Текст книги "Фрегат (СИ)"

Автор книги: Гантенбайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

– Да. Задумка такая. Фрегат сильно обижен на других детей. Он думает только о мести. Это желание мстить приводит его в Пустошь. В Пустоши он знакомится с тенью древнего мага. Тот учит его старинной игре. Это игра странами для обретения могущества. Как компьютерная игра, только всё по-настоящему. Фрегат подсаживается на эту игру. А потом выясняется, что за неё надо платить. И платить тоже в реальной жизни реальными страданиями. Ну, перед ним встанет выбор. Возможно, будут два финала.

Павел предостерегающе поднял палец.

– Я помню. Не плагиатить у «Последнего испытания».

– Точно. Стало быть, наш герой заигрался. А потом должен заплатить.

– Да.

– Время действия?

– 1973 год.

– Почему именно этот?

– Во-первых, я хочу описать безгаджетное время. Понимаешь? Хочу проверить, смогу ли я без этого. Родители рассказывали, что раньше, без гаджетов, все краски мира были ярче.

– А звуки резче, – подхватил Павел. – Может, потому что они были молодыми?

– Может, – согласилась Вера. – Но я хочу проверить, смогу ли я.

– Но есть ещё причина. Очень уж точная дата.

– Да. Есть подходящая страна для игр героя.

– Какая?

– Чили.

Павел удивлённо вскинул брови. Впрочем, чему удивляться? Родители могли рассказать*, да и интересы ешек в гуманитарной сфере традиционно простирались от Уго Чавеса до Боабдиля.

Время пролетело незаметно, и пришла пора разбегаться. Веру ждал Азамат и коллоквиум по биологии. К Павлу на допы уже заявились дотошные математики.

– Итак, контрольная встреча через неделю, – подытожил Павел. – К тому времени у тебя должен быть новый текст для публикации. «Газета» нанимает вас, мистер Диккенс.

Они убрали со стола чашки, и уже через несколько минут Павел вошёл в классный кабинет, бормоча себе под нос: «Шёл 1973 год».

Погружение

Шёл 1973 год. Пятого мая Марку Аврелию Фрегату Мельчору по прозвищу Падальщик исполнилось тринадцать лет. В тот день он лежал в Пустоши в тени большого камня и грезил о величии, силе и власти. И ещё о мести. Грёзы Фрегата были так сладки, что его разморило, и он крепко заснул и не пробудился даже тогда, когда на его лицо упали тёплые тяжёлые капли дождя, столь редкого в этих местах. Во сне Фрегат слышал близкое карканье ворона и испугался бы, что коварная птица выклюет ему, лежащему навзничь, глаза. Но он знал, что это почти друг, одноглазый ворон Андрус, и потому не проснулся.

Фрегата разбудил Райхгольд, стоявший над ним и тычущий ему в плечо своим посохом.

– Восстань юноша, – сказал старик. – Сегодня ты готов к погружению.

Фрегат не помнил, как он пришёл в школу, потому что вскоре после возвращения его поглотило сильнейшее впечатление. Фрегат стоял в школьном туалете перед мутным потрескавшимся зеркалом. Чтобы окончательно смыть с себя грёзы, он брызгал себе в лицо водой из крана. Вода была обжигающе-холодной. Старинные насосы качали её из самой глуби земли, из специально прорубленных скважин. «Горячий лёд», – прошептал Фрегат и уставился в своё отражение. Он уже давно привык видеть там смутное очертание свирепого и непреклонного узкоглазого воина и уже не отдавал себе отчёта, что это не он, не Фрегат. Мутную расплывчатость отражения он приписывал ветхости школьного оборудования.

Неожиданно отражение сфокусировалось, как будто кто-то поправил резкость. Теперь Фрегат мог разглядеть образ во всех мельчайших деталях. Он видел перед собой воина и мальчишку одновременно. Это было понятно по тому, что, несмотря на печать грубой жестокости, кожа на лице юноши была нежной, розоватой, покрытой едва заметным пушком. От левой брови вниз наискось, через нос и правую щёку тянулась алая полоса боевой раскраски. Фрегат дотронулся пальцами до своей щеки, и юноша в зеркале повторил его движение. Фрегат прикусил нижнюю губу – отражение сделало то же самое. На обоих лицах заиграла торжествующая улыбка. Затем внимание Фрегата привлекло что-то за плечом молодого воина. Какой-то тонкий силуэт вырисовывался на туманном фоне. Девочка – светлые волосы до плеч, худые ноги с большими ободранными коленками торчат, косолапя, из короткой юбчонки. На футболке – он не мог различить, но знал, что это так – надпись «Кира». «Кира», – прошептал Фрегат, и ему показалось, что во рту возник до боли приятный и утраченный где-то далеко позади вкус – то ли медовых лепёшек, то ли мятных леденцов. И в то же мгновение зеркальную поверхность заволокло дымом, из которого выплыло лицо Райхгольда. Маг был, казалось, более недоволен, чем обычно.

– Сантименты, – прошипел он. – Вот что нас губит – сантименты.

«Я полагал, вас погубила химическая бомба», – подумал Фрегат, но сказать не решился.

– Идём! – кивнул Райхгольд, и зеркальная поверхность слегка прояснилась.

Фрегат оглянулся, как будто не знал, что увидит разве что тень на кафельном полу, и поспешил в подвал, где было устроено библиотечное хранилище. Книги, собственно, здесь не столько хранились, сколько умирали. Основной фонд перевели на микроплёнки, а бумажные книги законсервировали в башне, где можно было следить за влажностью и куда не проникали крысы и жучки. В подвале же оставалась всякая неопознанная всячина, не представлявшая, по мнению экспертов, ценности и сильно повреждённая плесенью или жучком.

Посредине погружённого в полумрак помещения по чьей-то странной прихоти был размещён старый ободранный бильярдный стол с грязно-зелёным сукном, по углам погрызенным мышами. Среди учеников ходили слухи, что в ночь с субботы на воскресенье, когда в школе остаётся всего один дежурный преп, сюда спускаются старшекурсники, чтобы играть в карты на пальцы. Болтали, что Дылда Петерс именно так потерял три пальца на левой руке и теперь вынужден носить чёрную кожаную перчатку, под которой скрывается протез.

Фрегат расшвырял ногами валявшиеся на полу обрывки свитков и прочую дрянь, отчего поднялась пыль, он закашлялся, споткнулся о что-то, смахивавшее на нижнюю челюсть, ухватился руками за бильярдный стол и тут же застыл от ужаса. По другую сторону стола, расправив плечи и распрямив спину, стоял Райхгольд. Он ничуть не напоминал согбенного старца, каким представлялся Фрегату, когда тот размышлял о временах, когда маг был чем-то больше собственной тени, а земли Пустоши ещё не пропитались синим ядом. Перед Фрегатом высился человек, казалось, без возраста, весь состоявший из ярости и гнева. Его лицо было словно вырезано из красного дерева, глаза сверкали, узкие губы змеились кривой усмешкой, о скулы можно было порезаться – стоит только поднести руку. Но кто осмелился бы сделать это?

– Встань, тварь! – прошипел Райхгольд. – Ничтожество.

Фрегат выпрямился, дрожа всем телом и всё ещё цепляясь за край бильярдного стола. Если можно было стать более разгневанным, то именно это произошло с Райхгольдом. Он возвысил голос, в то в время как Фрегат чуть не обмочился от страха.

– Разве ты тварь?! – воскликнул Райхгольд. – Разве ты ничтожество?! Отвечай!

– Нет, – выдавил из себя Фрегат, заставляя тело распрямиться.

Райхгольд простёр руку над бильярдным столом, вытянул указательный палец и сделал им лёгкое круговое движение. Крупная жирная крыса, решившая сдуру, что именно сейчас самый подходящий момент, для того чтобы проскользнуть мимо человеческих ног в свою нору, внезапно поднялась в воздух и застыла на уровне стола. Райхгольд ещё раз покрутил пальцем – крысу отпустило, но она всё ещё продолжала болтаться в воздухе, извиваясь своим лоснящимся телом и пронзительно визжа. От зверя волнами шёл ужас и нестерпимая вонь.

– Вот – тварь, вот – ничтожество, – сказал Райхгольд, кивком указывая на крысу. – Уразумел?

– Да, – ответил Фрегат, отлично понимая, что маг не потерпит, чтобы он кивал головой или мямлил что-то невразумительное. – Мне ясно, учитель.

Райхгольд зловеще улыбнулся, щёлкнул пальцами – крыса мгновенно превратилась в огненную вспышку и исчезла. Осталась только вонь. «Как от Райхгольда осталась только тень после химической бомбы», – подумал Фрегат. Он опасался, восхищался и ненавидел того, кого только что назвал учителем.

– Ты никогда не сможешь играть странами, если не уяснишь, что такие, как мы, управляем тварями. Если ты не можешь повелевать тварями, то эта затея не для тебя – лучше пойди в гимнастический зал и поиграй в серсо или напиши мамочке, чтобы она срочно приехала и утёрла тебе сопли.

Это был удар ниже пояса, но Фрегат заставил себя стоять прямо и смотреть в лицо Райхгольду. Сейчас он считал, что лучше пускай его, Марка Аврелия Фрегата Мельчора, боятся и писаются от страха, чем такой позор испытать ему самому перед кем бы то ни было, хоть перед безумной тенью из Пустоши.

Райхгольд вытянул над бильярдным столом соединённые руки, плавно развёл их в стороны, и Фрегат увидел на грязно-зелёной поверхности ветхий пергамент, испещрённый какими-то знаками. Пергамент занимал почти весь стол, а знаки напоминали китайские иероглифы, но даже Фрегат понимал: перед ним что-то другое.

– Кто это написал? – спросил он, поддавшись внезапному порыву и чувствуя, что страх в его сердце сменяется любопытством и желанием испытать себя.

Как ни странно, на этот раз Райхгольд не разгневался, а спокойно ответил:

– Монахи из гор Тибета.

– Что?.. – Фрегат чуть ли не разочаровался. – Эти бритые миролюбивые существа в оранжевых простынях? Да они даже китайцам не смогли дать отпор.

– Конечно нет. Эти просто заняли пустующее место. Как плесень, распространились повсюду со своими дурацкими ступами и флажками. Нет, до них в Тибете, в самых неприступных местах, обитали монахи Бонпо – настоящие служители тёмной материи. Они носили чёрные одежды и умели управлять древними демонами. Именно они создали игру странами. Последний раз они играли в 1914 году. Говорят, тогда в нос одному монаху залетела мошка, тот чихнул, и от этого сдвинулись кости.

– И что?

– В России произошла Революция.

– Куда же они делись, эти монахи Бонпо?

– Есть две версии событий. По одной они были наказаны тёмными силами и потеряли своё могущество, стали обыкновенными людьми. По другой – ушли в глубокое подполье и затаились. Гитлер отправлял в Тибет экспедиции на поиски монахов Бонпо.

– И что же? Они нашли этих монахов?

– Нашли несколько старцев, те рассказали об игре странами. Гитлер очень желал играть, да только…

– Что?

– Только свитка у них не было.

На этот раз у Фрегата хватило ума не задавать больше вопросов. Он почувствовал, что минутка человечности закончилась и Райхгольд снова во власти гнева, желчности и нетерпения. Страшно было даже представить, при каких обстоятельствах он получил свиток. Одновременно при мысли о том, что Райхгольд может заметить его слабость, Фрегата охватывал ужас, который никак нельзя было проявить. Так Фрегат успешно проходил первые уроки лицемерия.

– Что ж, начнём, – сказал Райхгольд. – Ты ещё неопытен, чтобы играть несколькими странами сразу. Начнём с одной страны. Но сначала обряд погружения. Отвечай на мои вопросы.

Они стояли друг против друга – тринадцатилетний мальчик, забывший, как он выглядит в зеркале, и тень, восставшая из Пустоши, которую он назвал учителем. Между ними на бильярдном столе простёрся ветхий пергамент с могущественными тёмными письменами. Стояла абсолютная тишина: крысы прятались по своим норам, спёртый воздух был неподвижен, остатки прежней библиотеки, как спрессованный прах, покоились на полу; казалось, даже жучок, методично точащий обрывки переплёта, застыл в ожидании. Весь мир сейчас не существовал. Не было школы, лаборатории, теплицы, гимнастического зала, Пустоши, Мавра, Сыра, Русского, Беспалого Петерса.

– Ты вступаешь в игру странами, – начал Райхгольд.

– Да, учитель, – слова как бы сами лились из Фрегата.

– Вступив однажды, ты не выйдешь до окончания игры.

– Я не выйду до окончания.

– Я понимаю, что в этой игре надо за всё платить.

– Я понимаю, что за всё надо платить.

– Я знаю, что за каждое умение надо платить отдельно.

– Я знаю это.

– Я отвергаю талион.

– Я отвергаю талион.

– Я вступаю в игру странами.

– Я вступаю в игру странами.

Где-то в глубине мозга Фрегата мелькнула мысль, что надо бы разузнать, что такое талион, но он уже был поглощён происходящим на бильярдном столе. По мановению указательного пальца Райхгольда пергамент вспыхнул и исчез и тут же на его месте появилась такая же ветхая карта мира. Карта была старой, но отражала современную ситуацию – Фрегат, один из самых успешных по географии в школе, сразу это отметил.

– Выбирай страну, – сказал Райхгольд.

Фрегат сразу отверг Европу и Азию (навязли в зубах за последнюю сессию), Австралию (страна-материк его как-то смущала), Африку (которая также раздражала: слишком много стран, непонятно чем отличающихся друг от друга). Антарктида, ясное дело, не в счёт. Оставались обе Америки. Фрегат мысленно пробежался сверху вниз по карте, и его взгляд зацепился за узкую красную полоску, похожую на кривую саблю.

– Вот это, – определился Фрегат и, наклонившись, прочитал название. – Чили.

– Отлично, – подхватил Райхгольд. Он почему-то торопил события. – Чудный выбор. Конфликт там уже есть. Выбирай сторону.

Карта исчезла, и на её месте появилось лицо какого-то старикана в массивных роговых очках. Райхгольд стал нетерпеливо объяснять.

– Это президент Сальвадор Альенде. За него народ, рабочие, крестьяне, молодёжь, чёрные футболки – потомки туземцев, коммунисты всего мира.

«Ого! – подумал Фрегат. – Мощно. Кто же против этого динозавра?»

На поверхности бильярдного стола появилось другое лицо. Мужчина значительно моложе президента, в строгом военном френче, при генеральских погонах, чёрные волосы, решительные черты лица, плотно сжатые тонкие губы, маленькие круглые очки с затемнёнными стёклами.

– Генерал Аугусто Пиночет. За ним армия, местная элита, бизнесмены, мумии – так в Чили называют креолов – и власти США.

Времени на размышление Райхгольд не давал, но Фрегат уже решился. Он выпрямился над столом и произнёс:

– Мой выбор очевиден.

Комментарий к Глава III 1973

* родители могли рассказать – речь идёт о военном перевороте в Чили в 1973 году, в ходе которого был свергнут законно избранный президент Сальвадор Альенде, поставивший своей целью переход страны к социализму, и установилась фашистская диктатура генерала Аугусто Пиночета

========== Глава IV Тяжёлый разговор ==========

– Мой выбор очевиден, – сказала Вера, крутя пальцами кончик светлой косички. – Я хочу делать проект на соцгуме*.

На этот раз на ней была серая футболка с большими песочными часами и надписью «Боль будет завтра, а пока…». Говорящая надпись, судя по Вериному настрою. Они сидели в дальней коморке мучительской: учитель Павел, Азамат – классный руководитель – и Вера. Если бы кто-нибудь посторонний собрался взять что-то с одной из полок, занимавших всю стену над компьютерными столами, ему пришлось бы взлететь.

– Так, понятно, – произнёс Азамат после некоторого раздумья. – И что же это за проект?

– Я пишу роман, – ответила Вера и смело взглянула в чёрные глаза Азамата. Однако тут же смутилась и потупилась.

– А ты знаешь вообще, какие бываю проекты? Я сейчас не посмеяться над тобой хочу – просто разъяснить ситуацию. Возможно, такое твоё решение просто вызвано непониманием.

Азамат говорил размеренно, слегка растягивая слова, на ходу классифицируя, завлекая собеседника в сети своей логики. Павел молча слушал.

– Вера, давай разберёмся. Есть разные типы проектов. Учебные – они нужны, чтобы, выполняя их, человек чему-то научился, освоил какие-то навыки. Научно-исследовательские. Это проекты с гипотезой, часто с экспериментом. Гипотеза подтверждается или нет, делается вывод. Есть проекты, выполняющие заказ кого-то из препов или кафедры, – под определённые пакеты* или программы. Есть проекты, так сказать, энциклопедические. Их цель – собрать все необходимые данные по какой-то теме. Например, всё о мореплавании в Древнем мире. Так вот, я не понимаю, КАКОЙ у тебя проект.

Вера покусала нижнюю губу, несколько раз больно дёрнула кончик косички, робко, с надеждой взглянула на учителя Павла, потом – смело в глаза Азамата.

– А разве не может быть творческого проекта? Разве все должны быть такими…

– Какими, Вера? – спросил Азамат. Он явно силился понять, что происходит, но уже терял терпение.

– Скучными? – поддержал Павел, и Вера воспряла духом, но глядя на Азамата тут же увяла. Азамат осуждающе посмотрел на Павла, его чёрные брови удивлённо поднялись двумя изогнутыми луками, собирающимися выпустить стрелы, лоб заволнился морщинками.

– Не то чтобы скучными, – стала торопливо объяснять Вера. – Я понимаю, это всё очень нужно. И полезно. И помогает в самоопределении, как ты нам и говорил, Азамат. Но разве творчество – это не тоже самоопределение?

– Ну хорошо, – Азамат всё ещё пытался разобраться. – Любой проект должен быть смарт, ты понимаешь это?

Вера кивнула, но Азамат продолжал разъяснять, очевидно, больше для учителя Павла.

– Измеримым, достижимым, ограниченным во времени. Разве это возможно, когда пишешь роман, Паша?

– Практически недостижимо, – сказал учитель Павел. – Мало кто может такого добиться. И не с первого раза. Я не говорю о советских временах, конечно, когда члены Союза писателей кропали свои романы на заказ в санаториях. Я говорю об истинном творчестве, основанном на вдохновении.

– Но вы же с Соней говорили, что такое возможно! В газете, как Чарльз Диккенс, – с чувством произнесла Вера.

– Паша? – недоумённо спросил Азамат.

О, небо! Учитель Павел начал догадываться о страшной ошибке, которая произошла и уже влияла на судьбы. Общий тезаурус, как же! Скорее проблемы с локуцией и искажением в перлокуции*. Старик Декарт говорил, что невозможно достичь понимания, если предварительно не договориться о терминах. А если это вообще невозможно, как написал в своём эссе один парень из 10Е? Отсюда и перманентное непонимание в масштабе всего человечества. Люди НИКОГДА не поймут друг друга. Вера, Вера! Что мы наделали?

– Паша? – повторил Азамат.

– Мы с Соней действительно предложили Вере творческий проект в рамках газеты: она в течение года пишет и публикует свой роман, а мы, я, наверное, прежде всего, помогаем в редакторском и литературоведческом плане. Хотели, чтобы всё было как в жизни. Чтобы Вера поняла, стоит ли входить в эти воды. Ну, и наша идеология максимума: взялся за роман – доведи его до финала. И сделай хорошо. Во всяком случае я это так понимаю.

Азамат закрыл лицо руками и стал тереть ладонями, как бы пытаясь проснуться. Красивые длинные тонкие пальцы, поросшие чёрным волосом, изящные запястья, коричневый свитер, по последней моде изрешечённый дырками. Павел снова поймал себя на мысли, что Азамат похож на Нео, и это ему нравится.

– Катя знает? – спросил, очнувшись, Азамат.

– Пока нет, – ответила Вера.

– То есть руководитель соцгума не знает, что у него намечается проект, при этом скоро конец второй сессии. Ну и кашу вы заварили!

– Ещё есть три недели, – робко парировала Вера. – А общая защита только в декабре.

– В декабре! – воскликнул Азамат. – Ты серьёзно? Ты выдашь конечный продукт к декабрю? Ты знаешь вообще, сколько пишут романы? Паша, ты ей говорил?

Учитель Павел заёрзал на своём стуле. В дверь постучали, и тут же в каморку заглянул Вася из шестого класса, бестолково мотая кудрявой головой.

– Привет, Азамат! Привет, Паша! Вы Алекса не видели?

– Нет! – рявкнул Азамат. – Закрой дверь!

Вася тут же ретировался, но из-за двери послышалось недовольное «что там происходит?», «мне только листок отксерить!», «так что, Алекса и там нет?». Азамат сделал знак своими чёрными бровями, Павел мгновенно сообразил, что делать (в пику Декарту, невозможности понимания и искажённой перлокуции), и накинул крючок, который Гена смастерил из длинного гвоздя на петельку того же материала. Хорошо, что Гена нашёл время и приладил этот нехитрый механизм по многочисленным заявкам трудящихся, которые переодевались в каморке перед ролевыми играми.

Теперь Азамат говорил быстро. Вера, уставшая сидеть, засунула ладошки под бёдра.

– Романы пишутся по несколько лет. Так делал Толстой, когда создавал «Войну и мир», простите за банальный пример. И то же было у Пастернака с «Доктором Живаго».

Но Вера не сдавалась.

– А Чарльз Диккенс сочинял быстро, и как раз для журналов. И все современные писатели работают очень быстро. Чак Паланик. Чуть не за один вечер.

– Паланик! – возопил Азамат и едко добавил. – За один вечер.

– Это гипербола, – пояснила Вера.

– Ну конечно, гипербола. А мне, Паша, это всё напоминает литоту.

На короткое время воцарилась тишина. Затем Азамат сказал:

– Я вижу, что мы уже идём по второму кругу. Предлагаю закончить.

Вера и учитель Павел взглянули друг на друга и с явным облегчением потянулись. Хрустнули затёкшие косточки.

– Но это не весь вопрос, – жёстко прервал их намерение уйти Азамат. – Вера, что с учёбой? Как я понимаю, ты всё ещё в кабале?

– Да. Осталась алгебра с прошлого года. И геометрия – пятая сессия. И ещё химия на пересдаче. И физика.

– То есть всё, – подытожил Азамат.

– Получается, так.

– Я поднимаю этот вопрос на педсовет, – сказал Азамат. – Ты ждёшь решения и в срочном порядке закрываешь хвосты. На время кабалы все внутренние кружки отменяются. Газета – это внутренний кружок.

– Но вы не можете запретить мне творить! – упрямо воскликнула Вера.

– Не можем, но на данном этапе надо уточнить все механизмы вытягивания учёбы. Вытягивание – это главное, Вера.

Было очевидно, что Вера собирается и дальше возражать, но учитель Павел дал ей умоляющий знак глазами, и она, к счастью, послушалась. Собрала дрожащими руками дневник, блочную тетрадь, пенал, наушники и встала. Боль будет раньше, чем завтра. Сегодня понедельник – еженедельный педсовет.

– Дневник оставь, – резко бросил Азамат. – Свободна.

А вас, учитель Павел, я попрошу остаться. Так и случилось. Когда Вера вышла и крючок, несмотря на протесты человечьей мелюзги из 6Е, был снова накинут на петельку, Азамат с горечью произнёс:

– Ну и кашу вы с Соней заварили. Ты это понимаешь?

– Понимаю и готов ответить.

– Сегодня персоналки. Гриц придёт, будет больно.

– Ясно.

– Всё это так неправильно, Паша, – продолжил Азамат. – Все эти романы, творчество в Верином понимании – это не для нашей школы. С другой стороны, сильная девочка, работает, как танк. И она из лидеров. На неё ориентируются слабые. А сейчас она в учёбе опускается на дно. И тянет за собой весь класс. И не хочет этого понимать. А вы с Соней ей подпеваете. Это не наезд, Паша, пойми. Хотя, может, и наезд. Хочу на вас с Соней наехать. Это же мой класс! Сколько я с ними возился, с этой идеологией максимума, с этим самоопределением. Вы не знаете, вас там не было, в этих лагерях, на этих зимолях с сопливыми детишками, которые даже наволочку на подушку надеть не умеют. А в восьмом они по-настоящему расцветают, становятся действительно классными, начинают плодоносить. И тут приходите вы с Соней – такие творческие, такие свободные, вдохновенные. Вскружили девчонке голову своим инспирэйшном!

– Я устал, Зяма, – признался Павел. – Уже ничего не соображаю.

– Ладно, – смягчился Азамат. – Прости, если резко. Хотя нет, я этого хотел.

– Пойдём покурим? – добавил он полушёпотом, чтобы малыши за дверью не услышали.

– Я завязал.

– Прости, Паш, забыл. А мне надо. После такого разговора. И перед педсоветом.

– Береги здоровье, – сказал Павел.

– Хочешь, чтобы я жил и доставал тебя вечно? – улыбнулся Азамат и распахнул дверь.

Тут же в каморку ворвались раскрасневшиеся от томительного ожидания шестиклассники. За ними маячила Лена с возмущённым лицом (она не любила, когда запирались в каморке во время дежурства по буфету после третьей пары: дежурные успевали сбежать, а грязь и мусор оставались в тесном помещении до следующего, в лучшем случае, дня).

– Дети, дайте преподавателям выйти! – громко сказала Лена.

Шестаки потеснились, выпуская Азамата и Павла. В коридоре к ним подошёл Гена и попытался вручить сделанные малышами отработки.

– Не сейчас, – отмахнулся Азамат и, выбежав на лестницу, устремился вниз, ловко скользя мимо поднимающихся детей и взрослых.

Комментарий к Глава IV Тяжёлый разговор

* соцгум – одна из кафедр, работающих в старшей школе (9-11 классы); ученик, принятый на кафедру, вкладывается уже не во все предметы, как в 6-8 классах, а только в те, которые необходимы для его направления; в редких случаях кафедра работает с также учениками средней школы

* пакеты – часть авторской программы школы; пакет длится несколько дней, и в это время все предметные пары работают на достижение определённой цели (например, объяснить, что такое объекты, явления или процессы, либо погрузить учеников в мир Античности или арабского Востока)

*локуция – словесное высказыввание наших мыслей, перлокуция – речевое воздействие, вывод, который должен сделать собеседник, слыша наше высказывание

========== Глава V Гриц великий и ужасный ==========

К шестому часу педсовет был в самом разгаре, но до персоналок очередь всё ещё не дошла. Азамат встал из-за парты, открыл окно и долго с наслаждением вдыхал холодный осенний воздух, как будто от этого зависела его жизнь. Потом он прошёл в заднюю часть кабинета, туда, где перед химическим шкафом во всю стену оставалось достаточно места для разминки. Он сделал несколько упражнений на растяжку, как журавль, вытягивая длинные стройные ноги танцора. Затем, весьма довольный, вернулся за свою парту.

Наконец-то речь зашла о персоналках. Начали с шестого класса, и дело продвигалось более-менее спокойно, пока не стали обсуждать восьмой. Быстро решили, что парочке бездельников – Копылову и Пшёнкину – надо предложить искать другую школу. Когда перешли к девочкам, атмосфера накалилась. Маша Котик – программу не усваивает, пытается воздействовать слезами, тусит, обманывает, делает один номер, а утверждает, что сдала весь листок, а преп – вот гад! – его потерял. В прежние времена Гриц быстро свирепел, когда речь заходила о Маше; ситуация тянулась с конца шестого класса (ошибка набора, как говорили), но и уходить из школы девочка явно не собиралась.

– Ну её, Машу, – сказал нетерпеливо Гриц. – С ней уже давно всё ясно. Давайте перейдём к следующему.

– А следующая у нас Вера Александрова, – медленно сказал Азамат.

– Вера у меня сильно просела по физике, – вставил Гриц. – И химию абсолютно не понимает. Ключевое слово «абсолютно».

– А она что, на кабале? – спросила Маша Солоницына, преподаватель словесности.

– Да, – ответил Азамат.

– Постойте, – вмешалась Марина, англичанка, не всегда вникающая в происходящее. – А разве кабала у нас официально не со второй половины года?

Этот вопрос уже много раз обсуждался, поэтому Азамат продолжил с некоторым раздражением в голосе:

– Официально да, но для некоторых мы ввели кабалу после второй сессии. Для Копылова, Пшёнкина, для Маши Котик. И для Веры Александровой.

– А она что, плохо учится? – Марина явно решила разобраться в этой частной теме.

– У неё несданные долги с прошлого года, был экзамен по хвостам по геометрии. И завалена учёба по алгебре и геометрии по первым двум сессиям.

– И физика тоже полный аут. И химия, – добавил Гриц.

– А, тогда понятно, – сказала Марина. – А девочка-то хорошая была.

Азамат вздохнул, а Марина принялась за проверку самостоятельных из внешней школы.

– Вере надо вытягивать учёбу, – снова заговорил Гриц, потирая широкой ладонью массивный подбородок. – Азамат, тебе надо плотно засесть с ней и всё спланировать. И не слезать с неё, пока не сдаст все долги, в том числе за прошлый год. Ты знаешь, как это делается. Всю внешнюю деятельность надо сократить до минимума, все эти укулеле и танцы с Настей Базаровой, понимаешь? Музыкальную школу она, к счастью, в прошлом году закончила, а то была бы эпопея с родителями. А что с её обмороками?

– С обмороками вроде наладилось, – ответил Азамат, – но я всё ещё послеживаю.

– Она же проходила медицинское обследование, – вставила Маша. – Что там? Какой результат?

– Со здоровьем всё более-менее нормально, – продолжил Азамат, растягивая слова. – Пониженное давление, гемоглобин. Надо следить, чтобы не переутомлялась.

– И это всё, что было? – спросила Маша.

– Ну, в общем, да. Ещё месячные у неё начались, но сейчас стало полегче. Я слежу.

– Держишь руку на пульсе, молодец! – снова вмешалась Марина. – А Вера – это такая худенькая девочка? У неё же недобор веса.

– Да в нашем профиле у каждого второго недобор веса, – заметил Гриц. – В итоге, Азамат, ситуация с Верой должна быть под твоим строгим контролем. Веру надо вытягивать. Через неделю доложишь педсовету.

Можно было бы перейти к следующей персоналке, но самый главный вопрос насчёт Веры Александровой ещё не прозвучал. Азамат встал, опёрся спиной о подоконник и внимательно вгляделся своими чёрными глазами в лица коллег. Гриц явно ни о чём не подозревал. Алекс углубился в компьютерную игру. Марина проверяла свои самостоятельные. Катя заполняла какую-то таблицу в рукописном талмуде. Соня просматривала дневники, высившиеся ровной серой стопкой на её столе. Сидящая рядом с ней Маша ободряюще улыбалась, глядя в лицо Азамату. Паша тоже смотрел на него, подсобравшись, как спортсмен перед прыжком.

– В заключение насчёт Веры не могу не поставить вопрос перед педсоветом о её проекте.

– Какой ещё проект? – спросил Гриц. – Восьмиклассники с такими долгами никакими проектами не занимаются.

– Вера получила проект от Паши и Сони, в рамках «Газеты», увлеклась им, посвящает о-очень много времени.

– Ну так надо проект заморозить, пока она не исправится, – сказала Маша.

– Тут не всё так просто, – ответил Азамат.

В разговор снова включилась Марина:

– Это же не кафедральный проект, это проект от «Газеты».

– Паша, проясни, что происходит, – попросил Гриц, разворачиваясь лицом к препам.

Учитель Павел встал.

– Вера в прошлом году очень успешно и очень активно публиковалась в «Газете». Соня подтвердит.

– Да, это так, – кивнула Соня, выглядывая из-за своей стопки.

Павел продолжил:

– В этом году ей захотелось перейти на другой уровень. Она задумала писать роман и публиковать в «Газете», главу за главой, как Диккенс.

Не знаю, зачем я приплёл Диккенса. Он у Грица, воспитывавшего себя на Стругацких и Лукьяненко, явно не в фаворе и, возможно, даже и не в ближайшем доступе.

Но учитель Павел ошибался.

– Диккенс, Паша, был при этом социально успешным, – сказал Гриц. – А Вера в данный момент социальный банкрот, она геометрию с прошлого года сдать не может! Кроме того, твой Диккенс и человеком-то был паршивым, явно не пример для подражания.

– Среди писателей вообще мало достойных примеров для подражания, – парировал Павел. – Они как личности часто очень сомнительны. Но мы же ценим их за их творчество, а не за их грехи.