Текст книги "Фрегат (СИ)"

Автор книги: Гантенбайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

========== Глава I Фрегат ==========

Марк Аврелий Фрегат Мельчор по прозвищу Падальщик сидел в тени большого камня посреди Пустоши и смотрел, как ворон выклёвывает глаз кролику. Кролика он убил вчера из украденного у Мауриция Асмуса Северина по прозвищу Мавр арбалета. Они все сделали арбалеты на уроке господина АЖ, но арбалет Фрегата развалился после первого выстрела. Оружие же, сделанное Мавром, было великолепно. Его арбалет отличался крепостью и гибкостью, стрелял точно в цель, на дюйм загоняя в неё дротик, и, кроме того, был красив: по глянцевито-чёрной поверхности шли нарисованные белым магические знаки, перемежаясь с фамильным символом Северинов – медведем гризли. Гризли, кстати, хоть и сильное, но довольно подлое существо. Гризли пожирают своих медвежат, а чтобы напугать противника в драке, кладут большую кучу. Мерятся по своему дерьму: у кого дерьма больше, тот и круче. Мавр выстрелил из своего арбалета и прицельно попал в левый глаз архивариуса Гремелина Гримальдуса Белого, основателя Колледжа Виртуозов Магии. АЖ для порядка отругал Мавра и велел заделать дыру в портрете, но всем было видно, как он доволен. Мельчор тоже стрелял метко, но красивые, прочные, работающие вещи ему не давались. Он вообще считал уроки АЖ бесполезными. Зачем магу уметь делать вещи своими руками? Главное его оружие – слово и страх. Мельчор думал, что уже понял, чего люди боятся больше всего на свете. Люди боятся смерти. Он хотел лично исследовать, как работает смерть. Мельчор по прозвищу Падальщик легко приманил кролика. Звери здесь, в Пустоши, не очень-то боялись людей. Люди никогда не ходили в Пустошь. Причины древнего запрета были забыты, остался только инстинктивный ужас да сказки, передаваемые друг другу глупыми детишками ночью в спальнях.

Поймав кролика, Мельчор-Падальщик долго гладил и щупал его, крепко прижав к себе. Кролик был тёплым, откормленным и приятно пах здоровым животным. Под мягким коротким мехом играли мышцы; прижав руку к его груди между передними лапами, Мельчор почувствовал, как бьётся сердце. Когда Падальщик выпустил свою жертву, та сразу же скрылась в море высокой травы. По волнам и переливам можно было видеть, как кролик зигзагами уходит всё дальше от большого камня. Вот зверёк шевельнул скрытую в траве ветку, и от того места тоже пошли волны, как будто к беглецу присоединился товарищ. «Это жизнь», – подумал Мельчор, вскидывая арбалет. Предугадать, куда кинется кролик, было несложно: Мельчор давно вычислил траекторию его бега. Выстрел был безупречен. Трава перестала двигаться, ветер стих. Мельчор неспешно и спокойно вошёл в изжелта-зелёное море, доходившее ему до колен.

Теперь кролик казался намного тяжелее, он обмяк, шёрстка уже не блестела. Мельчор приложил ладонь к груди зверька – тишина. Это была смерть, но не вся она – только начало. Мельчор положил свою добычу на бок у большого камня. Арбалет он спрятал в тайник, а дротик вынимать не стал – пускай торчит из кроличьего бока.

На следующий день Мельчор пришёл навестить кролика. Тот будто не сильно изменился, но при этом как бы начал растворяться в окружающем пространстве. Словно земля стала подниматься, чтобы втянуть в себя мёртвое тело. А потом прилетел ворон. Он выклевал кроличий глаз и стал чистить клюв о твёрдую землю. Когда ворон повернулся к нему другим боком, Мельчор заметил, что у ворона тоже нет глаза. «Так вон оно что, – подумал Падальщик, – ты здесь берёшь свою дань». Ворон согласно каркнул и, встрепенувшись, потряс крыльями. Затем он снова резко закаркал и снялся с места.

Одновременно с этим раздался злобный выкрик: «Ах ты, гад!» Мельчор обернулся. У большого камня стояли три человека – широкоплечий ладный Мавр и два его дружка, нескладный худой паренёк по прозвищу Сыр и вертлявый мальчишка, известный своей безбашенностью и неуёмной болтливостью, которого все называли Русский. «Я же говорил, Мавр, что этот аутист Падальщик твой арбалет скоммуниздил», – монотонно доложил Сыр. «Я не брал», – угрюмо заявил Мельчор, размышляя о том, что впервые Мавр с компанией решились заявиться в Пустошь, и более того – дошли до большого камня. «Как это не брал? Как это не брал, копрофил несчастный?» – зачастил Русский, тыча пальцем в дротик в боку мёртвого кролика. На оперении дротика был отчётливо виден силуэт гризли. «Где арбалет?» – с трудом сдерживая ярость, спросил Мавр.

Мельчор знал, что будут бить, и уже мысленно поставил очередную галочку в своей книге мести напротив их имён. Мавр также знал, что бить бесполезно – этот сумасшедший будет молчать и ненавидеть глазами, так что в конце концов станет страшно. Стычки ни к чему не приводят, если тот, кому надо сделать внушение, презирает боль и даже сам нарывается на неё. На этом месте Мавр всегда заходил в тупик. Не то что он был слишком благороден – просто ему не хватало ума унизить Падальщика. Но тут Пустошь сама пришла на помощь.

– Гляньте-ка, что это? – завопил Русский, указывая пальцем на нечто в стороне от большого камня. – Обосрался от страха, Падаль?

– Или этот аутист сюда покакать приходит, – меланхолично заметил Сыр. – Может, ему в школьном туалете некомфортно.

Это был намёк на тот случай, когда на Мельчора, сидящего с книжкой в туалете, вылили большую миску жидкого теста для блинов. В школе сделать это было легко – хоть кабинки и закрывались, но одну от другой отделяли только невысокие перегородки.

– Ты арбалет взял? – снова спросил Мавр.

И в ответ на яростное мотание головой добавил:

– Дерьмо!

– Дерьмо к дерьму, – подытожил Сыр.

Мгновенно ракурс обзора изменился. Земля резко приблизилась и заполнила собой небо. Он видел песчинки, мелкие камешки, трещинки, которые казались большими и заполняли весь мир. А ещё весь мир заполняла невыносимая вонь, потому что носом он утыкался в свежий помёт лисы, который вдавливался ему в ноздри и расползался по щекам. Мельчор не мог пошевелиться, его прижимали к земле, к лисьей куче так же крепко, как он вчера прижимал к себе кролика. Мельчор чувствовал, как изнутри растёт ненависть размером с атомную, нет, водородную бомбу. Он не мог говорить, но ясно видел, как ненависть превратилась в живые картины: из-под земли выходят цепкие корни трав и оплетают ноги троих его мучителей, поднимаясь наверх, чтобы выдавить глаза и разорвать рот. По корням идут полчища красных муравьёв и жалят, жалят, ожесточённо жалят. Вместе с муравьями шествуют всякие малоприятные и внушающие трепет твари: тарантулы, пауки с черепом на спине, жужелицы, богомолы, щипалки. А дальше – руки мертвецов, прячущихся за слоями земли в Пустоши, – Мельчор всегда чувствовал, что они здесь и ждут своего часа.

Время как будто остановилось. И пространство тоже меняется. Мельчор видит, что к большому камню возвращается одноглазый ворон. А за ним встаёт какая-то пыльная стена, поглощающая солнце, и в этой стене возникает фигура старика с посохом и гневно сверкающими глазами.

Мельчор понимает, что его уже не держат. Он поворачивает опоганенное лицо к мучителям и видит, что Мавр, Сыр и Русский действительно оплетены корнями, искусаны муравьями и прочими тварями, а штаны их снизу порваны костлявыми руками мертвецов. Парни вопят от ужаса. Старик ударяет посохом в землю. Корни и руки мертвецов отпускают Мавра, Сыра и Русского, и те с воплями убегают, стряхивая с себя вышедших из земли тварей.

Одноглазый ворон садится на верхушку большого камня. Страшный старик ещё раз бьёт посохом о землю, и в ней появляется ямка с чистой водой. Мельчор, стоя на четвереньках перед ямкой, долго оттирает осквернённое лицо, промывает ноздри и рот, тщетно пытаясь избавиться от гнусной вони. Полынь, ему поможет горькая степная полынь. Мельчор выпрямляется. Вокруг никого и ничего, кроме Пустоши, мёртвого кролика с дротиком в боку и ворона на вершине большого камня.

Отыскав полынь, Мельчор жуёт её, пока от горечи не сводит челюсти, протирает разжёванной массой ноздри изнутри, щёки, руки. Затем достаёт из тайника арбалет и топчет его, превращая в ненужные обломки, покрытые магическими знаками и силуэтами гризли. Подлого медведя гризли.

Затем прилетает лёгкий ветерок поздней весны и приносит с собой запах степных трав. Обессиленный, Мельчор стоит посреди Пустоши, и ему на плечо слетает одноглазый ворон. На мир опускаются сумерки.

***

Вера

На мир опускаются сумерки. В раме школьного окна чётко очерчены силуэты осенних деревьев. Одинокая ворона издаёт прощальное карканье и, нахохлившись, замолкает. Розовеет, а затем становится фиолетовым небо.

В школе в этот час почти не осталось учеников. Так бывает, Павел уже понял, хотя предугадать это невозможно. Обычно дети сидят до упора, пока на четвёртый этаж не поднимется один из охранников, Витя или Ваня, и не разгонит всех к… («Послушайте, мне завтра в пять утра вставать, умоляю, дети, домой! Паш, выключишь свет?») Но иногда – так странно – школа пустеет раньше. В актовом зале тихо: никто не стучит пинг-пинговскими мячиками, никто не тревожит рояль Вертинского, в уголке безумной Ранди тоже тихо. В холле на круглых столах разбросаны бумажки, обрывки чьих-то конспектов, альбомный лист с огромной, тщательно прорисованной инфузорией. В классах – то же самое. На учительском столе дымится паром кружка чая, но никто этим вечером не придёт его допивать. На парте – раскрытый школьный ноутбук, блочная тетрадь для конспектов, атлас по истории – тот, кто пользовался всем этим, уже ушёл. Грязно-белый наколенник, кривая рогатка, недопитая кола, недоломанная линейка. Как будто прозвучал сигнал тревоги, и все поспешно покинули здание, оставив всё на своих местах. На следующий день Азамат обычно ругался за беспорядок, спрашивал, кто дежурный в седьмом, иногда поднимал вопрос на педсовете. Павел относился к хаосу намного спокойнее, в хаосе было что-то, из чего рождались истории. Павел любил истории.

– Ну как тебе? – спросила Соня, кивком указывая на текст на экране компьютера.

Соня и Павел, оба молодые учителя словесности, сидели в дальней комнатушке помещения, называемого «Мучительской». Когда-то здесь был школьный туалет, но после перестройки получились две смежные каморки, набитые всякой всячиной и в обычное время наполненные препами и детьми, которые ели, пили чай, сдавали и принимали долги, мыли посуду, ксерили и распечатывали, рылись в книжках и бумажках, искали Алекса. Сейчас в мучительской, как и на всём этаже, никого, кроме Сони и Павла, не было.

– Ну как тебе? – спросила Соня.

Павел оторвался от экрана и откинулся на спинку стула, которая опасно выгнулась и отклонилась влево, топорщась отделившимся куском пластмассы. Павел потянулся.

– Честно?

– Честно, – кивнула Соня.

Было видно, что она относится ко всему происходящему очень серьёзно. Не в смысле «детёныш написал что-то прикольное».

– Если честно, то написано очень неплохо, живо, резко, остро. Хороший язык. Смелое включение в фантазийный мир собственного опыта. Но…

– Что «но»? – насторожилась Соня.

– Видишь ли, всякий, кто вступает на этот путь, сильно рискует. … Об этом мире практически всё уже сказано. Магия, школа чародеев, одинокий обиженный мальчик, неожиданно пришедшая помощь, наказанные злодеи… Похоже на фанфик.

– Вот! Ты заметил! – воскликнула Соня.

– А кто пишет? – спросил Павел.

– Вера Александрова.

Учитель Павел наморщил лоб. Он плохо знал восьмой класс, там словесность вела Соня. Но имя Веры Александровой в последнее время несколько раз упоминалось на педсовете.

– Это та девочка, которая в обморок падает?

Соня кивнула. У Веры не очень складывалась учёба. Сидя на кабале* и свято исполняя принцип «если делать, то делать по-большому», она так усердствовала в сдаче хвостов, что забывала о хлебе насущном и падала в обморок, прямо со стула в классе. А недавно упала на улице, на переходе. Хорошо, что рядом были люди.

– Нервное и физическое истощение, – заключил на педсовете Азамат. – Да ещё низкое давление, астения, недобор веса. И женские дела начались, поздно и болезненно.

Педсовет принял решение назначить Вере персонального куратора, чтобы помочь ей правильно распределять нагрузку и напоминать о необходимости спать и есть.

Павел, конечно же, видел Веру (в их профиле было всего около ста восьмидесяти учеников), но как-то не выделял её особенно среди других астеничных девочек-ешек, с горящими глазами выискивающих в книжках ответ на вопрос, почему покраснел Сигизмунд. Да, после того педсовета с персоналками (и Верой среди них) Павел представлял её худенькой, тихой, замкнутой в себе, молчаливой девочкой-подростком.

Теперь же на этот, уже созданный, накладывался другой образ Веры: мятежной, злой, обиженной за себя или за кого-то, кричащей, вот именно – кричащей. И погружённой в мир фэнтези. Внезапно нечто всплыло из памяти. С ним так бывало: как воспоминание, возникал некий образ – картинка, фотография, застывший эпизод – безмолвное послание чертогов разума.

– Послушай, Соня, это она ходит в толстовке с «Последним испытанием»*?

– Она. А ещё с Дэвидом Линчем, – Соня говорила в своей обычной манере – с энтузиазмом, рублеными фразами.

Ну конечно же! Павел вспомнил белую толстовку с магом, распадающимся на части после достижения заветной цели – стать богом (мюзикл «Последнее испытание»). И серую толстовку с лицом Дэвида Линча времён третьего сезона «Твин Пикс» (25 лет спустя). И лицо Веры – круглое лицо с круглыми щеками, и за круглыми стёклами очков – круглые взволнованные и насторожённые глаза. И тонкие изящные кисти рук из белых или серых рукавов толстовки. Руки музыканта. Длинные светлые волосы, косички или хвостик, никаких излишеств – у девочек-ешек нет времени на причёски. Зарвавшийся маг и Дэвид Линч – говорящее сочетание.

– Вера Александрова, наш странный гений, – неожиданно для самого себя и без тени иронии сказал учитель Павел. – Чего она хочет?

– Вот! Перейдём к главному! – радостно подхватила Соня. В её тоне чувствовалось явное облегчение, оттого что Павел не «зарубил» этот странный, оригинально-неоригинальный фанфичный текст под названием «Фрегат». Очевидно, Вера Александрова желала чего-то большего, чем литературная критика и редакторская правка.

– Вера хочет, – продолжила Соня, – чтобы мы опубликовали её роман в «Газете».

– Роман? Это роман? Есть продолжение?

– Будет. Если будет публикация.

– Как у Диккенса?

– Как у Диккенса, – подтвердила Соня, и Павел расплылся в довольной улыбке – это было подтверждением братства: они, любившие книги, понимали друг друга с полуслова.

– Но это против правил, – опомнился Павел. – Восьмиклассники уже не работают в «Газете», у них есть лаборатория хорошего текста.

– ЛХТ, говоря откровенно, – сказала Соня, – охватывает совсем малое количество народа. Восьмиклассники в творческом плане провисают. И угасают.

– Публикация такого романа поднимет престиж «Газеты», – раздумчиво проговорил Павел. Действительно, после того как педсовет решил, что «Газетой» должен заниматься только шестой и седьмой класс, она «провисала». Зимой шестиклассники и семиклассники безнадёжно и навеки садились в кабалу, и творить было некому. Павел, отвечающий за «Газету», уже всерьёз подумывал от том, чтобы сделать её внешним кружком. И тут такой подарок.

– Думаю, нам с Верой надо встретиться и обо всём поговорить, – сказал Павел, а Соня кивнула. – Публикацию романа можно оформить как проект. Только всё надо провести через педсовет.

– Вот и отлично! – подхватила Соня, собирая со стола свои папки и листочки с отработками. – Вера как раз просила, чтобы её произведение почитал ещё кто-нибудь, кроме меня, разбирающийся в литературе. У неё есть ещё главы, наброски.

– Да, поможем девочке, – заключил Павел и тут же почувствовал непреодолимое желание закрыть на этот вечер страничку школьной жизни и перейти на другую, где его ждала очередная ролёвка, трубка, молочный улун, камин и пёс (ролёвка, улун и пёс были настоящими, трубка и камин – воображаемыми).

– Ну, я пошла? – спросила Соня. – Меня уже ребята внизу ждут. Ты с нами?

Павел отрицательно помотал головой, потом спросил:

– Предадитесь пороку?

– Ну да, – просто ответила Соня.

Так с лёгкой руки Павла курильщики шифровали свои тайные встречи в близлежащих подворотнях старой Москвы. Начиная с этого учебного года Павел бросил их тусовку и пошёл в школьную секцию мечевого боя.

Комментарий к Глава I Фрегат

* – кабала существует в Е-профиле для тех учеников, которые никак не могут сдать зачёты по сессиям учебного года; обычно кабала начинается после Нового года, суть её в том, что ученик проводит время после учебных пар в специально выделенном кабинете, где он работает в тишине, пока не закроет все хвосты, то есть не сдаст все зачёты; в кабалу попадают по решению педсовета

* – “Последнее испытание” – фэнтези-мюзикл по одноимённому произведению американской писательницы Маргарет Уайз, посвящённому судьбе мага, который, вознамерившись стать богом, приносит в жертву близких друзей и предаёт свою любовь

========== Глава II Об искусстве писать романы ==========

– Как же так? Я не понимаю! – сетовал на следующий день в мучительской Гена. – Не понимаю, что с людьми происходит. Почему мозг не включается?

Гена в гневе имел вид диковатый и пугающий: седые усы топорщились, голубые глаза расширялись и как бы выкатывались, он швырял на стол мятые бумажки, извлечённые из потрёпанной папки. Понимая, что разговора не избежать, и размышляя при этом о скорой встрече с Верой, Павел спросил:

– Ген, что случилось?

– Да детёныш мне два месяца голову мурыжил: мол я сдавал тебе паспорт территории, так где он теперь? А я все бумаги свои перебрал – нету его! А Соня тоже: Ген, где паспорт Генералова? Он тебе сдавал. Ген, что будем делать?

– И что же?

– А то! Стал детёныш сейчас на кабале оброк* для Алекса искать. Я ему велел всё из рюкзака вынуть и перебрать по листочку. Вот он перебирал… Оброк для Алекса он, кстати, там не нашёл. Вот перебирает по листочку, и вдруг я вижу – паспорт территории! Непроверенный! Он его два месяца в рюкзаке таскал, Генералов этот, а меня уверял, что сдал, душу вынул! И Соне голову заморочил.

– Да, бывает такое, – поддержал Павел.

– Это раньше бывало, – с горечью подытожил Гена. – А сейчас постоянно случается. А всё почему? Мозг у детёнышей отморожен, весь гаджетами убит!

– У нас ведь запрет на гаджеты.

– У нас-то запрет, а как из школы выйдут – так сразу в гаджеты уткнулись. И всё! Улёт! Ты этого Генералова видел?

Павел неопределённо пожал плечами. Кажется, это был толстый неуклюжий мальчик в массивных очках. Павел ещё плохо знал шестой класс: у шестиклассников он не преподавал, классным руководителем у них была Соня, а поскольку это были новички в профиле, их лица сливались пока в единую шумящую, смеющуюся, бурлящую и резвящуюся массу. Гена между тем продолжал:

– Этот Генералов по улице идёт, в телефон уткнувшись, ничего вокруг не замечает – хоть хватай его и вези в Марокко! А сам ведь – единственный из шестаков в кабале, у всех остальных кабала только после Нового года начнётся. Тьфу!

– Ген, почему в Марокко? – спросила вошедшая в мучительскую Лена. Лена – владыка кучи: секретарь, хозяйка, преподаватель технологии и консервирования, всем помощник, всем палочка-выручалочка.

Гена в недоумении уставился на Лену, что позволило Павлу вежливо ретироваться.

***

Вера уже ждала его в холле. На этот раз Дэвид Линч.

– Любимый режиссёр?

Вера кивнула, на лоб упала светлая прядка. На этот раз хвостик, простая серая резинка.

– «Твин Пикс»? – спросил учитель Павел.

– И не только.

– «Дюна»?

– Прикольный фильм! – Вера рассмеялась.

– Держу пари, что у тебя хватило терпения досмотреть последний сезон «Твин Пикс» до конца.

– Не сомневайся.

Значит, она решила звать его на «ты». Это было нормально, традиция Е-профиля, но не все решались.

Они заняли круглый столик в самом углу, возле английского шкафчика.

– Чай, печеньки, – то ли спросил, то ли заявил Павел. – Голод – враг таланта.

– Ну ладно, – согласилась Вера.

Пару минут спустя на столике появились глиняные кружки грубоватой лепки. Павел всегда выбирал их для чаепитий – кружки были похожи на толстые пиалки с ушками, в них чай хорошо пропитывался лимоном – если удавалось отыскать лимон в школьном холодильнике – и быстро остывал. На тарелочку Павел выложил всё оставшееся после литкружка с 8Б: две овсяные печенюшки, несколько сладких баранок, сырные крекеры, надтреснутые вафельки, неровно наломанная шоколадка и малосъедобные диетические хлебцы. Вера взяла хлебец своими тонкими музыкальными пальцами и принялась грызть. От толстых пиалок поднимался остро пахнущий лимоном пар. Павел начал с места в карьер:

– Послушай, Вера, ты, наверное, слышала, до школы я долго занимался подготовкой текстов к публикации.

Долго – это он махнул, смело для ещё не разменявшего четвёртый десяток человека, решившего сбрить усы, потому что они его молодили. Но для Веры он, по-видимому, был глубоко взрослым, чуть ли не в отцы годился. Павел воодушевился и продолжил:

– Подгонка стиля, редакторская правка, проверка на логику и всякое такое. Такую помощь я тебе гарантирую.

Вера улыбнулась и отхлебнула из кружки. Павел последовал её примеру. Чай показался очень вкусным.

– Знаешь, с какой самой большой трудностью сталкиваются молодые авторы, решившиеся написать роман или повесть?

– С какой? – заинтересовалась Вера. Она прикончила невкусный хлебец и потянулась к шоколадке. Павел мысленно одобрил её выбор.

– Труднее всего довести дело до конца. Роман – это долгоиграющий проект. Где-то на середине или даже раньше ты впадаешь в невыносимую тоску, всё тебе осточертевает, герои кажутся вычурными, ненастоящими. Их поступки – нарочитыми или даже мёртвыми. И само страшное что?

– Что? – эхом откликнулась Вера.

– Ты теряешь вдохновение, а вместе с ним – и веру в себя. То есть тебе так кажется. Как будто ты в болоте. Всё ничтожно, напрасно.

– Какой ужас! – с искренним испугом воскликнула Вера, почти роняя на стол чашку.

Чашка издала громкий стук, но Павлу было плевать, даже если бы та разбилась. Сейчас он был на коне, как в прежние годы, когда школьная кутерьма не захлестнула его настолько, что ему уже не хватало ни сил, ни времени, чтобы писать, творить и редактировать. Павел испытывал благодарность к этой тонкой девочке со старым уродливым лицом Дэвида Линча на груди.

– Не ждать вдохновения! Ни за что не думать, что оно придёт само. Качать хвост собаке!

– Как это?

Несколько шестаков за соседним столиком, корпящих над паспортами территорий, заинтересовались их беседой, приумолкли и ждали, что будет дальше. Молчали даже Ася и Саша – две преглупейшие на вид болтушки. Павел объяснил:

– В детстве я читал рассказ. Была у меня книжка такая «Дружище Тобик» – всё про собак. И там в одной истории дети решили развеселить пса. И давай ему хвост качать. Собаки ведь, когда радуются, хвостом молотят. Ну вот они и хотели сделать пса счастливым, подойдя к процессу, так сказать, с другой стороны. Только с собаками так не работает.

Шестаки засмеялись. Павел выдержал паузу, дождался, пока те снова уткнутся в паспорта, а Саша и Ася примутся шептать друг другу на ухо девчачьи глупости. Затем учитель Павел продолжил:

– А с романом так работает. Надо каждый день заставлять себя писать. И не слушать этих внутренних крыс, которые визжат, что у тебя нет таланта, что об этом уже написано и ты не скажешь ничего нового, что ты напрасно теряешь время. Писать, вопреки всему! И ждать. Как Сольвейг.

– Как Сольвейг, – эхом отозвалась Вера. Павел чувствовал, что у них есть общий язык, общий тезаурус, как он любил выражаться.

– И тогда вдохновение обязательно вернётся. Ты, наверное, слышала избитую фразу, что успех – это десять процентов таланта и девяносто процентов трудолюбия.

Вера рассмеялась.

– Слышала. Только там было двадцать и восемьдесят.

– Неважно. Если ты решаешься вступить в эти воды, надо идти до конца. Понимаешь?

– Я согласна.

Учитель Павел не стал раскрывать Вере ещё одного секрета. Пока ещё рано: слишком много важных сведений для одного раза. Он не сказал Вере, что, закончив свой роман, Вера станет другим человеком. Независимо от того, будет роман опубликован или нет.

Был ещё и третий секрет.

Вера сделала последний глоток с такой решимостью, как будто шла добровольцем в военкомат в 1941-м, и задала вопрос, которого ждал Павел:

– Ты мне поможешь?

Комментарий к Глава II Об искусстве писать романы

* оброк – особое задание от препа, которое получает неуспевающий ученик и которое надо сделать в определённый срок; как правило, оброки отрабатываются на кабале

========== Глава III 1973 ==========

– Вот мне интересно, кто этот старик? Это же у него слуховой аппарат, да?

Во время естественно возникшей паузы, после того как учитель Павел искренне пообещал Вере совет и помощь, перед круглым столом остановилась Ася. Другая Ася, из седьмого класса, высокая худенькая угловатая девочка, манерами похожая на мальчишку. Ася была известна своей бестактностью и умением внезапно задавать странные вопросы. Сейчас она указывала на Верину толстовку – Вера как раз распрямилась, и картинка была видна во всей красе.

– Это знаменитый режиссёр Дэвид Линч. Американский, – объяснил Павел. – Ася, у нас очень важный разговор.

– Я не хотела вам помешать, – сказала нежданная собеседница, при этом всё ещё задерживаясь около стола. – Можно?

Она указывала на тарелочку с печеньками.

– Ася, проклятье, забирай всё! – Павел начал терять терпение.

– Правда? – спросила девочка и взяла тарелку. – А у вас что тут, литературный клуб?

– Ася, умоляю, не в этот раз. Иди в мучительскую, попей чайку, – Павел даже взмок от напряжения. Вера хихикала в сторону.

– Ну ладно, я пошла, – сказала Ася и наконец удалилась.

Они помолчали какое-то время. За соседним столом скрипели карандаши, старательно сопели шестиклассники. Павел знал, что Вера ждёт. Всё, что он скажет сейчас, очень важно. Архиважно, старик. Он поймал себя на мысли, что разговаривает сам с собой, а Вера ждёт и внимательно изучает его лицо, то кидая на него пытливый взгляд, то отводя глаза в сторону и ковыряя вырезанную на столе надпись «Апоптоз». Хорошо, что он расстался с усами. Утром, бреясь, Павел порезал щёку, и теперь ему нестерпимо хотелось потрогать царапину, содрать корочку. Дурацкая детская привычка. Вместо этого Павел потёр подбородок и заговорил.

– Послушай, Вера, мне очень понравился этот отрывок про Пустошь. Нет лишних подробностей и описаний, введения в тему, всей этой дэвидкопперфильдовщины. Хотя я люблю Диккенса, кстати.

– Я тоже, – подхватила Вера.

– Ещё здорово, как ты вводишь детали из твоей повседневной жизни в текст. Это очень ценное умение. Такие детали оживляют и дают работе лицо, неповторимое звучание. АЖ, арбалеты.

Вера улыбнулась.

– И вот это место про кролика. Про то, как он бежит в траве и шевелит ветку и трава оживает. Ты это видела?

– Видела, когда гуляла с моей собакой.

– И когда мёртвый кролик стал тяжёлым. Это же из личного опыта.

– Да. Когда собака заболела… Пришлось её усыпить. Потом мы должны были отнести её в сад, чтобы похоронить. А она такая тяжёлая. Когда она живая была, я столько раз брала её на руки, как ребёнка. А тут – такая тяжесть.

Снова пальцы обводят апоптоз. Вера кусает губы. Павел продолжает деловым тоном:

– Так и работай, ничего не стесняйся. Это ТВОЙ роман, и именно такие детали делают его твоим. Теперь давай обсудим логику и композицию. Это то, что всё время надо держать в голове. Можно даже записать как что-то вроде плана. Этот план может меняться, но ты всегда должна понимать, где ты сейчас находишься, к какой цели идёшь и что происходит. Ты творишь новый мир. Понимаешь?

Верины глаза радостно заблестели.

– Итак, – продолжил Павел, – если ты мне доверяешь…

– Доверяю.

– Тогда начнём. Логика и композиция. Кто наш герой?

– Ну, это мальчик примерно моего возраста или на год младше. Он сирота, одиночка, его не любят – он изгой.

– Почему?

– Дурной характер, дурная кровь, как говорят. У него родители с плохой репутацией были, но это я ещё не обдумала. Он не безобидный тихоня. Он вредный, с перепадами настроения, мстительный, ненадёжный, болезненный. То есть не то чтобы он инвалид, или хиляк какой. Просто не качок. А в школе престижно быть сильным физически.

– Нет опасности скатиться в «Последнее испытание»?

– Думаю, нет. У Фрегата, например, нет брата-близнеца, его фактически некому защищать. Но есть и что-то общее. Здоровье он подрывает, потому, в основном, что ходит в Пустошь. На Пустошь наложен запрет. Давно в этом месте шла химическо-магическая война.

Вера пристально посмотрела на Павла, убедилась, что он не смеётся, и продолжила:

– Там вредные испарения. И кости мёртвых под пластами земли. И все они умерли беспокойно, ну, то есть не обретя покоя, на войне. А ещё там бесплотные духи магов. Они не умерли, это их тени. Знаешь, как человек в Хиросиме. Камера засняла его тень. Тень без человека. Но никто ничего толком о Пустоши не знает, всё забылось, остался только инстинктивный страх.

– Давай вернёмся к главному герою, к Фрегату.

– Давай. Он амбивалентен.

Ого! Ещё одно слово из тезауруса.

– У него два имени. На самом деле официальных имён больше. Но в романе его называют двумя именами. Сам себя он зовёт Фрегатом, это имя ему дал отец. Образ отца он романтизирует, а потом должен разочароваться. Это, кстати, связано со значением слова «фрегат». Ну а в школе у него прозвище Падальщик.

– Почему?

– Он любит препарировать мёртвых животных в школьной лаборатории, не боится всяких тварей, они к нему так и липнут. А ещё внешность.

– Что внешность?

– Я это ещё толком не обдумала, но хочется обыграть. Он себя видит другим, не как в зеркале. Он для себя самого сильный, красивый, он настоящий мститель. А на деле – только это не сразу становится понятным – у него лицо изуродовано огромным красным родимым пятном. Ещё поэтому Падальщик. Птицы-падальщики, когда едят мёртвое тело, погружают в него голову и пачкаются.

Вера снова внимательно посмотрела на Павла. Тот ободряюще кивнул. Всё в порядке, меня таким не испугать, даже если бы я сейчас обедал, ни один мускул бы на лице не дрогнул, клянусь!

– С героем понятно, – сказал учитель Павел. – Думаю, дальнейшие события раскроют его характер. Школа? Где она находится?

– В нашем мире. Я ещё точно не решила. Но это должно быть что-то удалённое от цивилизации. Где-то в западном Китае, например.

Время, время уходило. Скоро начнутся его допы, и хлынут школьники с отработками. Приходилось поторопиться.

– Школу надо будет обдумать детально: кто туда поступает и как, кто препы, чему учат, какой режим дня. Давай теперь проговорим основную линию сюжета. Она есть?