Текст книги "Чужая корона (СИ)"

Автор книги: Enrique95

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Глава 16

Мендес встретил его в арсенале – не в привычном парадном кабинете, а среди самого производства, куда Дмитрий приехал без предупреждения, повинуясь той же логике, что вела его на учебный плац несколькими днями раньше: доклады на бумаге редко показывали правду так же ясно, как собственные глаза.

– Ваше превосходительство, – сказал Мендес, выходя навстречу из закопчённого, пропахшего металлом и углём здания литейной, – не ждал вас сегодня. Позвольте, покажу, как продвигаются дела, раз уж вы здесь.

Внутри стоял тяжёлый, плотный жар, в котором работали десятки полуобнажённых мастеровых, а в дальнем конце цеха ревела печь, освещая закопчённые стены багровым, дрожащим светом. Дмитрий, привычный к куда более технологичным производствам своего времени, тем не менее сразу оценил размах и организованность увиденного – не хаотичную кустарщину, как он опасался, а вполне налаженный, пусть и ограниченный техническими возможностями эпохи процесс.

– Пушки идём отливать быстрее, чем я рассчитывал, – сказал Мендес, ведя его вдоль ряда готовых стволов, ещё не остывших после формовки. – Двенадцать за последний месяц, все проверены на прочность. Не последнего слова техники, но надёжные, и наши расчёты умеют с ними обращаться.

– А станки для нарезного оружия? – спросил Дмитрий, помня о самом больном месте разговора шестинедельной давности.

Мендес чуть помрачнел, и Дмитрий понял ещё до ответа: здесь новости будут не такими обнадёживающими.

– Пришло письмо из Брюсселя, ваше превосходительство, – сказал он, доставая из внутреннего кармана сложенный листок. – Первая партия станков задерживается – не по нашей вине, а из-за спора между поставщиком и перевозчиком. Обещают отправку через месяц, но при нынешней скорости почты и судоходства это может означать и три месяца до фактического прибытия в Асунсьон.

Дмитрий взял письмо, пробежал глазами убористые строки на французском, которые, к собственному удивлению, теперь читал почти свободно, – то ли усилиями практики, то ли остатками какого-то давнего, ещё университетского знания языка, всплывавшего порой так же неожиданно, как всплывали обрывки памяти самого Лопеса.

– А инженеры, о которых вы говорили в первый день? – спросил он. – Те двое из Буэнос-Айреса.

– Один уже здесь, – сказал Мендес, и в его голосе впервые за разговор прозвучала настоящая гордость, – работает над модификацией литейных форм, чтобы, когда придут станки, мы могли начать производство без лишней задержки. Второй задерживается – семейные обстоятельства, но обещает прибыть к концу месяца.

Они прошли дальше, туда, где несколько мастеровых под руководством того самого прибывшего инженера – молодого, сосредоточенного человека с закатанными рукавами и испачканными металлической пылью руками – возились с оснасткой, назначение которой Дмитрий, при всём своём современном образовании, мог понять лишь в самых общих чертах.

– Что с порохом? – спросил он, вспоминая тревожную оговорку Мендеса о зависимости от чилийской селитры.

– Здесь новости лучше, ваше превосходительство, – сказал Мендес, оживляясь. – Мы нашли местные месторождения серы куда ближе, чем предполагали раньше, – небольшие, но достаточные, чтобы частично снизить зависимость от привозного сырья. И, следуя вашему совету, начали закладывать запасы сверх текущих потребностей – на случай, если река станет ненадёжным путём снабжения.

Дмитрий кивнул, чувствуя ту сдержанную, но реальную удовлетворённость человека, видящего, как отвлечённый план медленно, но неуклонно превращается в осязаемый результат, – не идеальный, не свободный от задержек и трудностей, но реальный, измеримый в готовых пушках и заложенных на склад запасах пороха.

– Список, который вы составили в первый день, – сказал он, понижая голос, хотя вокруг были только мастеровые, увлечённые собственной работой и вряд ли вслушивавшиеся в разговор начальства. – Полковник, отвечавший за снабжение центрального гарнизона. Я нашёл повод перевести его на менее значимую должность – инспекцию складов в провинции, подальше от столицы. На его место назначен человек, которого вы рекомендовали.

Мендес посмотрел на него с тем спокойным, сдержанным удовлетворением, что позволял себе редко, – знаком того, что осторожная, растянутая на недели работа по замене некомпетентных людей на компетентных, начатая ими вдвоём в первый же день знакомства, наконец начинала приносить плоды, не вызывая при этом того шума и подозрений, которых Дмитрий опасался больше всего.

– Хорошо сделано, ваше превосходительство, – сказал он тихо. – Тихо, без скандала. Именно так это и нужно было сделать.

Они остановились у выхода из цеха, где жар печей сменялся более сносной уличной духотой, и Дмитрий, глядя на ряды готовых орудий, выстроенных вдоль стены арсенала, – не блестящих, не последнего слова техники, но настоящих, отлитых руками людей, поверивших в его непонятную им самим осторожность, – почувствовал то самое чувство, что искал последние дни после разговора с Элизой: не абстрактную надежду, а конкретный, измеримый результат, способный убедить сомневающихся лучше любых слов.

– Мендес, – сказал он, когда они уже шли к ожидавшей коляске, – мне нужна ваша откровенная оценка. Если завтра нам придётся выступить на север, к Мату-Гросу, – что из произведённого здесь мы сможем перебросить туда без ущерба для обороны южной границы?

Мендес задумался, прикидывая в уме те самые цифры, что он держал в голове куда точнее любых бумажных отчётов.

– Половину новых пушек, ваше превосходительство, при некотором риске для юга, но риске приемлемом, если операция будет быстрой, – сказал он наконец. – Пороха хватит с запасом на обе кампании, если не затягивать. Но нарезного оружия по-прежнему недостаточно – придётся идти в основном с тем, что уже есть, до прибытия станков.

Дмитрий кивнул, чувствуя, как в голове окончательно складывается план, вызревавший после разговора с Элизой: символическая, но реальная победа на севере, добытая не числом жертв, а тем самым расчётом, который он так методично выстраивал последние недели, – победа, способная замкнуть уста Диаса и его единомышленников куда надёжнее любых дипломатических объяснений.

– Готовьте всё необходимое для переброски, – сказал он, садясь в коляску. – Но пока без огласки. Я хочу, чтобы решение о времени и месте удара оставалось известно только тем, кому это действительно нужно знать.

Вернувшись во дворец, Дмитрий не пошёл сразу отдыхать, хотя жара арсенала и тяжёлый, спёртый воздух литейной вымотали чужое, непривычное к физическим нагрузкам тело сильнее, чем он готов был признать. Вместо этого он вызвал к себе управляющего казначейством – того самого чиновника, чей квартальный отчёт он листал ещё несколько недель назад вместе с Венансио, но с кем до сих пор не говорил лично, ограничиваясь письменными распоряжениями через брата.

Дон Сатурнино Бедойя оказался человеком лет пятидесяти, сухим и педантичным, с тем особым выражением лица, что вырабатывается у чиновников, десятилетиями балансирующих между требованиями казны и капризами власти, – настороженно-услужливым, готовым в равной мере и угодить, и оправдаться, смотря по тому, как повернётся разговор.

– Ваше превосходительство желает обсудить квартальный отчёт подробнее? – спросил он, раскладывая на столе те же папки, что Дмитрий уже видел, хотя теперь, вооружённый неделями размышлений над цифрами, он смотрел на них иначе – не как на скучную бухгалтерию, а как на карту скрытых слабостей и возможностей, которую предстояло прочитать до конца.

– Я хочу понять систему целиком, дон Сатурнино, – сказал Дмитрий. – Не отдельные статьи расходов, а то, как вся эта машина работает вместе – от сбора урожая мате до того, как деньги за него превращаются в пушки Мендеса и жалование гарнизонов.

Бедойя чуть удивился прямоте вопроса, но, оправившись, начал объяснять с той обстоятельностью человека, который годами держал эти цифры в голове, но редко имел случай изложить их кому-то, действительно готовому слушать до конца.

– Основа основ – государственные эстансии, ваше превосходительство, – начал он. – Земли, унаследованные казной ещё со времён изгнания испанских колонистов и последующей конфискации церковных владений. Скот с этих земель, урожай йерба-мате с плантаций – всё идёт напрямую в казну, минуя частных посредников. Отдельная статья – монополия на экспорт: только государство имеет право продавать мате и древесину кебрачо за границу, частным торговцам остаётся внутренний рынок и то, что казна не выкупает сама.

– И насколько велика зависимость от этого экспорта? – спросил Дмитрий, вспоминая тревожные слова Венансио о том, что случится, если река перестанет быть надёжным путём.

– Почти вся звонкая монета, поступающая в казну извне, идёт через продажу мате и кебрачо, ваше превосходительство, – сказал Бедойя, и в его голосе прозвучала та же обеспокоенность, что Дмитрий уже слышал от брата. – Если торговлю по реке перекроют – а в случае войны с Бразилией и особенно с Аргентиной это более чем вероятно, – казна лишится почти всего притока серебра, необходимого для закупок за границей: станков Мендеса, медикаментов, всего, чего мы не производим сами.

Дмитрий подошёл к разложенным на столе бумагам, вглядываясь в колонки цифр с той же методичностью, с какой прежде изучал бы карту минных полей.

– Что мы можем сделать заранее, дон Сатурнино? Не после того, как реку перекроют, а сейчас, пока она ещё открыта?

Управляющий казначейством задумался – вопрос этот, судя по всему, застал его врасплох не содержанием, а самой готовностью правителя обсуждать подобные материи заблаговременно, а не постфактум, когда кризис уже наступит.

– Накопить резерв серебра сверх обычных нужд, – сказал он наконец. – Использовать оставшееся время для закупок вперёд – не только оружия, но и того, без чего казна и армия не смогут долго обходиться: соли, тканей для мундиров, хинина против лихорадок, о которых, я слышал, вы теперь так печётесь. Всё, что можно купить сейчас, пока река открыта, лучше купить сейчас, чем надеяться купить это позже.

– А если урожай мате в этом году окажется хуже обычного? – спросил Дмитрий, вспоминая, как чутко реагировала любая монокультурная экономика на капризы погоды. – Есть ли у нас запасной источник дохода, не зависящий от одной лишь торговли по реке?

Бедойя чуть замешкался, явно не привыкший к вопросам, выходящим за рамки простого учёта уже существующих потоков.

– Не в привычном смысле, ваше превосходительство, – признал он. – Внутренние налоги невелики, население бедно, а земля, не занятая под мате и скот, распределена так, что большая часть крестьян живёт натуральным хозяйством, почти не участвуя в денежном обороте.

«Вот она, ещё одна ловушка, – подумал Дмитрий, чувствуя знакомую уже тяжесть открытия, что усложняло, а не упрощало и без того трудную задачу. – Страна богата на бумаге – собственная армия, собственные мануфактуры, отсутствие внешнего долга, – но богатство это держится на одной-единственной нити, продаже мате через единственную же реку, которую в любой момент могут перерезать. Не диверсифицируешь экономику за оставшиеся месяцы – это невозможно физически. Но можно накопить запас прочности, пока эта нить ещё цела».

– Хорошо, – сказал он вслух. – Начинайте закупки сверх обычных потребностей немедленно – соль, ткани, хинин, всё, что Мендес и Фокс сочтут необходимым для затяжной кампании. Используйте текущие доходы от экспорта на это в первую очередь, прежде чем тратить на менее срочные нужды двора.

– Ваше превосходительство желает урезать расходы на содержание дворца? – спросил Бедойя с той осторожностью, с какой чиновник спрашивает о том, что традиционно считалось неприкосновенным.

Дмитрий на мгновение задумался, взвешивая символическую цену такого решения против его практической пользы, – и вспомнил слова Элизы о результате, способном убедить сомневающихся лучше любых объяснений.

– Урезайте, – сказал он твёрдо. – Не до нищеты, но заметно. Пусть двор живёт скромнее, пока страна готовится к тому, что может её ожидать. Это будет символом не меньшим, чем победа на поле боя, – и, возможно, куда более понятным для тех, кто считает мою осторожность признаком слабости, а не расчёта.

Бедойя посмотрел на него долгим, изучающим взглядом – тем самым, каким за последние недели смотрели на него уже слишком многие люди этого странного, полюбившегося ему вопреки всему мира, – и коротко склонил голову.

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – сказал он. – Позвольте заметить: за пятнадцать лет службы казне я не помню случая, чтобы правитель этой страны задавал подобные вопросы заранее, а не разбирался с последствиями по факту случившегося.

Дмитрий не ответил на скрытый в этих словах вопрос, лишь коротко кивнул, отпуская управляющего заниматься закупками, – а сам ещё долго стоял у окна кабинета, глядя на темнеющий за стенами дворца город, который жил своей неспешной, ещё не подозревающей о надвигающейся буре жизнью, и думал о том, что война эта, если она всё же начнётся, будет выиграна или проиграна не только на полях сражений, но и здесь – в цифрах казначейских отчётов, в мешках соли и хинина, заложенных на склад заранее, в той самой скучной, невидимой миру бухгалтерии, из которой, он знал это точно, складывается способность страны выдержать испытание, растянутое не на недели, а на годы.

Глава 17

Известие пришло на рассвете, ещё до того, как дворец успел проснуться в обычном ритме, – гонец с телеграфной станции примчался верхом, не дожидаясь утреннего доклада, и поднял на ноги дежурного адъютанта, а тот, в свою очередь, не побоялся разбудить самого Дмитрия, что само по себе служило красноречивее любых слов знаком серьёзности новостей.

– Ваше превосходительство, – сказал адъютант, входя в полутёмную спальню с депешей в дрожащей от волнения руке, – бразильские войска перешли границу Уругвая в полную силу. Не отдельные отряды под видом защиты скотоводческих хозяйств – регулярная армия, при поддержке флота на реке Уругвай.

Дмитрий сел на кровати, чувствуя, как остатки сна мгновенно улетучиваются, уступая место той холодной, привычной уже ясности, с какой он встречал каждый поворотный момент этих последних недель. Он взял депешу, пробежал глазами скупые, торопливые строки – бразильская эскадра обстреляла прибрежные укрепления, десант высадился южнее Пайсанду, правительство Агирре объявило всеобщую мобилизацию, которой заведомо не хватит, чтобы остановить продвижение регулярных частей огромной империи.

«Вот она, точка, – подумал он, чувствуя, как внутри, вопреки ожиданию, не поднимается паника, а, наоборот, оседает то самое спокойствие, что приходит, когда долго предвиденное событие наконец случается на самом деле. – Не письмо, не депеша с намёками, а настоящее, необратимое начало. История, которую я помнил, только что перестала быть вопросом «если» и стала вопросом «когда именно» и «в каком виде»».

– Созовите совет, – сказал он, поднимаясь и требуя мундир у сонного слуги. – Полный. Немедленно, не дожидаясь завтрака.

Час спустя зал совета, ещё хранивший ночную прохладу, заполнился теми же лицами, что собирались здесь не раз за последние недели, – но на этот раз Дмитрий видел на них не привычную смесь скепсиса и осторожного согласия, а нечто более цельное: то напряжённое, почти лихорадочное ожидание, что охватывает людей в момент, когда абстрактная угроза наконец обретает плоть.

– Господа, – начал он, не тратя времени на предисловия, – Бразилия перешла черту. Не отдельные провокации, а полномасштабное вторжение. Уругвай просит помощи прямо, без обиняков, и на этот раз у нас нет причин для дальнейшего промедления.

Ресквин, стоявший у карты, коротко кивнул – тем кивком человека, что давно ждал этого момента и теперь, когда он настал, готов был действовать без прежних споров.

– Мату-Гросу готово, ваше превосходительство? – спросил он, глядя прямо на Дмитрия.

– Готово настолько, насколько мы успели подготовить, – ответил Дмитрий, подходя к той же карте, что за последние недели стала для него почти такой же привычной, как когда-то карты боевых операций в его прежней жизни. – Мендес обеспечил переброску половины новых орудий. Порох заложен с запасом. Время действовать пришло – но действовать так, как мы планировали, а не поддавшись первому порыву мести за то, что случилось в Уругвае.

– А юг? – спросил Бергес. – Формальное объявление позиции Бразилии, о котором мы говорили?

– Немедленно, – сказал Дмитрий. – Сегодня же нота уходит в Рио: Парагвай заявляет, что рассматривает дальнейшее продвижение бразильских войск на территории Уругвая как прямую угрозу равновесию всего региона и оставляет за собой право защищать это равновесие всеми доступными средствами. Это не объявление войны в прямом смысле – но это предупреждение, произнесённое достаточно твёрдо, чтобы никто не усомнился в наших намерениях.

Он обвёл взглядом стол, останавливаясь на мгновение на лице Диаса – того самого генерала, чьи слова о «просителях» звучали в этом зале несколько недель назад, – и увидел в его глазах не прежний скепсис, а нечто похожее на сдержанное, ещё не до конца признанное одобрение.

– Генерал Диас, – сказал он прямо, обращаясь к нему, – вы говорили о результате, который убедит лучше слов. Через несколько дней Мату-Гросу даст нам этот результат. А сегодняшняя нота покажет всем – и двору, и стране, и самой Бразилии, – что осторожность последних недель была не слабостью, а подготовкой к моменту, который настал именно сейчас.

Диас медленно склонил голову – не полное согласие, но признание того, что момент, которого он так ждал, наконец настал, и настал не в виде поспешного, необдуманного жеста, а в виде выверенного, подготовленного удара.

– Одобряю, ваше превосходительство, – сказал он, и в этих двух словах Дмитрий услышал больше, чем простую формальность: признание, выстраданное за недели сомнений, что путь, каким бы непривычным он ни казался поначалу, вёл не к слабости, а к силе иного рода.

Когда совет разошёлся, разойдясь по своим направлениям – Ресквин к последним приготовлениям северной операции, Бергес к составлению ноты, Мендес к арсеналу, – Дмитрий остался один в зале, глядя на карту, где отныне граница между Парагваем и Бразилией переставала быть абстрактной линией дипломатических нот и превращалась в линию фронта, за которой начиналась война, которую он тщетно пытался отсрочить, но которую, как оказалось теперь окончательно ясно, отменить было не в его силах.

«Инерция истории всё-таки взяла своё, – думал он, вглядываясь в очертания провинции Мату-Гросу, куда через несколько дней должны были выдвинуться войска. – Я не смог предотвратить эту войну – возможно, никто не смог бы, будь у него хоть сто жизней впереди и полное знание будущего.

Но я вхожу в неё не так, как входил в неё настоящий Лопес: не в одиночку против троих сразу, не с армией, брошенной на убой без подготовки, а с союзником, чей нейтралитет я выторговал неделями осторожных писем, с арсеналом, готовым лучше, чем он был бы готов три месяца назад, с планом, рождённым не одной лишь гордостью, а совместным трудом людей, поверивших в осторожность там, где вся история учила их верить только в решительность».

Он вышел из зала совета в яркое, уже разгорающееся утро, зная, что дни мирной, относительно спокойной жизни, которую он выстраивал последние недели, закончились этим самым рассветом, – и что впереди, за той чертой, которую только что переступила история, его ждала война, исход которой теперь зависел не столько от знания будущего, сколько от того, сумеет ли он и дальше принимать решения умнее, точнее и человечнее, чем принимал их тот, чьё имя и чьё тело он носил.

День, начавшийся с тревожного рассвета, покатился дальше в том стремительном, лихорадочном темпе, что Дмитрий уже успел распознать как непременный спутник каждого по-настоящему поворотного момента, – едва совет разошёлся, дворец наполнился тем особым, деятельным гулом, что отличает механизм власти, наконец получивший ясную, не требующую дальнейших споров задачу.

Бергес заперся у себя с секретарями, составляя ноту в Рио, и уже к полудню принёс Дмитрию на подпись финальный вариант – текст, выверенный до последнего слова, твёрдый по существу, но лишённый той оскорбительной прямоты, что могла бы дать бразильскому двору повод трактовать его как объявление войны раньше срока.

Дмитрий перечитал документ дважды, поймал себя на том, что теперь, спустя недели практики, читает дипломатический язык эпохи с той же лёгкостью, с какой когда-то читал военные сводки, и поставил подпись – размашистую, уверенную, ту самую, что видел на листе бумаги в первую ночь своего пробуждения здесь, только теперь эта подпись принадлежала ему в куда более полном смысле, чем тогда.

Ресквин с самого утра пропадал на плацу, где спешно формировались колонны для северного похода, – и когда Дмитрий, воспользовавшись коротким затишьем между докладами, выехал туда сам, застал картину, разительно отличавшуюся от размеренной муштры первых недель: суету, но не хаос, спешку, но не панику, – люди грузили провиант на телеги, проверяли снаряжение, и в самом воздухе плаца, казалось, разлилось то особое, почти осязаемое напряжение, что охватывает армию накануне настоящего похода, а не очередных учений.

– Через три дня выступаем, ваше превосходительство, – доложил Ресквин, встретив его у края плаца, и в голосе генерала Дмитрий впервые услышал не скепсис и не сдержанное согласие, а нечто похожее на азарт профессионала, дождавшегося наконец дела, для которого он готовился всю жизнь. – Мендес прислал последнюю партию пороха утром. Люди готовы.

– Помните о том, что мы обсуждали на учебном плацу, – сказал Дмитрий. – Рассредоточенные построения там, где это возможно. Беречь людей, а не бросать их плотными шеренгами под любой ценой ради красивой атаки.

– Помню, ваше превосходительство, – сказал Ресквин, и на этот раз в его ответе не было и тени прежнего сомнения. – Хотя признаюсь: против гарнизонов Мату-Гросу, слабых и застигнутых врасплох, вряд ли понадобится всё это искусство. Настоящее испытание будет позже, на юге.

«Он прав, – подумал Дмитрий, глядя на выстроенные для смотра колонны. – Мату-Гросу – лёгкая победа, почти неизбежная при том соотношении сил, что описывал Ресквин ещё в первый день. Настоящая проверка всего, что мы выстроили за эти недели, – станков Мендеса, рассредоточенных построений, запасов Бедойи, – впереди, там, где сойдутся не карательный отряд против слабого гарнизона, а армия против армии».

Вечером, когда дневная суета наконец улеглась, а сумерки принесли ту недолгую прохладу, что Дмитрий научился ценить за последние недели больше, чем что-либо иное в этом климате, он застал Элизу в детской – она сидела на низкой скамье, читая старшему сыну книгу при свете единственной свечи, пока младшие уже спали, а девочка дремала у неё на коленях.

Она подняла на него взгляд, когда он остановился в дверях, – и что-то в этом взгляде, усталом, но не испуганном, подсказало Дмитрию, что новости дня уже дошли и до неё.

– Значит, началось, – сказала она тихо, стараясь не разбудить дремлющую дочь, когда мальчик, дослушав абзац, сам начал клевать носом над книгой.

– Началось, – подтвердил Дмитрий, присаживаясь рядом на низкий стул, специально предназначенный, судя по всему, для взрослых, забредающих в детскую по вечерам. – Не так, как боялся Ресквин месяц назад, и не так, как хотел Диас. Так, как мы готовились все эти недели.

Элиза посмотрела на спящих детей – на мальчика, уже провалившегося в сон рядом с недочитанной книгой, на девочку у неё на коленях, чьё ровное дыхание было единственным звуком в комнате, – и Дмитрий увидел, как в её лице тревога уступает место чему-то более сложному: смирению перед неизбежностью, смешанному с той хрупкой, но реальной надеждой, что давали ей недели наблюдения за переменами в муже, которого она, казалось, знала всю жизнь, а теперь узнавала заново.

– Обещай мне одно, – сказала она, не отрывая взгляда от детей. – Что бы ни случилось дальше – на войне, при дворе, – не позволяй этой войне превратить тебя обратно в того человека, каким ты был до болезни. В того, кто верил в славу больше, чем в жизни людей.

Дмитрий смотрел на неё долго, чувствуя, как в груди – чужой, но всё более родной груди – поднимается что-то тяжёлое и одновременно ясное, похожее на клятву, которую он не решался произносить вслух даже перед самим собой.

– Обещаю, – сказал он тихо, и в этом слове, произнесённом в полутёмной детской над спящими детьми, было куда больше искренности, чем во всех дипломатических нотах, что он подписал за этот долгий, поворотный день.

За окном детской, там, где ещё утром безмятежно текла привычная жизнь столицы, теперь угадывалось иное, тревожное движение – отблески факелов у казарм, дальний стук копыт, редкие выкрики команд, – первые, ещё робкие звуки страны, начинающей готовиться к войне, которую Дмитрий, знавший её будущее лучше любого из живущих здесь людей, надеялся провести иначе, чем провёл её тот, чьим именем он теперь жил, – но которая, он понимал это со всей ясностью человека, наконец переступившего черту, всё равно потребует цены, размер которой ему только предстояло узнать.