Текст книги "И всяк взыскующий обрящет (СИ)"
Автор книги: Dolokhov
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
Он выпил еще вина. Отзываются ли в нем эти воспоминания все той же мертвенной тоской? Связывает ли его хоть что-то с этим человеком, спрятавшимся за нелепым и таким маггловским костюмом-тройкой?
– Итак, господин директор, что же еще случилось за время моего отсутствия? Вы женились, может быть?
Альбус поморщился едва заметно и поправил очки.
– Нет, Геллерт, я не женился.
Геллерт взвесил свой следующий вопрос, секунду помедлил и все же задал его:
– Как брат? Надеюсь, в добром здравии?
Альбус не разозлился, не повысил голос. Только смотрел устало.
– Спасибо. В добром.
Все оживление Гриндевальда облетело, как прошлогодняя листва. Остались одни голые ветки под тяжестью снега.
– Как-то невежливо получается, Альбус. Я твоей жизнью интересуюсь. А ты? Молчишь? Неужели боишься спросить, как у меня дела? Что нового?
– Геллерт, я очень тебя прошу…
– Нет, Альбус. Так не пойдет. Ты так старался превратить этот ужин в нормальную встречу двух друзей. Ты должен играть свою роль до конца.
– Я тебе, Геллерт, ничего не должен. Как и ты мне. И дело не в дружеских встречах, а всего лишь в том, что с людьми я предпочитаю обращаться как с людьми. Не знаю только, способен ли ты понять эту несложную мысль.
Дамблдор не злился, пока еще нет. Но снова это сравнение, желание показать, что Геллерт всего лишь один из многих. Прекрасно, Альбус. Ты научился, кажется, быть жестоким. А говоришь, что не должен ему ничего.
– Но, если ты так хочешь, я спрошу. А как твои дела, Геллерт? – его нож с неприятным звуком царапнул по тарелке.
– Я тоже не женат, если ты об этом. Все больше толковал крысам, что книги – это пища только для ума. За книги, думаю, я должен тебя благодарить?
– Не должен, мы уже это выяснили. Я только надеюсь, что ты нашел их интересными.
– Весьма, весьма. На некоторые произведения у меня вечно не хватало времени, а теперь «Илиаду» я знаю наизусть: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал…». Какая мощь, а всего двенадцать первых слов.
– Впечатляюще. Я рад, что ты не слишком скучал.
– Ни минуты, ни минуты. Все в делах, – он усмехнулся.
Город за окном шумел. Шумели машины, прохожие кричали, открывались и закрывались двери. Звук жизни, наполненной людьми.
– Как быстро прошла их война. Как быстро они о ней забыли.
– Никто не забыл. Ни они о своей, ни мы о нашей. Такие вещи не забываются.
– Прости, Альбус, но ты-то что об этом знаешь? Ты не воевал – смотрел со стороны. Но вот они снуют там внизу, переживают о чем-то, спешат на работу, покупают вещи, бранят детей. Они проживают жизнь, как будто забыли, что это все ложь. А жизнь, настоящая, во всей ее ужасной, бессердечной правде осталась там, за сорок пятым.
– Там осталась смерть, – просто ответил Альбус, – и мы должны сделать все, чтобы она оттуда не вернулась.
– Как она поживает, кстати, Смерть? Вдали от тебя? – он наклонился вперед, прищурился и спросил быстро, как заговорщик: – Ты не искал их больше?
– Нет. Это не моя мечта, Геллерт. И идти мне за ней ни к чему.
Как будто они снова дуэлянты и снова он, Гриндельвальд, проигрывает. Пропускает удары раз за разом и пощечину получает наотмашь. А Альбус смотрит на него без интереса и пьет свое вино.
– Тогда поговорим о твоей мечте, если хочешь. Остановить Волдеморта, верно? Что это вообще за имя такое.
– Это анаграмма его имени. Он Том Марволо Риддл.
– Какая-то бессмыслица, – Геллерт поморщился. – И потом, что-то не складывается, букв слишком много… – он мысленно переставил буквы местами. – Подожди, ты же не хочешь мне сказать, что…
– «Я лорд Волдеморт». Именно так.
Альбус оставался совершенно серьезен. А вот Геллерт не удержался и захохотал, запрокинув голову.
– И это его ты не можешь остановить? Он же заранее проиграл, как только решил придумать себе «устрашающее» звание. И остановился именно на этом, – Гриндельвальд все еще посмеивался. – Умоляю, не делай вид, что тебе не смешно.
– Он убивает людей. Это не кажется мне смешным, – но Геллерт был готов поклясться, что буквально на секунду Альбус все же улыбнулся. – Я бы хотел отложить этот разговор до завтра. Если ты простишь меня: уже поздно.
Одним движением руки он убрал за собой посуду и, попрощавшись, ушел в спальню.
Геллерт сидел еще какое-то время, слушая звук живой улицы за окном. Непривычно спокойное одиночество, так не похожее на глодающую кости тоску, возвращало к далеким дням, к пылающей от его руки Европе. Тогда такие спасительные тихие вечера были редкостью, роскошью. Под шум машин, клаксоны и голоса он допил Шираз и отправился навстречу долгой бессонной ночи.
========== В тупике, куда мы не свернули ==========
Без отрешенности постигается мир,
И новый, и старый,
В исполненье их недо-экстазов,
В разгадке их недо-кошмаров.
И только скрепы меж прошлым и будущим,
Сплотившие бренное тело,
Спасают людей от небесного царства и вечных
мучений,
Которых не вынесет плоть.
Т.С. Элиот
Оказалось, что вывести Геллерта из себя теперь до смешного просто. Он проснулся меньше получаса назад, а день уже был испорчен.
А все потому, что он проснулся и встал, чтобы раскрыть шторы. Встал с кровати, подошел к окну и раскрыл их. Действие, которое раньше занимало меньше секунды, требовало всего лишь короткого движения пальцами, стало невозможным.
Конечно, волшебникам, которым для простого Акцио нужно было достать палочку и произнести заклинание, примириться с потерей магии было бы гораздо легче. Да половина совета, принимавшего решение об условиях его наказания, не ощущали бы ее отсутствие так остро. Но от Геллерта магия не требовала ни усилий, ни напряжения мысли: она и была самой мыслью и опережала его желания. Гриндельвальд с радостью обменял бы обе ноги на возможность снова колдовать.
Единственный, кто в полной мере был способен понять всю тяжесть этого лишения, сидел сейчас за столом и, не отрываясь от книги, легким движением пальцев заваривал себе чай. Гриндельвальд сжал кулаки и проглотил обжигающую зависть.
– Доброе утро, – поздоровался он сухо.
На небольшом столике был сервирован завтрак. Альбус, судя по всему, уже поел.
– Доброе утро, Геллерт, – он казался менее напряженным, чем вчера, после их разговора. Смог взять себя в руки. – Чаю?
Геллерт выхватил повисшую в воздухе чашку.
– Нет, спасибо. Я предпочитаю кофе, – ответил он, плохо скрывая раздражение.
Кофейник, согреваемый чарами, стоял рядом. С чувством чудовищного унижения Геллерт налил себе кофе и вернулся за стол.
– Как ты спал? – если Альбус и заметил его настроение, то, спрятавшись за приветливой вежливостью, не подавал вида.
– Прекрасно, – а вот Геллерту такое самообладание давалось тяжело. Еще один утраченный в заключении навык.
Он осмотрел лежавшие перед Дамблдором книги и записи.
– Я так понимаю, меня наконец введут в курс дела.
– Если только ты не хочешь сначала позавтракать, – еще одна вежливая улыбка.
– Кофе вполне хватит, спасибо. – Его сновидения уже долгие годы отбивали аппетит по утрам. – Я слушаю.
– Прекрасно, – Альбус положил перед Геллертом черную кожаную тетрадь.
Гриндельвальд пролистал пустые страницы, отозвавшиеся старой, как забытое воспоминание, магией.
– Это дневник Тома Риддла. Я знал, что после школы он много путешествовал. И я хорошо представлял себе цели этих путешествий… Когда стало понятно, что он может и обязательно станет серьезной угрозой, я отправился по его следам. Его я нашел в Албании. По чистой случайности, на самом деле. Узнал, в какой гостинице Том останавливался, и пришел туда под его личиной. Оказалось, он “забыл” там кое-какие вещи, которые уже несколько лет пылились в кладовке у хозяина и, я думаю, должны были навсегда остаться там. Владелец гостиницы отдал мне старый чемодан с кое-какой одеждой, книгами и этим дневником. Все выглядело так, будто это просто ненужный хлам, и меня сначала заинтересовали только книги. Сами по себе они оказались ничем не примечательны, но зато я смог найти книжную лавку, где Том их приобрел.
Альбус протянул Геллерту небольшую записную книжку, где было перечислено несколько названий и авторов. Часть из них были Гриндельвальду знакомы, другие – нет. Знаком ему был и изящный стройный почерк Дамблдора, отозвавшийся в груди давно забытой щемящей тоской.
– Хозяин, к счастью, оказался очень дотошным человеком. Он нашел записи о книгах, проданных Риддлу. Ты знаком с какими-то из них?
Темная, с трупным душком магия. В таких книгах были описаны способы осуществить практически любое желание. Если ты готов заплатить необходимую цену.
Один автор был знаком Геллерту даже слишком хорошо: эксперименты с «Гримуаром Гонория» в его школьные годы едва не стоили ему правого глаза, и мертвая, белесая радужка все еще служила напоминанием о временной слепоте. Другой автор запомнился подробным описанием ритуала, включающего в себя поедание младенческой плоти. И Геллерт с отвращением вспомнил мучительные минуты торговли с собственной совестью: готов он пойти на это или нет?
– Да. С некоторыми из них достаточно близко, – Альбус и сам знал ответ на свой вопрос. Интересно, читая эти гримуары, Дамблдор испытывал только брезгливость? Или сложные материи смерти, воли, души все же оживили его застаревший академический интерес к темной магии?
– Знаешь, что связывает эти книги между собой?
Геллерт знал.
– Глупец. Твой Риддл трусливый глупец. – Он провел пальцами по обложке, догадываясь, что именно скрывается на пустых страницах. – Но с чего ты взял, что это и есть крестраж?
Альбус был впечатлен и удивлен тем, как быстро Гриндельвальд понял, что он имеет в виду. Ему стало интересно, как близко сам Геллерт подошел к тому, чтобы разделить свою душу?
– Я понял это далеко не сразу, – признался Альбус. – Я взял дневник, потому что надеялся, что смогу разобраться с магией, скрывающей написанное на его страницах. В процессе я выяснил, что его невозможно повредить или уничтожить, кроме того, если что-то написать на его страницах, дневник «отвечает» так, как ответил бы сам Том. Да и если провести с дневником достаточно времени, его силу сложно не почувствовать.
– Если бы у меня был крестраж, я бы точно не бросил его в какой-то гостинице, чёрт знает где, – нахмурился Геллерт.
Альбус кивнул:
– Что и натолкнуло меня на мысль…
– Что у него вовсе не один крестраж. А крестражи, – Геллерт, до конца не веря в свою догадку, с интересом и удивлением посмотрел на Дамблдора.
– Именно. И, к сожалению, моя теория подтвердилась. Он был близок с одним преподавателем в школе. И я смог убедить этого преподавателя поделиться со мной парой воспоминаний о Риддле. Том узнавал, возможно ли расколоть душу на семь частей.
– Семь крестражей? Нам нужно найти семь крестражей?
Этот Волдеморт определенно был безумцем. Или же просто не понимал всю серьезность работы с настолько темными материями.
– Я рад, что ты осознаешь размеры стоящей перед нами задачи, – спокойно сказал Дамблдор. – Но только не семь, а шесть. Седьмая часть его души, какой бы изуродованной она ни была, обитает в теле Риддла.
– Неважно, Альбус! Это невозможно. Он мог сделать их из чего угодно; любой камень или старое перо может хранить в себе кусок его души.
– Не думаю, – с уверенностью ответил Альбус, – он совершенно уверен в собственном превосходстве над остальными людьми. Слишком высокого о себе мнения, слишком недооценивает всех остальных, чтобы как следует замести следы. Я предполагаю, что убийства для создания крестражей будут резко выделяться на общем фоне. Что они будут… эффектными. А предметы, их содержащие, будут совершенно уникальными.
– И что же уникального в этой тетради? – спросил Геллерт со скепсисом.
– Я думаю, что в этом дневнике Том описал свое первое убийство. И это было не просто убийство. Он натравил василиска на магглорожденную ученицу. Один из основателей Хогвартса…
– Альбус, – нетерпеливо перебил Геллерт, – ты действительно думаешь, что я не знаю эту историю? О ней писали во всех газетах. А я тогда очень внимательно следил за твоей школой. Я только не знал, что виновен был Риддл. Мне казалось, что обвинили какого-то другого ученика.
– Тогда доказать вину Риддла я не смог, – Альбус отвел взгляд.
– Итак, дневник – это своеобразная проба пера, уж прости мне мой каламбур. Ностальгический сувенир из прошлого. Есть у тебя еще догадки о том, где искать остальные крестражи?
– К сожалению, нет. Я не так давно узнал о них. До твоего освобождения я успел только взять из архивов кое-какие бумаги, которые могут быть нам полезны.
– И как уничтожить крестражи ты, разумеется, знаешь?
– Ньют Скамандер – ты его, наверное, помнишь – сейчас в поисках клыков василиска. К сожалению, как открыть Тайную комнату, я выяснить так и не смог. Герпий Злостный, как ты знаешь, вывел первого из этих змеев, и он же был создателем…
– Первого крестража, спасибо, профессор. Я знаю, – Геллерт едва удержался от того, чтобы закатить глаза. Альбус слишком давно не общался с кем-то, кого не нужно каждую минуту поучать и кому не нужно объяснять каждую свою мысль. – Что ж, дело за малым. Приступим?
***
Их ждала долгая и достаточно нудная работа с архивами. Но истосковавшийся по свежей информации Геллерт жадно впитывал каждую ее каплю. Альбус искал сообщения о пропавших ценных артефактах, которые могли бы заинтересовать Риддла, а Гриндельвальд выискивал подозрительные убийства и исчезновения, которые могли бы быть как-то связаны с Волдемортом.
Геллерта было сложно удивить жестокостью: они с ней были добрыми друзьями. И сейчас длинные списки жертв, пропавших без вести, погибших в терактах, найденных в полупустых аллеях, не удивляли его и не ужасали. Он только был рад, что его собственное имя не встретилось ни разу.
Альбус сидел совсем рядом. Сидел практически неподвижно, поглощенный чтением.
Геллерт украдкой посматривал на него, вспоминая, как раньше они проводили так дни напролет. И сейчас у Альбуса все так же появлялась морщинка между бровей, когда он был особенно сосредоточен. Он все так же наклонял голову, когда его что-то удивляло и все так же хмурился, когда ему что-то не нравилось.
Вот только руку к нему теперь было не протянуть. Теперь руки Геллерта были в крови по локоть. Не осталось у него жаркого июля – веяло только могильной стужей.
Да и Дамблдор был уже не тем юнцом, что рассеяно отрывался от книги, отвлекаясь на поцелуй.
Они уже давно были королями двух разных замков. А Гриндельвальд был еще и королем обезглавленным.
Альбус поднял на Геллерта настороженный взгляд, как будто почувствовал, что на него смотрят. И отвел его сразу же. О чем он думал? Что скрывал за невозмутимым спокойствием голубых глаз? Такое же смятение? Как же хотелось наклониться к нему, взять за ворот пиджака и встряхнуть. Потребовать, чтобы объяснился. И спросить наконец: «Помнишь? Помнишь ты свои обещания или забыл все до единого?»
Геллерт отвернулся. Нельзя было об этом думать: то лето с его душным зноем, с его короткими ночами давно поросло быльем; его давно запорошило временем. Вокруг него Гриндельвальд возвел каменный форт со стенами, которые прочнее тех, что оберегали Нурменгард. Нурменгард выстоял.
А форт – нет.
========== Хлад тисовых пальцев забвенья ==========
Комментарий к Хлад тисовых пальцев забвенья
Неземной красоты иллюстрация от Makks Moroshka: https://m.vk.com/wall-154412260_306
Сойди же, сойди только
В мир одиночества,
В этот не-мир не от мира сего:
Внутренний мрак,
Отрешенность, безличье,
Увядание мира чувств,
Опустошение мира любви,
Бездействие мира души.
Это путь первый, второй
Путь – такой же: не движенье,
Но отказ от движенья; пока движется мир
Сам собою по торным дорогам
Прошлого и будущего
Т.С. Элиот
Первый день не принес результатов, но Геллерт был уверен, что рано или поздно какая-нибудь зацепка им попадется. Так он нашел Палочку. И именно след из подсказок, выуженных из книг в школьной библиотеке, из редких работ в букинистических лавках, из писем, из разговоров с незнакомцами привел его однажды в Годрикову впадину.
Когда вечер склонился к полуночи, Альбус устало потер глаза и предложил оставить поиски до утра.
Ужин прошел в усталой мирной тишине, и Дамблдор пригласил Геллерта задержаться на бокал вина, на этот раз десертного.
Они пили сладкое сицилийское вино, всматриваясь в оживленную темноту за окном. Дамблдор медленно смаковал каждый глоток, пока Геллерт уверенно подливал себе еще, пытаясь смыть свои кровавые сновидения винным багрянцем.
– Миндальное вино очень редко встречается вне Италии. Найти его в Лондоне – большая удача, – с приятной улыбкой поделился Альбус.
Все эти пустые разговоры о сицилийском миндале и хорошей погоде были еще хуже напряженного молчания, хуже молчаливого осуждения. Всю жизнь Гриндельвальд ненавидел прятаться, а теперь ему предлагали скрыть себя под покровом вежливого участия.
– Так и не спросишь? – резко сменил он тему.
– О чем? – на мгновение отстраненность сменили усталость и тоска, готовность к тяжелому разговору. Ах, это вечное смирение, Альбус!
Геллерт неприятно усмехнулся:
– О моих крестражах, конечно же.
– Я уверен, что твоя душа в целости. Полусуществование, на которое себя обрекает Том, – не для тебя. Насколько я помню, ты хотел стать хозяином смерти, а не прятаться от нее по углам.
– Я изучал их какое-то время, – признался Геллерт. – Думал, может, смогу усовершенствовать принцип сохранения части души после смерти ее хозяина. Но мне не хватило времени. Да я и не думаю, что это в принципе возможно.
– Времени?
– Я начал работать над этой идеей около 1945-го, когда понял, что дуэль неизбежна.
– Ты думал… что я убью тебя? – спросил Альбус как-то сдавленно.
– Я рассматривал разные исходы нашей встречи, – спокойно подтвердил Гриндельвальд.
Реакция на эти слова была скрыта от Геллерта за толстым слоем льда в глазах Дамблдора. Альбус помолчал какое-то время: то ли ушел в свои мысли, то ли не был уверен, что сможет продолжать этот разговор.
Вдруг он спросил, не справившись с любопытством, а может, винной сладостью:
– А какие заклинания ты все же попробовал? – он с осторожностью всматривался в лицо старого друга.
Геллерт усмехнулся. Что мог он рассказать Альбусу? Какую из множества кровавых сказок?
Сказку о жертвенности? О том, как Гриндельвальд должен был умереть еще в далеком тридцать третьем от рваной отвратительной раны, рассекшей его живот?
Ему тогда едва хватило сил аппарировать в Нурменгард. Геллерт уже готов был расстаться с жизнью, вот так, бесславно, сбежав от битвы, когда увидел одного из самых молодых своих аколитов, испуганно наблюдавшего за ним. Волшебник был еще слишком юн, чтобы участвовать в сражениях – Геллерт сам же показательно не пустил его воевать.
Гриндельвальд решился мгновенно. Какое молодое сердце не захочет стать жертвой революции? Спасти своего предводителя? Пара ласковых слов, слабеющий голос, тускнеющий взгляд – и вот парень уже опустился на колени и, пока Геллерт шептал давно заученные слова заклинания, вскрыл свой собственный живот, отдавая Гриндельвальду свою кровь, свою силу, добровольно лишая себя жизни. И повторяя, как мантру: «Ради общего блага».
Когда Геллерт очнулся от беспокойного забытья, рядом с ним лежал совершенно иссушенный труп молодого человека, чье имя он так и не вспомнил. Он же сам был совершенно здоров – только кожа так и осталась мертвенно белой.
Или, быть может, сказку о предательстве? Об одном из самых долгих сражений уже под самый конец войны? Оно длилось почти два дня, Гриндельвальд потерял десятки своих людей, а вчетверо больше солдат продолжали наступать, приближаясь к замку. Геллерт аппарировал в самую середину битвы, коротким движением руки отослал Винду и еще двух своих приближенных аколитов обратно в Нурменгард, а затем произнес всего несколько слов, высвобождая из Старшей палочки ослепительную вспышку белого света. Секунда режущей белизны – и вокруг не осталось ни одного живого человека. Не выжили ни его противники, ни сторонники. Он стоял, пошатываясь, в одиночестве среди поля обугленных тел, пока Винда не забрала его.
Сказку о мудрости? Ту, что он сам боялся вспоминать?..
Магия Альбуса кельтская, неотделимая от сил природы, от зелени, от жизни. Магия Геллерта – германская, северная. От нее веет холодом и смертью.
Когда Альбус предал его, а после не ответил ни на одно из бесконечных писем – просящих, умоляющих, убеждающих, завлекающих, злых, полных ненависти, – он понял, что теперь всегда будет один идти к своей цели, что он должен отречься от всего, что может ему помешать. И избавиться, наконец, от теплого, пахнущего лугами ветра, манящего его назад.
Геллерт верил в легенды и предания, а, впервые сжав в руках хлесткую бузину, он потерял последние сомнения. Он хотел силу, он хотел знания. И в жертву он мог принести очень многое.
Это дерево часто принимают за ясень, но Геллерт знал, что ему нужен тис. Воскресающее дерево, дерево смерти. По старым текстам он шаг за шагом восстановил старинный ритуал.
Древняя сталь, увитая рунами, – между ребер. Веревку – на шею. И старогерманская полупеснь-полуворожба.
Его тело приподнялось над землей и повисло на ядовитых ветвях сожженного молнией и снова ожившего старого тиса.
Повешенный пронзенный провидец девять бесконечных дней и девять долгих ночей провел между жизнью и смертью, хранимый рунами и верой в свою правоту.
Геллерт знал, что никогда больше он не испытает такой боли и такого экстаза.
Он вернулся совершенно поседевшим с незаживающим шрамом на боку и способностью видеть так же далеко и ясно, как Хугин и Мунин. Даже если он совсем не хотел смотреть. А пьянящие ароматы июля больше не тянули его назад.
Он превращал людей: и живых, и мертвых – в свои марионетки; он подчинял чужой разум, чувствуя, как тот ломается в руках, как высохшая ветка. Он воскрешал, он убивал без счета, ранил, пытал…
Дамблдор всматривался куда-то в глубину его зрачков – Геллерт отвел взгляд. Рассеянно провел рукой по лишенным цвета волосам:
– Не к ночи, Альбус, – сказал он с невеселой улыбкой. – Боюсь, иначе ты не сможешь заснуть.
– Ты прав, я прошу прощения, – Дамблдор как будто и сам увидел ответ в темноте чужих глаз, – ты не обязан мне отвечать.
А потом вкрадчиво добавил:
– Скажи мне только: тебе не страшно было? Что придется платить?
Геллерт ответил после небольшой паузы, вглядываясь в ночное небо за окном:
– С каждым разом это имело все меньшее значение, – а потом сказал еще тише: – С каждым разом все вокруг имело все меньшее значение.
***
Уже третью ночь подряд Геллерт не мог заснуть. Он боялся, что откроет глаза и снова окажется в каменном одиночестве. Он боялся, что сегодняшние воспоминания протянут к нему свои мертвенно-холодные руки и утащат на самое дно его бесконечных кошмаров. Уютная темнота спальни глумилась над ним, подводя к самому краю сновидений, а Гриндельвальд из последних сил старался удержаться на поверхности. Под самое утро он соскользнул в беспокойное забытье.
К завтраку он вышел поздно, хмурый и уставший, и, пропустив пожелания доброго утра, сказал:
– Я вспомнил, откуда я знаю его второе имя. «Священные двадцать восемь», – Альбус все еще не улавливал его мысль, и Геллерт раздраженно вздохнул: – Марволо Гонт, наследник одной из старейших чистокровных семей. Которые, кстати, утверждают, что один из основателей твоей школы – их предок. Угадай, какой именно.
– Салазар, – взволнованно ответил Дамблдор, отставляя в сторону свой чай. – Это бы объяснило, как Том смог открыть Тайную комнату…
Пару мгновений спустя Альбус уже раскладывал на столе пергамент, чтобы запросить из архива информацию о ныне живущих Гонтах.
– Как ты о нем узнал?
– Когда пытался найти наследников Певереллов. Однажды мне попался ваш «Справочник чистокровных семейств»; там были перечислены двадцать восемь старейших британских магических родов. Среди них и был этот Марволо.
– Я припоминаю эту книгу. Она вызвала очень много недовольства в свое время. Но изучать ее у меня желания не было. Как и интересоваться этими «священными» двадцатью восемью, – Альбус отвечал рассеянно, занятый письмом.
– Хорошо, что интересы у нас с тобой разные. Надеюсь, что мое предположение об их родстве подтвердится и что это тот самый Марволо. Будет с чего начать поиски.
Геллерта захватывало знакомое чувство азарта, в конце концов, не так уж это и отличается от охоты за Дарами. Он внимательно посмотрел на Альбуса, стараясь найти на его спокойном лице признаки такого же возбуждения. Но тот, к разочарованию Гриндельвальда, оставался спокоен и сосредоточен.
В ожидании ответа из архива они продолжили свои вчерашние поиски. Геллерт едва ли мог вчитываться в однообразные заметки – сказывались беспокойные ночи. В какой-то момент он все же провалился в короткий сон прямо за столом, уронив голову на грудь, а когда резко проснулся, рот вязало от тлена и кошмаров. Гриндельвальд поднял взгляд на Альбуса, но тот сделал вид, что ничего не заметил.
Сова вернулась достаточно быстро. Дамблдор торопливо отвязал письмо от ее лапы и пробежался по нему взглядом.
– Марволо Гонт уже скончался. Его единственный сын, Морфин, сидит в Азкабане за убийство трех магглов, – он сделал небольшую паузу, – Томаса, Мэри и их сына, Тома Риддла.
Геллерт не смог сдержать торжествующей усмешки:
– Что ж, теперь ясно, отчего юный Риддл решил сменить свое имя. Не хочет он знаться со своим маггловским прошлым. Да и, к тому же, столько Томов в одной семье… Словом, его можно понять.
Альбус проигнорировал эту ремарку.
– Они были убиты в 1943-м году, в тот же самый год, когда Том сделал второй крестраж. Странное совпадение, не находишь?
– Думаешь, Морфин сидит не за свое убийство?
– Думаю, что нам придется навестить его в Азкабане. Я составлю прошение министру, уверен, он пойдет нам навстречу, – Альбус снова взялся за перо.
Гриндельвальд скривился:
– Зачем я тебе там нужен? Не подумай, что я имею что-то против дементоров и тюрем в целом, Альбус, но, тем не менее, я предпочел бы избежать этого визита.
– Нет, я не могу оставить тебя одного, прости. Да и заклинание этого не позволит.
Он прищурился и со слабой улыбкой добавил:
– Тебе нечего бояться, с нами будет мой патронус.
– Я не сказал, что я боюсь их. Хотя, думаю, если бы ты был лишен возможности защищаться от этих тварей, тебе бы они тоже не нравились.
– Они и так мне не нравятся, зверство держать их вблизи от заключенных, – Альбус покачал головой. – А невозможность вызвать патронус – действительно серьезная плата за черную магию.
– Да, последний раз я видел своего, когда мне было лет пятнадцать. С тех пор вызвать его мне не удавалось, – подтвердил Геллерт.
– И кто это был, если позволишь спросить?
– Горностай, – с неохотой признался Гриндельвальд.
– Пожалуй, я вижу некоторое сходство. – И в этом прищуре Геллерту привиделись отзвуки прежнего Альбуса.
– Уверен, Игнатий быстро уладит все формальности, и мы уже завтра сможем побеседовать с мистером Гонтом. Тогда тебе понадобится оборотное зелье, – добавил Дамблдор уже серьезнее.
– И кого же я буду изображать?
– Я припас несколько вариантов. Некоторые из моих знакомых любезно согласились предоставить свои волосы. Разумеется, я только в общих чертах обрисовал, зачем мне они понадобились.
– Я кого-то из них знаю? – с интересом спросил Геллерт.
– Не думаю. По крайней мере, надеюсь, что ты не настолько пристально следил за моей жизнью.
«Надейся, надейся», – усмехнулся про себя Гриндельвальд.
***
Альбус заканчивал приготовление зелья, Геллерт со скучающим видом наблюдал за ним, изредка комментируя его действия. Дамблдор отмахивался от непрошеных советов, спорил, но, кажется, был не против компании.
Гриндельвальд поглядывал на часы, отчаянно желая, чтобы вечер не заканчивался. Чтобы ему не пришлось снова оставаться один на один со своими кошмарами.
Время, к сожалению, над ним не сжалилось.
Геллерт ворочался в постели, всматриваясь в темный потолок. Он раз за разом проваливался в короткие, тяжелые сны: кровавые, удушающие. Снова и снова резко просыпался, сотрясаясь всем телом. Распахнув в очередной раз глаза, он откинул влажное от пота одеяло, стараясь успокоиться. И когда Геллерт уже всерьез решил встать и позаимствовать из бара бутылку чего-нибудь покрепче, чем вино, в дверь осторожно постучали.
– Геллерт? Разрешишь, я зайду? – услышал он голос Альбуса.
– Да, заходи, – ответ прозвучал хрипло, как будто Геллерт только что кричал. А может, так и было.
Гриндельвальд привстал на кровати, пытаясь рассмотреть лицо вошедшего.
– Что-то случилось?
– Нет, я… Я просто подумал, что тебе стоит выспаться перед завтрашним днем, – подбирая слова, ответил Альбус. – Прости, если я вмешиваюсь не в свое дело… но я мог бы помочь тебе уснуть. К сожалению, у нас нет зелья, но, думаю, сонные чары пошли бы тебе на пользу, – мягко закончил он.
Геллерт тяжело опустился на подушки. Он не выносил прикосновений к своему разуму, тем более сейчас, когда он был совершенно беззащитен. Но возможность проспать целую ночь без сновидений казалась слишком привлекательной.
Альбус терпеливо ждал его ответа.
– Хорошо, – произнес наконец Гриндельвальд, напрягаясь, когда Дамблдор подошел ближе к кровати, – спасибо.
Альбус осторожно протянул руку к его лицу, легко касаясь виска прохладными пальцами. К счастью, он был без Палочки. Геллерт непроизвольно сжал кулаки, стараясь унять сбившееся дыхание. Он ждал, что в любой момент в его мысли, в его память бесцеремонно ворвется непрошеный свидетель, что Дамблдор непременно воспользуется его уязвимостью. Он уже хотел было отказаться от помощи, когда до его сознания осторожно, едва ли не с нежностью дотронулась прохладная, успокаивающая магия. Как будто на горящую рану положили лечебную мазь. Геллерт и сам не заметил, как целительное умиротворение наполнило его до краев, медленно опуская в черную пустоту забвения.
Альбус осторожно закрыл за собой дверь, но крепко спящий Гриндельвальд этого уже не услышал.
========== Пред окончаньем бесконечной ночи ==========
На обожженном дочерна лице
Глаза у сей колеблющейся тени
Знакомы были так и незнакомы.
Начав двоиться, я его окликнул
И услыхал в ответ: «А, это ты!»
Еще нас не было. Самим собою
Я постепенно быть переставал,
А он в лице менялся, но достало
Вполне нам этих слов для узнаванья.
Так, подгоняемы вселенским ветром,
И для размолвки чересчур чужие,
Мы, встретившись в «нигде», ни «до», ни
«после»,
На перекрестке времени, в согласьи
Вышагивали мертвым патрулем.
Т.С. Элиот
– Знаешь, Альбус, есть гораздо менее неприятные способы изменить свою внешность, – Геллерт с неприязнью смотрел на мутноватую жидкость, которую Дамблдор аккуратно переливал во флягу.
