Текст книги "Чужая корона (СИ)"

Автор книги: Enrique95

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Глава 3

После завтрака Элиза ушла – сославшись на детей, которых Дмитрий пока видел только мельком, через приоткрытую дверь соседней комнаты: двое мальчишек лет пяти и трёх, светловолосых, шумных, и совсем маленькая девочка на руках у няньки. При виде их у него внутри что-то дрогнуло – не отцовское чувство, для которого не было оснований, а острое, почти физическое понимание того, что в этой истории у ставок есть лица, и лица эти совсем детские.

Оставшись один, он не пошёл сразу в кабинет, куда уже понесли, по его распоряжению, кипы донесений. Вместо этого свернул в другую сторону коридора – туда, где, судя по памяти, которая теперь всё охотнее делилась с ним подробностями, находилась личная библиотека и то, что можно было бы назвать домашним архивом.

Комната оказалась небольшой, тесно заставленной шкафами, с одним широким окном и письменным столом, заваленным бумагами в куда более беспорядочном виде, чем в парадном кабинете. Здесь пахло старой кожей переплётов, воском и немного плесенью – неизбежным спутником влажного климата. На стене, единственной свободной от книжных полок, висел большой портрет: грузный пожилой человек с властным, тяжёлым лицом, в мундире, увешанном орденами куда обильнее, чем у самого Дмитрия этим утром.

Он узнал это лицо ещё до того, как память подсказала имя – не потому, что помнил его сам, а потому что было в нём что-то отчётливо фамильное: та же тяжёлая челюсть, та же линия бровей.

«Карлос Антонио Лопес, – всплыло знание, на этот раз не чужой памятью, а собственным, историческим. – Отец. Первый настоящий диктатор Парагвая, тот, кто закрыл страну от внешнего мира, тот, кто выстроил её экономику почти в одиночку – и тот, чья смерть меньше двух лет назад оставила сыну не просто власть, а невыносимую тень, из-под которой нужно было доказывать право на трон каждый день».

Дмитрий подошёл ближе к портрету и долго стоял, разглядывая нарисованное лицо, чувствуя, как из глубины памяти, которую он делил с настоящим Лопесом, поднимается что-то вроде эха застарелой, въевшейся в кости обиды. Отец не верил в него. Отец до последнего дня считал сына недостаточно жёстким, недостаточно решительным, слишком падким на европейские манеры и парижский лоск, привезённый из долгой дипломатической поездки. И сын – тот, чьим телом Дмитрий теперь владел, – всю жизнь горел желанием доказать обратное: что он не слабее, не мягче, что он способен быть таким же – если не более великим – правителем.

«Вот, значит, откуда растёт корень катастрофы, – подумал Дмитрий, опускаясь в кресло у стола. – Не просто амбиции политика. Уязвлённое самолюбие сына, всю жизнь пытавшегося перерасти тень отца самым простым и самым страшным способом – войной и славой».

Эта мысль тревожила больше, чем всё остальное, случившееся за последние сутки. Потому что если катастрофа коренилась не только в политических обстоятельствах – конфликте в Уругвае, амбициях Бразилии, – а в самой психологии человека, чьё тело он теперь занимал, значит, недостаточно было просто принимать другие решения. Нужно было быть другим человеком. А это означало, что рано или поздно разница станет заметна всем, кто знал Лопеса достаточно близко.

Он придвинул к себе стопку бумаг на столе – личные письма, черновики, какие-то финансовые записи имений – и начал читать, теперь уже безо всякого труда, полностью владея языком. Почерк был порывистым, местами почти нечитаемым от спешки, и чем дальше Дмитрий вчитывался, тем яснее вырисовывался образ человека, каким Франсиско Солано Лопес был до этого утра: тщеславный, обидчивый, обожавший внешние атрибуты величия – мундиры, ордена, титулы, – но при этом, что удивило Дмитрия, отнюдь не глупый. В письмах то и дело мелькали трезвые наблюдения о состоянии армии, о зависимости страны от иностранных технологий, о необходимости модернизации – мысли человека, который по-своему заботился о будущем Парагвая, просто видел это будущее исключительно через призму собственного величия.

«С таким человеком можно работать, – подумал Дмитрий, откладывая письма. – Если я и правда унаследовал не только его тело, но и часть его памяти, часть его рефлексов – значит, где-то в глубине этой личности есть основа, на которую можно опереться. Вопрос в том, что я сумею вырастить на этой основе – то же самое чудовище, которое сожгло бы страну дотла ради собственной славы, или что-то другое».

* * *

Дверь библиотеки неожиданно приоткрылась без стука – и на пороге возникла та самая экономка, что будила его утром.

– Простите, ваше превосходительство, – начала она, но тут же осеклась, увидев его в этом кабинете, куда, судя по её удивлённому лицу, он не заглядывал уже давно. – Документы, которые вы просили, уже в кабинете. И министр иностранных дел ждёт внизу.

Дмитрий кивнул, поднимаясь, – и тут же почувствовал, как непривычно тяжело далось это простое движение. Тело, унаследованное вместе с властью, оказалось грузным, рыхлым, совершенно не тем инструментом, каким он привык распоряжаться. Спина после долгого сидения отозвалась тупой болью, а когда он на секунду задержался у двери, чтобы перевести дух, обнаружил, что даже это лёгкое усилие сбило дыхание.

«Час от часу не легче, – подумал он с досадой профессионала, для которого собственное тело всегда было главным рабочим инструментом. – Тридцать шесть лет тренировок – и всё это осталось на другом континенте, в другой жизни. Здесь у меня тело человека, который ест роскошно, двигается мало и, судя по всему, ни разу в жизни не отжимался от пола».

Мысль эта, при всей своей неуместности в такое утро, отчего-то развеселила его – первая едва заметная улыбка, которую он позволил себе за минувшие сутки. Что ж, если ему предстояло провести в этом теле не один год, разумно было начать приводить его в порядок при первой возможности. Позже. Сначала – министр, донесения, война, которую предстояло не допустить или хотя бы обуздать.

* * *

Спускаясь по широкой лестнице, ведущей в парадную часть дома, Дмитрий поймал своё отражение в высоком, в человеческий рост, зеркале на лестничной площадке – и на этот раз задержался перед ним куда дольше, чем позволяли приличия и время.

Из зеркала на него смотрел человек, чьё лицо уже не казалось совершенно чужим, как минувшей ночью. За несколько часов он успел выучить это лицо – не как маску, которую нужно удерживать усилием воли, а как нечто, начинающее срастаться с его собственным ощущением себя. Тяжёлый подбородок, тёмные, чуть навыкате глаза, усы, за которыми угадывалась привычка покручивать их в минуты раздумья, – всё это оставалось лицом Франсиско Солано Лопеса. Но за этим лицом теперь стоял не только он.

«Кто я теперь? – спросил себя Дмитрий, глядя в собственные – чужие – глаза. – Дмитрий Орлов, надевший чужую личину? Или Лопес, в которого вселился чужой разум и чужая память? Где заканчивается один и начинается другой?»

Ответа не было – да и не могло быть так рано, на второй день этой немыслимой новой жизни. Но сам вопрос, заданный себе прямо, без утешительных иллюзий, показался Дмитрию важным шагом. Он понимал: чем дольше он будет жить в этом теле, пользоваться его памятью, его языком, его рефлексами, – тем труднее будет провести чёткую границу между собой прежним и человеком, которым он постепенно становится. И, возможно, именно в этом смешении, а не в чистом сохранении себя прежнего, лежал единственный шанс не просто выжить здесь, а действительно чего-то добиться.

«Хорошо, – сказал он своему отражению уже вслух, тихо, одними губами. – Значит, будем разбираться на ходу. Но одно я знаю точно: что бы ни творилось у меня внутри головы, полмиллиона человек в этой стране не должны заплатить жизнью за то, что их правитель однажды слишком хотел кому-то что-то доказать».

Он поправил портупею, расправил плечи – насколько позволяла непривычная грузность чужого тела – и, оставив за спиной зеркало и вопросы, на которые пока не было ответа, пошёл вниз, навстречу министру иностранных дел, донесениям из Монтевидео и первому по-настоящему осознанному дню своего нового, невероятного и пугающего существования.

За окнами лестничной площадки, там, где утреннее солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы плавить асфальт двора, продолжала жить своей обычной жизнью столица маленькой страны, которая ещё не подозревала, что её будущее этой ночью изменилось так, как не могло присниться

в самом смелом кошмаре ни одному из её жителей.

Карлос Антонио Лопес

Глава 4

Кабинет для официальных приёмов оказался куда торжественнее вчерашнего рабочего – с высоким лепным потолком, тяжёлыми бархатными шторами, приглушавшими утренний свет до полумрака, приличествующего важности момента, и длинным столом, во главе которого стояло кресло, больше похожее на трон, чем на рабочее место. Дмитрий занял его, стараясь, чтобы движение вышло привычным, а не изучающим, – и почувствовал, как высокая резная спинка за плечами придаёт телу непроизвольную прямизну, будто само кресло требовало определённой осанки от того, кто в нём сидел.

Министр иностранных дел вошёл минуту спустя – невысокий, сухощавый человек лет сорока, с аккуратными бакенбардами и папкой документов, которую он держал перед собой обеими руками, как держат нечто хрупкое. Дмитрий не помнил его имени из учебников – слишком мелкая фигура для истории, – но чужая память тут же услужливо подсказала: Хосе Бергес, доверенное лицо покойного отца, человек осторожный, привыкший скорее докладывать, чем советовать.

– Ваше превосходительство, – произнёс он, останавливаясь в нескольких шагах от стола и слегка склонив голову – не поклон в полном смысле, а тот минимальный жест почтения, который отработан годами придворной практики. – Благодарю, что приняли меня, несмотря на недомогание.

– Слухи разлетаются быстрее самих новостей, – сказал Дмитрий, и сам удивился, насколько легко фраза вышла на его новом, почти родном уже языке – с той лёгкой иронией, которая, судя по всему, была свойственна настоящему Лопесу и которую тело, кажется, воспроизводило само, без сознательного усилия. – Садитесь, Бергес. Расскажите мне всё, что вы знаете о Монтевидео, – и на этот раз без сокращений для больного.

Что-то в лице министра мелькнуло – короткое, почти незаметное удивление, тут же спрятанное за профессиональной невозмутимостью. Дмитрий отметил это про себя с той же холодной внимательностью, с какой вчера читал реакцию Венансио: очевидно, приглашение сесть в присутствии верховного правителя не было обычной практикой. Он не подал виду, что заметил оплошность, – лишь молча дождался, пока Бергес, чуть помедлив, всё же опустится на предложенный стул, как будто отказ прозвучал бы ещё большей неловкостью, чем повиновение.

Доклад занял почти полчаса – Дмитрий слушал, изредка задавая уточняющие вопросы, стараясь, чтобы каждый из них выглядел так, будто он проверяет детали, а не восполняет пробелы в собственном понимании. Картина, впрочем, складывалась именно та, которую подсказывала его память архивиста: партия «колорадо» во главе с генералом Флоресом, изгнанным из Уругвая несколько лет назад, вторглась обратно на родину при негласной, а порой и весьма гласной поддержке Бразильской империи – оружием, деньгами, позже и добровольцами. Правительство «бланко» в Монтевидео, традиционно связанное с Асунсьоном дружественными отношениями и общей настороженностью к бразильским амбициям, слабело с каждой неделей и настойчиво просило если не прямой военной помощи, то хотя бы твёрдого дипломатического слова, способного остудить пыл соседа.

– И что предлагает сделать Бразилия дальше, если мы промолчим? – спросил Дмитрий, когда Бергес закончил.

– Бразилия не намерена молчать сама, ваше превосходительство. – Министр раскрыл папку и протянул один лист через стол. – Их посланник в Монтевидео уже дал понять, что империя считает защиту интересов бразильских подданных в Уругвае своим правом – и, если понадобится, обеспечит это право силой.

Дмитрий взял лист, пробежал глазами – читалось теперь свободно, без малейшего усилия, – и ощутил, как что-то внутри, часть его, всё ещё остававшаяся спецназовцем, привычным оценивать вражеские намерения по формулировкам приказов, холодно фиксирует: язык документа был языком человека, уже принявшего решение, а не взвешивающего варианты. Бразилия не спрашивала разрешения – она информировала о свершившемся факте.

«Вот она, точка, из которой всё покатилось, – подумал он, откладывая лист. – Не первый выстрел, а вот это письмо, которое сегодня утром лежит передо мной, а не в архиве, куда его должны были положить через сто шестьдесят лет».

– Что думает по этому поводу генеральный штаб? – спросил он вслух, чтобы выиграть ещё немного времени.

Бергес чуть замялся – короткая, почти неуловимая пауза, которая, впрочем, сказала Дмитрию больше, чем последующие слова.

– Генерал Ресквин и другие полагают, что промедление будет воспринято в Рио как слабость, ваше превосходительство. Что защита Уругвая – не просто вопрос союзнических обязательств, но и вопрос престижа Парагвая как державы, способной противостоять бразильским амбициям в регионе.

«Вот он, хор, который толкает к войне ещё до того, как я успел открыть рот», – подумал Дмитрий, и вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без той резкости, которую, судя по вчерашней реакции Венансио, от него ожидали:

– Престиж – вещь дорогая, Бергес. Но не дороже армии, которую придётся положить, если мы ввяжемся в это дело необдуманно.

На этот раз удивление на лице министра было куда заметнее, и он не успел его до конца спрятать.

– Ваше превосходительство… простите мою прямоту, но это не похоже на слова, которые я привык от вас слышать.

Дмитрий выдержал его взгляд, чувствуя, как под грудиной шевельнулось что-то похожее на первый настоящий страх этого дня – не физический, а тот, что приходит, когда понимаешь: маску придётся носить не только перед слугами и братом, но и перед людьми, чья работа заключается именно в том, чтобы замечать несоответствия.

– Лихорадка меняет многое, – сказал он наконец, повторяя вчерашнюю уловку, – в том числе и то, как человек смотрит на вещи, которые ещё вчера казались ему очевидными. Я не сказал, что мы будем молчать, Бергес. Я сказал, что не буду принимать решений, опираясь на чужой страх перед тем, что подумают в Рио.

Он поднялся – тело, к его удивлению, слушалось сегодня чуть увереннее, чем накануне, – и подошёл к карте, висевшей на боковой стене: очертания Ла-Платы, притоков, границ, выведенные тонкими, чуть выцветшими линиями. Палец сам, без раздумий, лёг на точку, обозначавшую Монтевидео, – тело помнило географию этой части света лучше, чем помнил её сам Дмитрий, привыкший читать совсем другие карты.

– Подготовьте ноту протеста Бразилии, – сказал он, не оборачиваясь. – Твёрдую, но без ультиматума. Мы дадим понять, что Парагвай рассматривает вмешательство в дела Уругвая как угрозу равновесию во всём регионе – и что мы намерены отстаивать это равновесие всеми доступными средствами. Но мы не объявляем войну сегодня утром на основании одного донесения.

– А если Бразилия проигнорирует ноту?

– Тогда мы узнаем об этом позже, чем если бы объявили войну сейчас, – ответил Дмитрий, оборачиваясь, – и у нас будет на несколько недель больше времени, чтобы подготовиться к тому, что неизбежно, если оно действительно неизбежно.

Он произнёс это тоном, не терпящим дальнейших возражений, – и почувствовал, что сам тон, властная интонация, лёгкое движение подбородка, каким Лопес, судя по всему, привык ставить точку в разговоре, пришли откуда-то из глубины тела, почти без участия его собственной воли. Маска, думал он ещё утром, надетая усилием; но, кажется, чем дальше, тем меньше она ощущалась как маска и тем больше – как вторая кожа, прирастающая быстрее, чем ему бы хотелось.

Бергес поклонился – на этот раз глубже, чем в начале встречи, – и, собрав бумаги, вышел, оставив Дмитрия одного в полумраке приёмного кабинета, среди портретов предков, глядевших со стен с той же тяжёлой уверенностью, что и портрет в библиотеке.

Он постоял ещё немного у карты, вглядываясь в тонкую линию границы между Парагваем и Бразилией, зная то, чего не знал ни один человек в этом здании: что нота протеста, которую он только что распорядился составить, – лишь первая, самая слабая попытка изменить ход событий, которые уже набрали скорость задолго до этого утра. Что где-то на реке Парагвай, в ближайшие месяцы, должен пройти под парагвайским флагом бразильский пароход «Маркиз де Олинда» – и что решение, принятое по его поводу, в его памяти навсегда осталось точкой настоящего, необратимого начала войны.

«У меня есть немного времени, – подумал он, отходя от карты. – Совсем немного. И я только что потратил часть его на то, чтобы купить себе ещё чуть-чуть».

За высокими окнами приёмного кабинета парагвайское солнце уже стояло высоко, безжалостно ровное, будто ему не было дела до того, что человек, восседавший этим утром в кресле верховного правителя, вёл внутри себя войну куда более трудную, чем та, что вот-вот должна была начаться на бумаге и в донесениях: войну за то, чтобы остаться собой, играя чужую роль так убедительно, что скоро он сам не сможет с уверенностью сказать, где заканчивается игра и начинается новая, страшная правда о том, кем он стал.

Хосе Бергес

Глава 5

Кабинет опустел вместе с уходом Бергеса, но тишина продержалась недолго: не прошло и четверти часа, как в дверь снова постучали – на этот раз громче, увереннее, без той почтительной осторожности, с какой входил министр.

– Ваше превосходительство, – доложил адъютант, вытянувшись в проёме, – генералы собрались, как вы распорядились вчера вечером. Ждут в зале совета.

Дмитрий не распоряжался ничем подобным – распоряжался вчера вечером настоящий Лопес, тот, чьи решения он теперь наследовал вместе с телом, не имея возможности спросить, что именно было задумано. Оставалось одно: идти и на ходу разбираться, зачем созван совет, по лицам и первым фразам тех, кто в нём участвует.

– Иду, – коротко сказал он, поднимаясь, и мысленно взял на заметку то, что уже начинало складываться в неприятную закономерность: тело действовало быстрее разума, вчерашние решения аукались сегодня, а он сам постоянно оказывался на шаг позади собственной, чужой жизни, будто бежал вдогонку за поездом, который отправился без него.

Зал совета оказался просторнее вчерашнего кабинета – длинный стол, за которым уже сидели человек семь, все в мундирах, кроме одного штатского в углу, что-то торопливо записывавшего в толстую тетрадь. При появлении Дмитрия все поднялись разом, стук отодвигаемых стульев прокатился по залу нестройным залпом, и он на секунду замер в дверях, разглядывая тех, с кем ему предстояло вести самую трудную войну своей новой жизни – войну не оружием, а решениями.

Их лица чужая память подсказывала не сразу, а с той же задержкой, с какой вчера подсказывала слова, – будто приходилось не вспоминать, а заново знакомиться, только знакомство это шло по накатанной колее, минуя неловкость первой встречи. Вот этот, плотный, с седыми, коротко стриженными усами и тяжёлым, неподвижным взглядом человека, привыкшего командовать не убеждением, а приказом, – генерал Франсиско Исидоро Ресквин, тот самый, о ком утром говорил Бергес. Рядом – моложе, суше, с быстрыми, чуть нервными движениями – полковник Баррио, из тех, кого чужая память маркировала как «толковый инженер, слаб в политике». Дальше – двое незнакомых Дмитрию по имени, но безошибочно узнаваемых по осанке военные постарше, и в самом конце стола – человек в штатском, не тот, что вёл записи, а второй, сидевший чуть в стороне от остальных, будто и не совсем свой в этом собрании мундиров.

– Садитесь, – сказал Дмитрий, занимая место во главе стола, и подождал, пока стихнет шум отодвигаемых стульев. – Введите меня в курс того, что я должен был обсудить с вами вчера, но не успел из-за лихорадки.

Ресквин заговорил первым – и по тому, как остальные за столом чуть подались назад, освобождая ему право голоса, Дмитрий понял: вот кто здесь задаёт тон, вот чьё слово весит больше прочих, даже несмотря на присутствие верховного правителя.

– Ваше превосходительство, вчера мы обсуждали смотр гарнизона Асунсьона и то, в каком состоянии армия подойдёт к возможному конфликту с Бразилией. – Он положил на стол лист с колонками цифр, испещрённый пометками. – Списочный состав на бумаге впечатляет – восемьдесят тысяч человек по всей стране. Но обучены как следует немногие, вооружение по большей части устарело на поколение, а флот, если дело дойдёт до реки, слабее бразильского в разы.

Цифры совпадали – почти точно – с тем, что помнил Дмитрий-историк: армия, огромная на бумаге и бесполезная на две трети в реальности, брошенная в войну против втрое более населённых противников, вооружённых новейшими нарезными ружьями, пока парагвайские пехотинцы шли в бой с гладкоствольными мушкетами и мачете. Он слушал, стараясь не выдать, что многое из сказанного Ресквином не новость для него, а строчка из давно прочитанной книги.

– Вооружение устарело – это можно исправить закупками? – спросил он.

– Можно, – вступил в разговор штатский в стороне, тот, что казался чужим в этом собрании мундиров, – но англичане и французы не спешат продавать оружие стране, которую считают периферийной и не слишком платёжеспособной. Быстрее и дешевле нам обходится то, что мы можем произвести сами, – литейные мастерские в Ибикуи неплохо справляются с пушками, хуже – с ружьями нового образца.

Дмитрий взглянул на него внимательнее. Судя по тому, как остальные за столом слушали его без снисхождения, свойственного отношению к штатскому среди военных, этот человек значил больше, чем можно было предположить по его скромному месту за столом.

– Ваше имя, простите, – сказал Дмитрий, – после вчерашней ночи многое путается в голове.

– Сентурион Мендес, ваше превосходительство. Директор арсенала и литейных мастерских.

Имя ничего не говорило ни чужой памяти, ни собственным знаниям Дмитрия – фигура, судя по всему, слишком мелкая для учебников истории, но именно такие, понимал он, и решают на практике, выдержит армия войну снабжением или развалится в первый же год от нехватки пороха и свинца. Он мысленно отложил разговор с Мендесом отдельно, не на общем совете, где было слишком много лишних ушей и слишком мало времени на подробности.

– Хорошо, – сказал он вслух, обводя взглядом стол. – Слушаю дальше.

Следующие полчаса ушли на доклады, которые Дмитрий слушал с двойным вниманием: одним ухом – содержание, вторым – то, как каждый из присутствующих держится, кто говорит уверенно, а кто оглядывается на Ресквина, прежде чем высказать собственное мнение. Картина складывалась быстро и безжалостно ясно: совет был не собранием равных советников, а маленьким двором внутри двора, где генерал Ресквин задавал направление, а остальные либо поддакивали, либо молчали, и лишь Мендес, человек не военный, позволял себе говорить то, что думает, не оглядываясь на реакцию старшего по мундиру.

«Вот с чем мне предстоит работать, – подумал Дмитрий, наблюдая, как один из младших офицеров в очередной раз меняет собственное суждение на полуслове, стоило Ресквину чуть нахмуриться. – Не с плохими людьми и не с трусами. С системой, которая выстроена так, что несогласие звучит как измена, а любая осторожность – как слабость. Если я хочу, чтобы мне говорили правду, а не то, что я хочу услышать, придётся эту систему как-то расшатать – но медленно, не за один день, иначе меня сочтут не выздоровевшим после лихорадки, а сошедшим с ума».

– Генерал, – сказал он вслух, когда доклады подошли к концу, обращаясь к Ресквину, но так, чтобы услышали все за столом, – я хочу, чтобы отныне на этих советах каждый высказывал своё мнение до того, как выскажется старший по званию. Не после. Мне нужна правда о состоянии армии, а не эхо чужих слов.

По залу прошла едва заметная волна – переглядывания, короткое движение бровей у одного из молодых офицеров, будто он не поверил услышанному. Ресквин помолчал, потом коротко склонил голову – жест не столько согласия, сколько признания того, что распоряжение отдано и обсуждению не подлежит.

– Как прикажете, ваше превосходительство.

Дмитрий понимал: одним распоряжением привычки двадцати лет не переломить, и на следующем же совете всё, скорее всего, вернётся к прежнему порядку, если не следить за этим постоянно. Но начало было положено, а начало, как учили его когда-то на первых сборах, – это всегда труднее половины пути.

Совет разошёлся один за другим, кто-то задерживался у двери, чтобы обменяться короткой репликой с соседом, кто-то уходил молча, погружённый в свои мысли. Мендес задержался последним, и Дмитрий поймал его взгляд – короткий, оценивающий, лишённый и подобострастия, и настороженности, свойственной остальным.

– Останьтесь на минуту, Сентурион, – сказал Дмитрий. – Мне нужно поговорить с вами отдельно – про арсенал, про то, что можно произвести здесь, а что придётся добывать любой ценой извне. И, если вам есть что сказать о других здесь присутствующих – о том, кто говорит правду, а кто вторит генералу из осторожности, – я хочу это услышать.

Мендес чуть прищурился – не подозрительно, а с тем интересом, с каким смотрят на неожиданно интересную задачу, – и вновь опустился на стул.

– Вы сегодня совсем не такой, каким я вас помню, ваше превосходительство, – сказал он тихо, когда дверь за последним из офицеров закрылась. – Лихорадка, значит.

– Лихорадка, – согласился Дмитрий, чувствуя, как под этим коротким словом снова прячется вся тяжесть лжи, которую предстояло нести дальше. – Долгая и, судя по всему, странная лихорадка. Расскажите мне про арсенал.

Франсиско Исидоро Ресквин