов не учат?

Всё это была только игра перед началом настоящего побоища.

– Может быть, усилие ле? – и третий из своры, подхвативший Фрегата, резко крутанул его в сторону.

– Отставить!

Голос прозвучал внезапно и властно. Все замерли, невольно подчиняясь спокойной и уверенной силе, не предусматривающей возражений. Автомобиль притормозил изящно и бесшумно. Конечно же, это была иномарка. Китайцы пока не научились делать такие хорошие машины. Или уже научились? На серебристой, без единой царапинки или вмятины поверхности не было никаких знаков принадлежности определённой автомобильной фирме.

Бесшумно и чётко ступая, к ним приближался китайский офицер средних лет, стройный, подтянутый, в безупречно сидящем бледно-зелёном кителе и затемнённых круглых очках.

– Смирно, щенки! – уж с его-то дикцией всё было в порядке, слова падали чётко, как отрубленные точным ударом, никогда ещё Фрегат не слышал, чтобы китайский звучал так резко.

Шуен и его свора застыли с высоко задранными подбородками, руки по швам. Фрегат переминался с ноги на ногу, офицер коротко кивнул ему, затем обратился к его мучителям.

– Как вы посмели использовать священное древнее искусство для собственных низменных развлечений с ., – он употребил слово, которое Фрегат раньше никогда не слышал, но по значению корней перевёл бы как «белый невежа».

«Белый невежа, – с гордостью подумал он, расправляя плечи, – это я. Лучше, чем Падальщик».

– Мы, товарищ офицер., – зашепелявил Шуен.

– Отставить! – властно приказал человек в бледно-зелёном френче. Только сейчас Фрегат заметил, что за его спиной маячили два солдата.

– Ещё раз увижу вас за таким занятием или хотя бы услышу об этом – отправлю в колонию Пао на каменные рудники.

Мальчишки стояли смирно с неподвижными лицами.

– А сейчас, – приказал напоследок офицер, – всем сто двадцать отжиманий широким-узким.

Затем нежданный спаситель повернулся к Фрегату и произнёс:

– Садись в автомобиль, мальчик.

Минуя ритмично отжимающихся от асфальта врагов, Марк Аврелий Фрегат Мельчор молча прошёл к автомобилю и сел на заднеесиденье рядом с одним из солдат. Второй солдат занял водительское место, на соседнем кресле расположился офицер. За всю дорогу до ворот Колледжа Виртуозов Магии никто не произнёс ни слова. Фрегат хотел было поблагодарить своего спасителя, но слова застряли в горле. Так что у ворот, когда серебристый автомобиль бесшумно и плавно притормозил свой полёт, Фрегат просто вышел и направился к проходной. В этот момент он услышал оклик.

– Белый мальчик, – офицер опустил окно и манил его кончиками затянутых в белоснежную перчатку пальцев, круглые стёкла очков поблёскивали на солнце, притягивая к себе.

Фрегат приблизился, глядя в упор в чёрные кругляшки, и наклонился к автомобильному окну.

– Ты белый невежа, – сказал офицер, снова используя то неизвестное Фрегату слово, – но ты не слабак.

И он подал знак водителю трогаться. Серебристая птица плавно развернулась и полетела по выбоинам старой бетонки, как будто не замечая их.

Марк Аврелий Фрегат Мельчор миновал проходную и побрёл к жилому корпусу, бормоча себе под нос: »Шкеламогов – вот что это такое. Так что же это такое?»

Всё вокруг, казалось, вымерло. Было воскресенье, в такие дни ученики старались под разными законными и незаконными предлогами улизнуть из колледжа. Вдруг тишину нарушил тягучий звук колокола. Фрегат вскинул голову. Ну да, очередной младшекурсник добрался до старой колокольни и наслаждается, раскачивая язык с помощью почерневшей от времени верёвки. На фоне ясного, без единого облачка, неба хорошо различались проёмы в стенах верхней площадки и узенькая мальчишеская фигурка, цепляющаяся за верёвку. Сначала звуки были неровными, срывающимися, но затем юный звонарь обрёл ритм. В безупречно голубом небе плыли чистые, напевные звуки колокола.

Комментарий к Глава V Гриц великий и ужасный

* тугрики – виртуальная валюта, принятая в Е-профиле; тугрики необходимы, чтобы вносить плату за жизнь (в седьмом и восьмом классе), оплачивать пересдачу зачётов, также их используют во время игр; заработать тугрики можно разными способами: дежурить в буфете, писать статьи в “Газету”, обрабатывать камни в Гриц-подвале и так далее

========== Глава VI Об ударах в лицо и червях сомнения ==========

В безупречно голубом небе плыли чистые, напевные звуки колокола. Сегодня, видимо, был какой-то религиозный праздник, ведь в обычные вечера соседняя церквушка стояла притихшей, с закрытыми, будто наглухо, дверями. Учитель Павел посмотрел на своё отражение в большом, во всю стену, зеркале, к вящей радости Ранди недавно установленном в актовом зале. Ранди, однако, жаловалась на дефектную кривизну зеркальной поверхности, но Павел только сейчас заметил, что её претензии имели основание: в правой части зеркала перед ним предстал расплывшийся в боках коротконогий человек неопределённого пола и возраста в красной фехтовальной маске. Встревоженный Павел судорожно схватился за талию: он слышал, что бросающие курить сразу же начинают толстеть. Но, к счастью, это был дефект отражения, а не его тела. Нестерпимо захотелось снять маску и почесать нос, но пришла его очередь выходить на обоюдку на середину зала, и Павел ограничился тем, что энергично помотал головой. Говорун, преподававший в школьной секции СМБ, ровесник Павла, выставил вперёд шашку и уверенно продвигался вперёд. Учитель Павел, однако, не спешил к нему навстречу: он знал, что как только коснётся шашки Говоруна, тут же получит смертельный удар и на том схватка кончится.

– Ну же, Паша, – с укоризною в голосе подбодрил Говорун.

Павел, отступивший было к роялю Вертинского, устыдился своей трусости, дотронулся шашкой до шашки Говоруна и сразу отчаянно перешёл в наступление. Говорун вырубил его на первой же серии, но Павел вошёл в раж и не пожелал уходить с поля боя, а продолжил нападение, по собственному желанию восстав из мёртвых, устремясь вперёд и прикрываясь баклером.

– Ах так! – с азартом воскликнул Говорун и, более не сдерживая своей силы, атаковал учителя Павла несколькими резкими выпадами.

Шашка Говоруна врезалась в самый центр красной маски. Павлу показалось, что переносица вдавилась в череп, туда же скатились глаза, а голова уже приготовилась слететь с позвонков и поскакать по полу. Павел счёл за лучшее признать поражение и сесть на стул. В центр актового зала вышла Вера Александрова.

Вера присоединилась к занятиям СМБ недавно. Это совпало с началом её сотрудничества со школьной газетой «Ерундень» и с учителем Павлом, но было вызвано отнюдь не обаянием последнего. В прошлом году девочка тоже начинала школьный год с этой секции, но постепенно кабала и хвосты отрезали для неё возможность заниматься с Говоруном. В этом же году ситуация сложилась по-другому: Вера воспользовалась правом посещать занятия мечевым боем вместо уроков физкультуры. На физре, в маленьком душном зале ей было тяжело, а время пары можно было использовать для отработки долгов.

Учитель Павел наконец-то смог снять маску, почесать нос, растереть пострадавшую переносицу и размазать пот по лбу. Вера меж тем смело шла в бой, делая круговые движения шашкой и баклером одновременно, как это было принято у старшеклассников. Обычно угловатая и нескладная, сейчас она двигалась с грацией пантеры, и Павел невольно залюбовался ею. Сегодня на Вере была ярко-розовая майка с одной единственной надписью – узкая полоска с буквами скрывалась за защитным нагрудником, но Павел знал, чтó там было написано: «Stopandthinking».

Получив смертельный удар, Вера собралась было покинуть арену, но Говорун остановил её, лукаво указывая на свою шашку: он бил не остриём, а тупой частью, так что поражение на самом деле не засчитывалось. Веру такое коварство разозлило, но и заставило быть осторожней, чтобы в следующий раз дорого продать свою жизнь.

Поняв, что Вера медлит и теперь не будет необдуманно атаковать, Говорун спрятал за спину шашку, отставил в сторону баклер, выкатил колесом грудь и стал вразвалочку прохаживаться по залу, всем своим видом показывая, что не собирается защищаться. Вера подумала, ринулась на него, получила свой тычок в плечо, но ещё до этого как следует врезала Говоруну по ногам.

– Отличный удар, – похвалил Говорун и освободил место в центре зала для следующего бойца. Учитель Павел смотрел на Веру. На ней была казённая маска с широкими отверстиями, за которыми – он это не столько видел, сколько ясно чувствовал – расплывалась довольная Верина улыбка.

***

В конце занятия, как это было принято, они парами отрабатывали приёмы тайшоу, а затем все по очереди подходили к Говоруну за своей долей тычков и бросков. Единоборство с мастером по кругу шло быстро: Говорун расшвыривал своих учеников разного возраста, роста и телосложения, как Джекки Чен хулиганов. Вера сегодня, особенно после победы над учителем в мечевом бою, пребывала в каком-то лихорадочном воодушевлении и во время тайшоу бросалась на Говоруна, как тигрица, а после поражения не хотела уходить, так что в итоге получила укоризненное замечание от мастера и отошла в сторонку, сопровождаемая взглядами товарищей и весьма довольная собой.

– Ну хватит, занятие закончено, – сообщил Говорун, завершив очередной круг. – Паша, ты отвечаешь за оборудование. Вера, ты помогаешь.

Это было не наказание, а правило: обычно новенькие или присоединившиеся после перерыва помогали относить имущество секции в подвал, где хранился спортивный инвентарь.

С помощью нескольких мальчишек учитель Павел и Вера оттащили мешки с шашками, баклерами, масками и прочими ценностями в П5. Мальчишек отпустили, от них в деле аккуратного размещения инвентаря всё равно не было проку. Вера с Павлом задержались, чтобы всё привести в порядок, как требовал Говорун, и Павел, улучив минутку, спросил, как продвигается «Фрегат». Ответ был неожиданно уклончивым, Вера заявила, что ей нужно переодеться, чтобы начать соображать, и они условились встретиться на первом этаже у питьевого агрегата.

Павел думал, что опередит Веру, однако, когда он, насвистывая и шевеля отдающими болью плечами, сбежал по трём ступенькам нижнего холла, девочка была уже там и жадно, большими глотками пила воду, снова и снова наполняя пластиковый стаканчик. Затем она смяла стаканчик, но не выбросила, а продолжала сжимать в руке, другой рукой стёрла с верхней губы водяные усы и молча, с вызовом уставилась на Павла. Розовую майку «Stopandthinking» она поменяла на серую толстовку с распадающимся на осколки магом.

– Ну, Вера, – растерянно пробормотал Павел, – как твой «Фрегат»… продвигается?..

– Никак! – грубо выкрикнула Вера.

Павел знал, что в такие моменты подросткам надо говорить что-то ободряющее, что-то из техники активного слушания, но у него язык не поворачивался произнести это фальшивое: «Я вижу, что ты злишься и принимаю твои чувства…» Возможно, надо было сказать что-то резкое, мужицкое, как Гриц, но и этого Павел не умел.

К его огромному облегчению, Вера начала выруливать сама.

– Я бездарь, – сказала она и опустилась на школьную скамейку, стоявшую у стены. Но не заплакала, как барышня из Смольного института, а продолжила спокойно и трезво:

– Я прочитала «С кем бы побегать» Давида Гроссмана. За пару дней проглотила. Вот это книга! Огонь, сила! И она настоящая, о реальных людях, о реальном зле в реальном мире. А у меня что? Мальчик-чародей – после Гарри Поттера это даже пошло. Китай, Пустошь – всё фальшиво! Игра странами… тоже муть какая-то.

– Игра странами – совсем не муть, – решительно возразил Павел. – Это очень оригинальная авторская задумка. А насчёт живописания реальности – ты что действительно думаешь, что окружающую нас реальность можно описывать только через реальные события? Что, кроме метода классического реализма, всё остальное – фальшивка?

Вера слушала внимательно, продолжая терзать остатки пластикового стаканчика. Учитель Павел продолжил:

– А как же образный язык, язык метафор? Он зачастую объясняет лучше, чем любой реализм, бьёт в самую точку, когда остальные способы мажут.

Павел взял Верину руку со стаканчиком в свои ладони и мягко, но властно разжал её пальцы.

– Знаешь, что ты сейчас делаешь? Метафорически режешь себе руку. Наказываешь за бездарность.

Павел отшвырнул стаканчик в сторону бачка для мусора, лёгкий пластик не долетел и шлёпнулся на пол. Учитель Павел поднял стаканчик и послал его точно в центр бачка поверх упаковок от булочек из «Ашана» и стаканчиков от коктейля из «Макдоналдса». Вера хихикнула, а Павел сказал:

– Ты проходишь вторую стадию, и я тебя об этом предупреждал. Первая стадия романиста – упоение собственным вдохновением, всё это томленье упованья. На второй стадии вдохновение отступает, и его уже надо ловить – качать хвост собаке. Приползают червяки сомнения и вгрызаются в сердце – метафорически. Или крысы, как пишет тот же Гроссман. На этой стадии особенно опасно сравнивать себя с другими писателями. Я бы даже рекомендовал не читать художественной прозы, пока не окрепнет тело твоего романа.

– Ты так говоришь, Паша, будто сам пишешь. Ты пишешь? – спросила Вера, вдруг застав его врасплох.

Само собой разумеется, он должен был легко и небрежно проронить «да, конечно». А как иначе? Признаться в собственной творческой бесплодности и продолжать менторство? Не признаваться и лгать? Но одного взгляда на Верино лицо было достаточно, чтобы понять: никакая ложь не пройдёт. К счастью или к несчастью, но здесь Павел столкнулся с чем-то органически несовместимым с миром выпускников литинститута и авторов, публикующихся в популярных журналах. В Вере он видел человека, для которого на деле, а не в разглагольствованиях творить значило жить, это была жажда и мука, огонь, растворённый в крови и требовавший выхода. А также не принимающий ничего, кроме правды.

– У меня был долгий перерыв, – признался Павел, – творческий кризис. Потом я пришёл в школу и не писал уже по другой причине – не было сил, с головой уходил в работу, вникал во всё – ты же знаешь, система у нас необычная, и взрослым ещё труднее, чем детям. Но я стал копить наблюдения, делать зарисовки. И теперь задумал кое-что.

– Роман?

– Да, из школьной жизни. Но пока он в нулевой стадии – только вырастает из зыбкого тумана.

– Ну вы чё, домой-то собираетесь? Я ворота закрываю, – грубая реальность встряла в их разговор в лице охранника Вани, и Вера с учителем Павлом поспешили к выходу.

***

В переулке они распрощались: Вера побежала в метро, а Павел решил пройтись до Новокузнецкой, чтобы обдумать всё сказанное и – главное! – недосказанное. Но сначала ему требовалась добрая порция металла. Поэтому он достал плеер с наушниками, врубил на полную громкость «Легенду Ксентарона» и шёл, засунув руки в карманы и фальшиво подпевая, чем пугал гостей столицы, которые шарахались от него, а некоторые даже крутили пальцем у виска. По Красной площади он прошёл почти паинькой, зато на Москворецком мосту позволил себе изобразить гитариста со всеми его рок-пассами и ужимками.

Когда Павел приближался к CoffeeBeanу на Пятницкой, ему уже совсем полегчало, и он вошёл в кафе респектабельной походкой молодого карьериста, заказал чай-матча со свежей мятой, расположился за столиком в углу и даже взял газету.

Тут-то подполз самый большой червь и вцепился в его беззащитное сердце. Это была неразрешимая проблема, о которой Гриц говорил на летнем педсовете, проблема корневая, краеугольный камень. Гриц формулировал её так. Мы воспитываем успешных людей. Значит, мы сами должны быть успешными. Но успешный человек не пойдёт работать в школу. Учительская служба, особенно в формализованной системе, предполагает некую ущербность. Гриц говорил, что Е-профиль пытается решить эту проблему, поощряя препов достигать успеха в параллельных областях. У каждого хорошего препа должна быть мечта, и надо стремиться к её осуществлению.

Всё это было правильно, и, наверное, Гриц с его бешеной энергией и самодисциплиной мог следовать таким путём. Но не он, Павел. Он чувствовал, что его просто не хватало на всё. Школьная жизнь отнимала очень много времени и сил, практически поглощала его, его личность. Но Павлу было грех жаловаться: когда его взяли в Е-профиль, его личность была близка к полному краху, и школа дала ему новую жизнь, практически реанимировала его. Теперь же его разрывали противоречия: школа явно не была его мечтой, но стала его жизнью, он сросся с нею до такой степени, что разделение стало бы убийством. Но Павел всё ещё дерзал мечтать о большем – о писательской стезе. Ему не давали покоя лавры Стивена Кинга: смог же «неудачник», которому методично отказывали все издательства, не пасть духом, добиться славы. Но для такого пути надо было чем-то жертвовать. А чем мог пожертвовать он? СМБ? Нет, он загнётся без хоть какой-то физухи. Оставался только сон – всё остальное время занимала школа. Но это тоже не его вариант – Павел отчётливо осознал это, когда забыл ребёнка в автобусе после изнурительной бессонной недели в школьном лагере. Тогда всё обошлось благополучно (недолгая погоня за автобусом на такси с первоначально ошеломлённым, а потом охваченным азартом таджиком за рулём), но Павел извлёк из истории должный урок: преп обязан следить за своим здоровьем и хотя бы иногда высыпаться.

Ну а как же Вера? Как эта девочка с её кабалой, хвостами и прошлогодней геометрией находила время, чтобы творить? Может быть, у него, Павла, не было того огня в крови, который жжёт кости и ищет выхода – или ты умрёшь?

В задумчивости учитель Павел вышел из кафе и на улице встретил Соню, что не было неожиданностью, так как та снимала комнату по соседству.

– Слушай, Соня, ты пишешь? Ну, свои произведения? – с места в карьер начал Павел, будто Соня составляла ему компанию в его недавних размышлениях.

– Не-а, – беззаботно отмахнулась коллега. – Мне характеристики надо написать. И из других препов выбить, чтоб всё вовремя было!

Есть слова, которые, сказанные в нужный момент, поднимают со дна и переносят человека на солнечную сторону улицы.

Легенда о подземном народце. Начало

Есть слова, которые, сказанные в нужный момент, поднимают со дна и переносят человека на солнечную сторону улицы.

Сказанное Врелем, учителем слов, всколыхнуло нечто в замороженной душе Фрегата. Обычно на парах по словам Марк Аврелий Фрегат Мельчор впадал в состояние полного отупения, так что у него даже иногда текла слюна. Это могло бы вызвать взрыв хохота и насмешек, но только не у Вреля. Злить этого препа рисковали только вновь прибывшие в школу неофиты, ещё не попавшие на заметку ни Врелю, ни его языку – злому, острому, безжалостному, изощрённому в науке вербального издевательства. Опытные ученики даже делали ставки, за сколько минут Врель доведёт до слёз новичка, позволившего себе лишнее на его паре. Излюбленной площадкой учителя слов была общая столовая.

Мельчора-Падальщика Врель терпел по одной причине: от младших учеников по его предмету требовался всего лишь идеальный конспект, а конспекты Фрегата были лучшими не только среди работ сверстников, но и по всему Колледжу Виртуозов Магии. Пока Фрегат тупо глядел в пространство и мысленно бродил по Пустоши, перебирая чётки воспоминаний и ощущений, рука послушно и быстро водила по бумаге, фиксируя всё сказанное препом.