Текст книги "Без имени (СИ)"

Автор книги: Demi Urtch

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Глава 4. Полна сюрпризов

Лейб с трудом разлепляет глаза. Кажется, что прошло всего мгновение – бесконечно муторное, тяжкое – с тех пор, как он сквозь гул в ушах, грохот и визг слышал команду к отступлению. Но теперь вокруг тихо. А может, Лейб просто оглох.

Темно. Так темно, что Лейб едва-едва видит очертания камней вокруг. И холодно, так холодно, что хочется сжаться в комок. О, Лейб даже подумать не мог, что в Тайко может быть так! Это всё горы?

Лейб пытается подтянуть колени к груди и тут же сдавленно сипит от боли, резкой, словно кто-то стукнул молотком. Кажется, болит всё сразу, абсолютно всё тело. Лейб закричал бы, если б смог, но горло дерёт, а вдохи даются с трудом. Запоздало вспомнив, что рядом всё ещё может быть кто-то, Лейб вцепляется зубами в рваный край рукава и старается снова замереть так удачно, чтоб ничего не чувствовать.

Колотит.

Мысли ворочаются с трудом, вязкие, как противный тонизирующий отвар, который готовил Герзе из какой-то бурды.

Герзе.

Ранд скомандовал отступление – наверное, решил, что Лейб и так погибнет: после того как упала с платформы его проводница, после того как появились эти Хратовы звери. Решил, что Лейб не стоит таких потерь. Но Герзе – о, Герзе вряд ли оставит его вот так. Он вернётся и проверит, действительно ли от Лейба ничего не осталось. Наверное, Герзе уже отправил второй отряд. Есть ли у Лейба тогда хоть какие-то шансы? Жива ли Рури? Вряд ли. Может быть, лучше так и остаться лежать здесь, потому что бессмысленно шевелиться. Может, Герзе всё-таки не убьёт его сразу, даст закончить проект.

И больше ни на минуту не спустит с Лейба глаз, не даст ни единого шанса выжить. Теперь, после всего, Герзе убьёт его точно, стоит Лейбу только завершить начатое. Он не помнит, чтоб Герзе когда-либо кого-то прощал.

Стиснув зубы, Лейб пытается перевернуться, чтоб дотянуться до сумки. Левая рука не слушается, и он тихо и беспомощно скулит.

Что, если звери не ушли и поджидают где-то внизу? Могут ли они вскарабкаться сюда? Такую Хратову срань Лейб раньше не видел и понятия не имеет, чего ждать.

Если Рури мертва, он никогда не выберется из этих гор. Никогда.

Лейб протаскивает сумку по камням, уже не особо заботясь об инструментах.

А Рури хотела, чтоб он починил генератор. Стоило ли оно того?

Справляться с застёжками одной рукой трудно, кажется, на это уходит вечность. Наконец, исколов пальцы осколками пластин, Лейб вытаскивает пистолет.

Сможет ли он вообще прицелиться в таком состоянии? Одной рукой, с жутким тремором.

Какой-то жалкий метр до края уступа превращается в мучительно бесконечный путь. Когда Лейб наконец доползает, всё вокруг кружится, словно грёбаная карусель, рассыпается на искры, и в какой-то момент Лейбу чудится, что он сорвался и падает. Кажется, он выключается на какое-то время.

Открыв глаза, Лейб снова обнаруживает себя на краю уступа. Пистолет лежит под рукой. Лейб даже не помнит, заряжен ли.

Подтянувшись ещё немного, он наконец оглядывает место битвы. Первой Лейб видит Рури, замершую на земле, будто сломанная кукла. Потом – два огромных мохнатых тела. Лейб вглядывается, как только может, пытаясь понять, мертвы они или просто спят. Наконец, не заметив никакого движения, обводит взглядом растерзанные человеческие тела вокруг. Как назло, выходит из-за облака луна, подсвечивая остатки звериного пиршества.

Кровавый перевал…

Не выдержав, Лейб выкашливает за край скудный перекус, который успел ухватить в дороге. Легче не становится, зато пистолет едва не выскальзывает из пальцев, да и сам Лейб опасно накреняется.

– Рури… – тщетно и беспомощно хрипит он, цепляясь за камни. – Рури!

Рядом с остальными она выглядит удивительно нетронутой, будто звери не посмели коснуться её.

– Рури! – повторяет Лейб снова и снова, боясь толком поднять голос.

Даже будь она жива, вряд ли разобрала бы.

На какое-то мгновение Лейб ощущает себя потерянным ребёнком. Как когда пошёл за запчастями с дедом и заблудился среди груд металлолома.

– Рури, ты слышишь меня? Рури!

– Я слышу, Лейб, – отзывается она так тихо, что Лейб не уверен, не показалось ли ему.

Может, это просто галлюцинации, игры воспалённого мозга.

Лейб замирает и замолкает, вслушиваясь. То ли кажется, то ли рука Рури и правда немного сдвигается.

– Рури? – неуверенно зовёт Лейб снова. – Ты… ты можешь встать?

Ну конечно, проси больше. Что за глупости он говорит…

– Не знаю, – хрипло отзывается Рури наконец, и теперь Лейб уже уверен, что не ослышался. – Подожди.

– Да, да… Послушай, Ранд и остальные ушли... но Герзе отправит новый отряд. Я уверен. Нам надо… надо убираться отсюда.

Рури молчит.

Лейб оглядывает склон. Ну нет, с одной рабочей рукой, с едва шевелящимся телом и головокружением он ни за что не слезет. Разве что разобьётся окончательно.

– Я не знаю, как спуститься, Рури… – За эту детскую беспомощность в голосе даже самому становится стыдно.

– Подожди, Лейб, – повторяет Рури.

Он разбирает, как она приподнимается на локтях, с явным трудом, но лучше, чем Лейб ожидал. Останавливается. Отстёгивает ремни всё ещё кое-как держащегося на спине контейнера. Лейб слышит, как Рури тихо и недовольно шипит. Всё-таки, если б он выбирал ей прозвище, дал бы что-то, связанное с кошками. Не похожа она на мула, даже если сильная и упрямая. Гибкая, выворачивающаяся из рук.

– Что у тебя в контейнере? – Лейб не особо надеется на ответ.

Рури неожиданно смеётся. Получается это так, будто совсем непривычно ей. Как-то хрипло, шершаво.

– Лекарства для Мейто. Придётся всё-таки платить неустойку.

Лейб ожидает, что Рури вскроет свой груз – ей определённо нужна первая помощь. Но вместо этого Рури садится, неловко привалившись боком к контейнеру, и в который раз принимается ковыряться в браслете. Удивительно, что он вообще ещё работает, учитывая, как по-варварски она его включает. Надо будет всё-таки посмотреть потом. После всего, если они выживут. Если Рури часто делает как сегодня, там пластины должны быть уже почти в хлам.

Лейб прикрывает глаза. Во рту кисло. Кости ломит.

Кажется, он засыпает ненадолго, а просыпается от тихого-тихого гудения рядом. Рури сидит на потрескивающей рябью платформе, медленно-медленно подползающей к краю уступа.

– Ты сдурела? – только и может выдохнуть Лейб.

– Нет, – невозмутимо отвечает Рури.

Дождавшись, когда нестабильный диск поравняется с землёй, вталкивает на край уступа контейнер, затем вползает сама, едва не отдавив Лейбу ногу. Не извиняется.

– А если б браслет снова вырубился?

Рури кривится – Лейб угадывает это в отсветах.

– Пришлось бы кидать в тебя лекарства, – шутит она.

Лейбу хочется думать, что шутит.

Рури что-то проворно нажимает на светлых боках контейнера, обеими руками сразу. Крышка приоткрывается с щелчком, но распахнуть её стоит труда – очевидно, что-то всё-таки поломалось при падении. С одной стороны красуется вмятина. Видать, не очень-то хорошо снабжают курьеров в конторе Рури. У тех, кто тусовался в Карси, оборудование было не в пример лучше.

А ещё, кажется, что-то там протекло или вроде того. Навязчивый медицинский запах обволакивает так, будто Лейб сам провалился в один из пузырьков. И его качают, качают волны…

Укол в плечо приводит в чувство. Во рту вязко и горько – видимо, Рури успела влить что-то. Лейб закашливается, и она на всякий случай помогает перевернуться набок.

Руки у Рури холодные, а одежда перепачкана кровью. Лейб хочет сказать, что Рури не мешало бы позаботиться и о себе, но слабость накатывает и мешает открыть рот. Неважно. Рури не маленькая и вроде не выглядит кем-то, кто отдаст последнюю рубашку. Наверняка сама знает, что ей нужно, и успела принять что-нибудь, пока Лейб был в отключке.

Сквозь полуприкрытые веки Лейб различает, как Рури роется в его сумке.

– Что ты… делаешь? – всё-таки заставляет себя спросить Лейб.

– Перекладываю вещи. Что из этого тебе будет нужно, чтоб починить генератор, Лейб?

– Ты долбанутая, – шепчет он.

Вот сейчас бы печься о каком-то генераторе.

– Я возьму только нужные вещи. Слишком много нести.

Лейб пытается приподняться на локте. Бросить его инструменты, вот ещё!

– Выбрось разбитое. Остальное я понесу, – бурчит Лейб.

Рури качает головой.

– Ты собираешься нести сумку, пока я несу тебя?

– Не надо меня нести…

– Лейб, ты сам сказал, что Герзе пришлёт людей снова. Нет времени ждать, когда ты встанешь на ноги. Если не хочешь выбирать, я просто выброшу всё.

Она подхватывает лямку с явным намерением скинуть сумку к телам внизу.

– Нет, стой! Дай сюда… Вот, это и это. И… и это ещё.

Лейб с болью смотрит на родные вещи. Так обидно бросать их, хоть плачь.

Рури кивает и перекладывает выбранное в контейнер, на освободившееся место. Вертит в руках пистолет, явно не зная, стоит ли убрать и его тоже.

– Я заправлю за ремень, – поспешно вызывается Лейб.

Хотя на месте Рури оставил бы оружие себе.

Она медлит. Снова кивает и протягивает пушку. Выгребает из карманов сумки деньги, кладёт рядом с Лейбом. Наконец подползает к краю и, примерившись, забрасывает сумку прямо в кровавое месиво.

– Зачем так? – растерянно выдыхает Лейб.

– Может, решат, что тебя тоже съели. …Но скорее нет.

Покорёженная крышка контейнера не хочет вставать в пазы, Рури наваливается на неё всем весом и раздражённо пыхтит, пока не раздаётся щелчок. Ловкие пальцы тут же снова выстукивают команды.

– Опять эта штука? – возмущается Лейб, глядя на всё ещё немилосердно сбоящий диск.

– Опять эта штука, – повторяет Рури как будто не без удовлетворения.

– Я не полезу на неё.

– Я не буду ждать тут Герзе. Желаешь расторгнуть сделку?

Лейб скрипит зубами, и Рури снова довольно кивает. Помогает ему перебраться на платформу – Лейб всё больше чувствует себя кулём картошки, который Рури взялась доставить. Вот что значит – связаться с курьером!

Круг совсем небольшой, они едва умещаются на нём вдвоём. Рури стягивает свою хламиду, остаётся в мешковатой футболке и широких штанах.

– Ты чего?

– Если снова отключишься, можешь упасть.

Она споро обматывает их обоих вокруг пояса своей одеждой – теперь они оказываются спиной к спине. Контейнер Рури берёт на колени.

– Ты замёрзнешь. Ночь холодная, будто мы на грёбаном севере! Представить не мог, что тут так бывает.

Рури не отвечает.

Платформа вздрагивает и двигается почему-то вверх. Лейб видит, как Рури придерживается одной рукой за скользящие мимо камни.

– Это чтобы падать больнее было? – устало спрашивает Лейб, кивая вниз.

Рури как-то понимает, о чём он.

– Нижней дорогой нельзя. Там скорее найдут. И бродят три тайва.

Лейб передёргивает плечами. Тут же охает от боли. Хотя, на удивление, она стала куда слабее, и в голове прояснилось. Похоже, Рури вколола ему какой-то допинг.

Они ползут так целую вечность, в едва меняющейся темноте, под порывами дрянного пробирающего ветра. Лейб даже примерно не может сказать, сколько проходит времени.

Платформа иногда подрагивает, всякий раз заставляя напрячься.

Наконец она замирает. Потом, словно подумав, неловкими рывками вкатывается на небольшое плато, поросшее какой-то дрянью. Та цепляется к одежде, остаётся мелкими колючками, пока Лейб и Рури развязываются и неловко слезают наземь.

Всякий свет гаснет, и темнота снова кажется чернильной. Лейб теряется и замирает, пока запястье не обхватывают холодные пальцы.

– Вставай, Лейб. Обопрись об меня. Надо идти.

Лейб вслепую находит подставленное плечо Рури. Они поднимаются вместе и бредут куда-то, иногда запинаясь. Запинается в основном Лейб, конечно. Рури опять каким-то образом разбирает дорогу, в то время как его глаза только едва-едва привыкают к темноте.

Идти выходит довольно легко. Интересно, сколько ещё продержится эффект лекарств?

Приободрившись, Лейб даже собирается заговорить снова, но Рури, словно почувствовав, зажимает ему рот ладонью. Резко уходит вбок, так что Лейб едва не валится с ног, и заставляет примкнуть к нагромождению камней, видному смутным силуэтом. Причину Лейб едва угадывает: по лёгкому гудению на грани слуха, чему-то сродни вибрации, от которой на загривке встают волоски. Едва заметной тени на тёмном небе.

Ну да, логично. Герзе послал кого-то на флаере.

Он пролетает низко и в стороне – очевидно, ребята не хотят попасться на глаза кому-нибудь не тому или врезаться без огней на высоких путях, но здесь, внизу, боятся повторить судьбу Рури.

Удивительно, всё-таки, что она, похоже, даже ничего не сломала при падении. Наверное, Лейб переоценил высоту со своим головокружением, или Рури удалось затормозить чем-нибудь.

Она снова тянет за собой.

Говорить больше не хочется. Флаер пролетает ещё несколько раз, и всякий раз Рури, будто предчувствуя, успевает увести за собой в какое-нибудь укрытие. Но небо постепенно светлеет. С восходом солнца они станут гораздо заметнее. И маскировку нельзя включить – наверняка Герзе обшаривает окрестности локаторами вдоль и поперёк.

– Что будем делать, когда рассветёт? – не выдерживает Лейб.

Действие допинга уже заметно ослабло – снова слегка ведёт, понемногу наваливается свинцовая тяжесть и боль. Кажется, поднимается жар.

– Идти, – лаконично отвечает Рури. Подумав, добавляет: – Они не станут летать по светлому. Мы уже почти на территории Сейги. Им нельзя крутиться так близко.

Лейб наконец вспоминает, где слышал это имя.

– Сейга? Погоди, ты говорила с той самой Сейгой? Которая держит треть севера Тайко?

– С ней.

Лейб присвистывает. Хоть все местные банды и близко не могут тягаться с Герзе, для Тайко, поделенного на части не хуже лоскутного одеяла, кто-то вроде Сейги – видная фигура, насколько помнит Лейб.

– Да ты полна сюрпризов, Рури.

Она то ли закашливается, то ли смеётся.

– Ты даже не представляешь, Лейб.

***

Солнце садится где-то между розовыми в дымке горами и уже посверкивающими огнями Карно. Мабья угрюмо поглядывает на небо, на всё ещё пустую дорогу от города.

Есто должен был вернуться к полудню, даже прежде Ксато, в одно и то же время заглядывающего за собранным нарьяном. Ксато приехал и рассказывал небылицы: якобы на тракте кто-то видел тайвов, в два раза больше обычных, с алой шерстью, с клыками с ладонь. Мабья посмеялась, как смеялась с самого детства, когда ещё не Ксато, а его родители ездили на той же тарантайке и порой подвозили Мабью в город – в школу, тогда ещё государственную. Ксато собирал глупые страшилки, словно репьи, и каждой верил, и пересказывал Мабье. И глаза у него делались такие большие-большие – прямо как сегодня, когда говорил про тайвов. Мабья проводила Ксато и отругала про себя Есто, наверняка задержавшегося в городе. Представила, как он отирается опять у каких-нибудь магазинов, глядя на выходящих людей голодными глазами. Помянула Гатью и вернулась к делам – ещё нужно было перебрать сложенный на сушку тинкан, покопаться в заглохшей старенькой поливайке, плюющейся песком вместо воды второй день. Приготовить ужин, проверить, притрагивалась ли Рисна к заданиям из школы – теперь уже спонсируемой Сейгой, а не давно не существующим правительством.

День склонился к вечеру, и сейчас Мабья, как дура, сидит на веранде, будто дел у неё нет. Любуется закатом, думает о гигантских алых тайвах и глупом Есто, который так давно не встревал в неприятности, что теперь уж, конечно, не встрять не мог. Рисну усадила-таки за уроки, а делает ли, нет – неизвестно. Ну хоть не нагнетает тут своими вздохами и вопросами невпопад.

От характерного скрипа отъезжающих в сторону задних ворот Мабья подбирается. Поднимается на ноги, на всякий случай прихватив из потайного ящика пистолет, и тихо идёт кругом дома. Расслабляет плечи, приметив на заднем дворе светлую макушку Есто. Волосы Есто остались от Дайно, а тот их получил от бедового отца-меканца. Только у Дайно волосы напоминали выгоревшую траву, а у Есто больше похожи на седину. Так решила для себя однажды Мабья, потому что не было сил снова и снова узнавать в нём Дайно со спины.

Вот же, обрадовалась, старая дура. А у Есто вся одежда изгваздана, будто его по камням вазюкали – и пыль, и кровь. А что это он тащит за собой на платформе?

– Гатья тебя спьяну сделала! – в сердцах бросает Мабья, откладывая пистолет на прикрытую бочку и подходя ближе. – Что снова с тобой приключилось?

Есто чуть наклоняет голову набок и виновато улыбается.

– Неприятности, как ты грозила. Мне нужно отдохнуть, Мабья. Хотя бы немного. Не спрашивай.

Мабья досадливо всплёскивает руками, но действительно не задаёт вопросов. Есто говорил как-то, что каждый вопрос – как будто прикладывают кусочек металла, и он сначала всё нагревается, если не отвечать, а потом, если перетерпеть, снова остывает и пропадает вовсе.

– Горе ты, Есто… – вздыхает Мабья.

Он не обижается и, кажется, вовсе пропускает мимо ушей.

– Не приезжала Сейга? – спрашивает обеспокоенно.

– А…

«А должна?»

Мабья вовремя проглатывает вопрос.

– Не приезжала.

– Плохо. – Есто качает головой.

Мабья только теперь присматривается как следует к его ноше и снова всплёскивает руками. Бледный меканец, такой же грязный, как и Есто, едва дышит и выглядит немногим лучше трупа.

– Гатья тебя побери, это ещё кто? – забывшись, выдыхает Мабья.

– Это Лейб. – Есто виновато пожимает плечами. – Его надо вылечить. Он обещал починить генератор.

Бегло оглядев Лейба, Мабья едва удерживается от совета, что стоит Есто сделать с этим треклятым генератором. Не то чтоб из вежливости – просто порой не знает, как буквально этот малохольный воспримет слова.

Лейб же вдруг дёргает головой, бормочет что-то по-мекански, не открывая глаз. Вроде спрашивает, где он. И зовёт кого-то… «Рури» – это имя же? У Дайниного отца так звали бабку.

– Ты опять не сдержался. – Мабья не спрашивает, просто отмечает вслух. – Ну и как тебе очередное чужое имя?

Она не может удержаться от укора. И от мыслей: кем Лейбу была эта Рури? Как он её потерял?

– Жмёт, – тихо признаётся Есто. – И зудит.

Он чешет запястье – уже и так всё покрытое красными полосами.

– Ох, Есто! – Мабья в сердцах цокает языком. – Ладно, тащи в дом своего Лейба.

Есто кивает. Уже почти дойдя до крыльца, вдруг говорит на ходу:

– Меня не Гатья сделала.

– А кто?

– Шальрахи. Это он у южан был богом.

Интермедия. Гость

– Дайно! – окликают сбоку.

Там стоит дом, небольшой и старый. Его окружает высокий забор, но веранда всё равно просматривается с улицы – дом на холме.

На веранде – женщина, смуглая и немолодая. Напряжённо выпрямилась, вцепилась в перила, вглядывается. Не знает простых людских правил: если видишь кого-то, кого не должно быть рядом, не зови по имени. Спроси, кто.

Там, откуда родом Дайно, это все знают. Спрашивают у встречного, есть ли у него имя. И, если нет, могут предложить имя того, кого видят, а взамен просить столько, сколько захотят. Всего лишь за имя, за отмеренные крохи силы – разве справедливо? Тот, у кого нет имени, не может не принять сделку. Не может не подчиняться.

А назвать безымянного без спросу – всё равно что пригласить к столу и разрешить брать что угодно. Тогда безымянный сам диктует условия и черпает силу полной рукой.

Дайно жадно смотрит, как женщина сбегает по ступеням. Дайно едва стоит от голода и жары. Казалось, держаться в стороне от городов – правильно. Кто-то однажды сказал: как сможешь, иди на север, туда, где не знают правил. Но Дайно неизвестно, как далеко для этого нужно уйти. Для севера тут слишком горячее солнце.

Ещё тот кто-то сказал: мы можем стать свободными. Надо только перебороть себя, перестать брать чужие имена.

Он сам не был свободен. Не имел имени, и Дайно не знает, как его называли тогда. Не имел лица в глазах Дайно, и едва ли они смогли бы узнать друг друга, если б встретились вновь. Такие, как они, вообще редко видятся. Людей сводит с ума, когда их много рядом.

Нельзя было верить тем словам. Те, у кого нет имени, не могут говорить то, что не считают правдой. Но это не значит, что они не ошибаются.

Дайно не чувствует себя свободнее. Чувствует, будто умирает.

Глядя на женщину, Дайно тепло и немного виновато улыбается. Знает – с того момента, как она назвала по имени, – что её зовут Мабья. И чувствует, что она хотела б услышать: «мама». Но это не будет правдой.

К счастью, эту дилемму даже не приходится решать. Потому что прежде, чем Мабья добирается до ворот, Дайно теряет сознание.

Приходит в себя уже в доме. За окном темно – это видно сквозь не провёрнутые до конца жалюзи. Комнату освещает только настольная лампа в рыжем абажуре, немного фонящая на грани чувств – разболталось что-то. Нужно перекрутить, Дайно знает как. Сделать в ближайшее время, пока не взорвались тонкие пластинки внутри – такие Дайно ни за что не восстановит – и не поранили Мабью.

Она сидит рядом, в старом потёртом кресле, – и спит. Узорчатое коричневое покрывало, зазубрины на подлокотниках, мотыляющаяся по спинке кисточка от какого-то талисмана кажутся смутно знакомыми, как и всё в комнате. Ночь холодная, в противовес дневной жаре. Так и тянет укрыть Мабью пледом.

Наверное, Дайно спит здесь уже долго. Не несколько часов – может быть, больше суток. И Мабья щедро делится силой – отсюда все эти реакции. Узнавание, которого не может быть.

Люди мало что понимают, они думают, стоит просто назвать по имени не того – и он сразу сможет выпить твоей силы, сколько пожелает. На самом деле всё сложнее. Имя – первый крючок, но нельзя забирать просто так. Обычно нужно делать то, что хочет человек. Помогать ему достигать целей. Заботиться. Вести себя так, как он ожидает. О, как по-разному Дайно приходилось себя вести.

Но Мабья хочет просто увидеть сына. Ей не надо многого, достаточно просто быть рядом. Это так легко и так сладко.

Дайно выпьет её досуха очень быстро, если останется здесь. Особенно если будет следовать этой навязчивой тяге заботиться – а как не следовать?

Выпутавшись из-под одеяла, Дайно тихо садится на постели. Мельком оглядывает свежую одежду на себе.

Может быть, стоит ограничиться этим. Уйти, взяв вещи и человеческую еду – в таком состоянии даже она будет нелишней. Впрочем, в каком – в таком? Сейчас Дайно чувствует себя в разы лучше. Почему нужно уходить оттуда, где хорошо?

Кто-то сказал, они могут стать свободными. Но что из себя представляет свобода? Те, кто не имеют своего имени и носят чужие, ходят по свету веками. Тем, у кого имя есть, хватает и нескольких десятков лет, чтоб погибнуть. Они слабые, страдают от жары и холода, всё время нуждаются в чём-нибудь. Почему нужно опускаться до их уровня? Ради призрачной возможности вести себя только так, как хочется? А как – хочется? Дайно даже сейчас не может сказать, думает ли о том, чтоб уйти, потому что следует своей цели или потому что образ хорошего сына диктует уберечь Мабью.

Может быть, у Дайно ничего своего нет. Только короткий разговор с таким же безымянным – единственным, кто видел Дайно как есть: аморфным, безликим.

Интересно, какими их видели боги? Дайно уже не помнит. Прошло так много времени, почти ничего не осталось. Люди успели оставить богов во фресках и присказках, успели выстроить новый мир – без них. Потом разрушить его и выстроить вновь, очень странный, из битых кусочков. С выжженными пустынями, с горами, в которые случайные встречные сказали не соваться. С новой властью, во многом основанной на праве сильного.

А Дайно всё это время ходит с чужими лицами и именами. Являет всепрощение – когда люди ждут, что их простят. Безжалостность – когда хотят себе молчаливое орудие. Обожает, и преклоняется, и лелеет, и восторгается – и, может, самую малость ненавидит-их-всем-сердцем. Хотя это не точно, кстати, что у Дайно есть сердце.

Дайно становится надёжной опорой. Бьёт в спину, когда кто-нибудь вспоминает правильные слова, чтоб забрать Дайно себе. Умеет танцевать шайтекке, варить гармо, снимать скальп и шить платья – пока это кому-то нужно, а потом снова ничего не умеет. Каждый раз – словно разбиться и собраться заново. И ощущение, что с очередным именем что-то теряется, хотя казалось бы – ну чему там теряться? Чему? Ничего там не было и нет.

Вот теперь даже богов не помнит. Знает только, что боги их никогда не любили как детей, что бы ни говорили легенды. А может, знает только потому, что безымянный кто-то так сказал. Это давно было. И это Дайно тоже потом забудет – наверное, ещё пару десятков людей спустя.

Надо было раньше идти на север.

Дайно устало трёт лицо – совершенно человеческим жестом, не своим. Тихо поднимается с кровати, выходит из комнаты, придержав штору из длинных ниток глиняных бус. Одна короче других едва не вполовину – и Дайно уже почти помнит почему.

Стоило бы взять припасов с кухни, но без всяких разумных причин Дайно спешит к входной двери. На ней красуются старые, явно бесполезные задвижки, а ещё – новый замок с реакцией на браслет. Такие Дайно уже встречались. Может, выйдет открыть без браслета как-нибудь? Дайно проводит рукой над панелью, пытаясь прощупать, как тут реагируют механизмы. Пока только примеряется. Пожалуй, и можно открыть, только провозиться придётся долго. Потратить только-только полученную силу.

Зачем? Чтобы снова идти непонятно куда? Оказывается, ночами так холодно. Тонкая одежда, которой было достаточно раньше, совсем не спасает. А днём потрескавшаяся дорога жжёт даже через обувь.

Мабья едва ли попросит многого. Сын – неплохая роль. Гораздо лучше той, что была у Дайно последние годы.

Прошлого человека звали Эльтахе. Он очень хорошо знал правила и ритуальные фразы. Был рядом и днём, и ночью. Когда кто-то обязан исполнять все приказы, особенно если этот кто-то может больше обычных людей, – это очень удобно. Дайно – тогда не Дайно, конечно, – оставалось с мстительным удовольствием наблюдать, как Эльтахе стареет быстрее обычного, болеет чаще. Но стараниями тогда-не-Дайно у него было достаточно денег и на хорошее лечение, и на курсы омоложения, так что не то чтоб всё это сильно Эльтахе отягощало. Данное им имя было похоже на каркас из жёсткой проволоки, режущей кожу при каждом неверном движении.

Потом появился ещё один человек, Дайно не помнит имени. Он очень гладко улыбался, вежливо говорил и хотел себе бизнес Эльтахе. Даже никаких сделок не нужно было, чтоб это понять. Но главное – этот человек тоже очень хорошо знал правила. Он спросил, нравится ли данное Эльтахе имя, и, получив ответ, вручил нож. Не то чтоб после этого у Дайно был выбор. Но и не то чтоб он отличался бы, если б был.

И вот теперь Дайно идёт на север, не став дожидаться, когда вежливый человек предложит имя от себя. Тот, может быть, ищет Дайно, но сложно найти того, у кого нет лица. Тут можно даже не бояться. Всё-таки уже достаточно далеко, раз здесь и простых правил не знают.

А имя, данное Мабьей, не похоже на проволоку. Скорее на мягкую тёплую ткань, лишь немного душную. Зачем скидывать её с себя, если она помогает не чувствовать холодные ночи?

Дайно оборачивается.

Ну конечно. Мабья проснулась. Когда она не спит, тянет сильнее.

Мабья долго молча смотрит, как будто не знает, что сказать.

– И что ты там делаешь? – наконец спрашивает хрипло и с наносным спокойствием.

«Трачу время».

Дайно прикидывает все возможные ответы. Путается, какой честнее. Выбирает нейтральную полуправду:

– Мне душно. Хочу выйти.

Мабья подходит, вглядывается в лицо. Кладёт на лоб руку – прикосновение даёт чуть больше сил.

– Тебе лучше вернуться в кровать, – говорит Мабья осторожно. – Хочешь, откроем окно.

Дайно кивает. Прежде чем развернуться, Мабья медлит, как будто давит в себе целую кучу всего, что могла бы сказать. Молча и аккуратно берёт за локоть.

Так они и добираются до комнаты – ничего друг другу не говоря. Дайно послушно садится на кровать, а Мабья замирает и снова долго-долго смотрит.

– Тайвов ты сын, Дайно, – тяжело выдыхает вдруг и резко, порывисто опускается рядом, крепко и тесно обнимает. – Тайвов ты сын. Четыре года тебя не было, четыре Гатьевых года! Ни слуху, ни духу…

У неё перехватывает голос, и какое-то время Мабья просто молча гладит по спине, уткнувшись лицом в плечо.

Наверное, это тоже говорит внутри новое имя – почему-то ужасно некомфортно, несмотря на то что Мабья вдоволь поит силой. Чувство, что… это нечестно. Заменять собой того, кого она ждёт. Наверное, Дайно – настоящий Дайно – был хорошим сыном, раз теперь его образ прививает что-то такое. Или просто Мабья считает его таким.

Что ж, Дайно уйдёт, не будет здесь оставаться. Только… немного… задержится.

Помедлив, Дайно осторожно обнимает в ответ. Словно хрупкую вазу.

– Где тебя носило? – горько спрашивает Мабья, словно придя в чувство.

– На юге, – ещё аккуратней отвечает Дайно.

– На каком ещё юге?

– В Альх-Атахе.

Мабья отстраняется и смотрит растерянно.

– Что ты там забыл? Ты же ехал в Мекано.

Дайно вправду не знает, что ответить на такой вопрос.

– Как тебя занесло в Альх-Атахе?

Никак. Дайно там с самого создания.

Мабья хмурится и смотрит с тревогой. У неё приятное лицо, хоть и далёкое от идеалов, воспеваемых на юге. Располагающее и характерное – с грубо очерченным подбородком, полными губами и бровями вразлёт. Наверное, в молодости она даже была красивой, а сейчас сухая кожа прорезана морщинами тут и там. От этого почему-то грустно. Может, если Мабья захочет, Дайно и ей сможет заработать на курс омоложения.

Если Мабье хватит сил дожить до этого момента. Эльтахе был юным, когда они встретились, и он сразу ограничил Дайно – интересно только, кому из богов и как вообще пришло в голову учить людей технике безопасности?

Да и всё это – не Дайно мысли.

Хотя в них удобно заворачиваться, чтоб не чувствовать, как жгутся вопросы.

– Да что с тобой там сделали? – не выдерживает Мабья. – Почему ты всё время молчишь?

Раскрывать себя без прямой просьбы – нельзя, врать – нельзя, молчать – больно, да чтоб боги провалились, если они хоть где-то ещё есть. Затейники.

– Много всего, – обтекаемо отвечает Дайно.

К счастью, это засчитывается как ответ на хотя бы один вопрос.

Не удержавшись, Дайно трёт грудь и, видимо, всё-таки меняется в лице.

– Что такое? Болит где-то? – Мабья сразу подбирается.

– Нет. Только кажется, что болит.

– Кажется ему! Ох, Дайно… Ложись, ложись. Завтра я свожу тебя в город, в больницу.

От воспоминаний, как сразу по десятку образов ложатся друг на друга на многолюдных улицах и дёргают в разные стороны, вмиг становится дурно. А если ещё кто-нибудь додумается окликнуть, как Мабья, то как объясняться…

– Не надо в город, – поспешно просит Дайно.

Мабья истолковывает по-своему:

– Тебя кто-то ищет?

У неё меж бровей залегла глубокая складка.

Подумав, Дайно кивает.

– Возможно, ищет.

Уверенности, конечно, нет: тот человек был неглупым и, может, сразу понял, как это тщетно.

Мабья качает головой.