Текст книги "Злой Морозов для Алёнушки (СИ)"

Автор книги: Ann Lee

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Ann LEE
Злой Морозов для Алёнушки

1. «Не сказка»

«Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?»

Именно эта фраза, сказанная добродушным тоном Деда Мороза, из старой сказки сейчас вспомнилась мне.

Может, потому, что я, окончательно и бесповоротно замёрзла. И если бы явился сейчас этот Морозко, я бы не стала деликатничать, а прямо заявила, что ног я не чувствую, рук тоже, да блин, я вообще ничего не чувствую. Я окоченела. Пускай сажает меня в свои сани и тащит в терем, и не надо мне никаких подарков за скромность и кротость. Я хочу лишь тепла для моих окоченевших конечностей, и сама уже готова приплатить любому, у кого есть печка…костёр…телогрейка…

Глупая была идея, ехать не пойми куда, почти перед самым Новым годом, надеясь на какое-то чудо. Да ещё в такой буран.

Сказки мне захотелось. Романтики. А вышло как вышло.

Шмыгаю замёрзшим носом и в сотый раз пытаюсь завести мотор. Но моя малышка даже уже не издаёт никаких звуков. Видимо, аккумулятор совсем сдох.

Машину неумолимо заносило, и скоро её не отличишь от огромного сугроба. Что делать, ума не приложу.

Выхожу из машины, но валит такой плотный снег, что понять, где я, невозможно.

Час назад, ещё, когда только начиналось всё это безобразие, меня обогнал автобус, и две легковушки, но больше на этой проклятой дороге никого не было.

Я до рези в глазах всматриваюсь в темнеющую даль, но кроме плотной пелены снега ничего не увидела. Кутаюсь в шубку и сажусь обратно в свою ласточку.

Тело пробирает озноб, когда задница в тонких джинсах касается холодного сидения. Воздух в машине стремительно остывает, и мои бедные конечности вместе с ним.

Я всё надеюсь, что кто-то проедет мимо, и мне помогут. Глупая надежда. Здравый смысл подсказывает, что надо брать окоченевшие ноги в замёрзшие руки, и валить по дороге пешком, хотя бы в ту сторону, куда ехал автобус, глядишь, куда-нибудь и выйду.

Но даже когда было видно, и снег не шёл так плотно, вокруг была сплошная целина снежных полей, с темнеющей полоской леса, и по данным навигатора, пока он ещё работал, ехать до «Глухарей» оставалось ещё не меньше нескольких километров. Осилю ли я их, в тонких джинсах, осенних ботинках, и искусственной шубке, на лёгкую кофту? Навряд ли.

Но сидеть здесь и медленно замерзать тоже не вариант.

Отличные перспективы, ничего не скажешь.

Ехала к жениху и померла по дороге.

Какая я идиотка! Помчалась в это захолустье, не подготовившись толком.

Экспромт наше всё.

Теперь вот замёрзну здесь насмерть.

Выудила заледеневшими пальцами из кармана телефон, обдумывая, кому звонить, брату, жениху, или лучше сразу в МЧС. Но пока я думала и вертела замёрзшими пальцами девайс, он приветливо моргнул и потух. Я только и успела на главном экране время увидеть и виджет температуры.

Семнадцать тридцать, минус восемнадцать.

Капец!

Ой, что делать-то?

Я постаралась реанимировать трубку, прижала к груди, надеясь, что он отогреется и оживёт, но что-то мне подсказывало, так просто я не отделаюсь.

Вот сейчас мне стало по-настоящему страшно. Нет, до этого тоже было, конечно, но сейчас, когда пропала связь, чувство обречённости достигло наивысшей точки, и я тоненько завыла, глядя в запорошенное окно машины.

Прав был мой братец, крутивший пальцем у виска, когда узнал, что я собираюсь встречать Новый год со своим, по его мнению, "малознакомым приятелем", так он выразился, и как я надеялась, в перспективе женихом, да ещё и сюрпризом решила нагрянуть к нему.

«Алёныч, ты крышей поехала!» – говорил Федька. – «Ты знаешь его всего три месяца, и то по переписке!»

«Да много ты понимаешь, Федька!» – фыркала я в ответ. – «Тоже мне знаток. Это любовь с первого взгляда!»

Ну, в нашем случае с Борисом, она была с первой строчки.

Мы нашли друг друга в одном чате, в обсуждении под книгой, жутко модного писателя. Наши взгляды совпадали во всём. Только я печатала своё мнение, не успевая его отправить, как то же самое прилетало от Бори. И наоборот.

Нам нравились одни и те же книги и фильмы. Мы слушали одну музыку и казались, были половинками одного целого.

Я не представляла себе утро, без его сообщений с пожеланиями доброго дня и вечера, без его милого «Спокойной ночи!». Не было ни дня, спустя три месяца, как мы начали общаться, чтобы мы не обменялись сообщениями и войсами. И голос у Бори был такой приятный, спокойный, уверенный.

И прав был мой братец, я немного поехала крышей и влюбилась в него по уши.

А совсем недавно, Боря спросил у меня разрешения позвонить по видео, и мы, наконец, увидели друг друга вживую, хотя я до этого не утерпела и порылась в его соцсетях, но там, на удивление было очень мало информации о нём, и фото, все которые были, оказались пейзажами дикой природы. Теперь понятно почему, Боря жил за городом, в посёлке «Глухари», и именно туда я сегодня не добралась.

По моим расчётам, даже если бы Боря и не обрадовался такому сюрпризу на Новый год, я могла легко вернуться домой. Но об этом я предпочитала не думать. Мне казалось, он только увидит меня на пороге, обрадуется, сгребёт в охапку и… И дальше я представляла себе идеальную встречу Нового года, в его объятиях, в тёплых огнях гирлянды, рядом с наряженной ёлкой. Наш первый поцелуй…

Для меня стало приятной неожиданностью увидеть его, наконец, пусть и через экран телефона.

Симпатичный парень, казался слегка моложе своих двадцати пяти. Тоже блондин, как и я, мы и здесь совпали.

Открытое скуластое лицо, тонкие губы. Улыбался приветливо, выражался учтиво и вежливо.

Голубые глаза смотрели внимательно и по-доброму.

Мне он тоже признался, что искал мои фото, и поэтому уже знал, как я выгляжу, и я очень красивая.

Федька не проникся моим настроением и стребовал все приметы Бори, всё тщательно записал и предупредил, что если хоть раз я не выйду на связь, или не отвечу на его звонок, он понесёт всё это в полицию.

И теперь есть хоть крохотная надежда, что Федька, не дозвонившись до меня, предпримет поисковые действия, хотя…

Новый год на носу, и всё может затянуться, и пока меня найдут, я превращусь в сугроб, запертая в собственной машине.

А Боря, он вообще не подозревает, что я к нему отправилась, и тоже не дозвонится, если даже захочет.

Никто не дозвонится.

Я опять завыла, впадаю в панику. Мокрые дорожки на щеках быстро остывали, я даже не стремилась их вытирать, понимая, что весь наведённый марафет, причёска, макияж, уже не имеют смысла.

– Так, ладно, Алёныч, – сказала сама себе, специально назвав себя так, как меня величал братец. – Соберись! И думай уже, наконец. Как говорил наш папка, царствие ему небесное, даже если вас проглотили, у вас есть два выхода.

Первым делом я выпотрошила свою сумку и похвалила себя, что помимо всяких баночек, скляночек, и откровенного бельишка, всё же прихватила термобельё, с расчётом на то, что мы в моём идеальном представлении, пойдём гулять. Также там нашлась шапка. А ещё на дне лежал подарок для Бори. Мягкая уютная пижама, конфеты и коньяк.

Что же! Думаю, он не обидится, если часть его подарка пойдёт на спасение моей жизни.

Я с трудом, сбивая свой идеальный маникюр, откупорила пробку, и недолго думая, глотнула обжигающую жидкость.

Дыхание перехватило, и коньяк пошёл носом, я закашлялась, облившись доброй порцией.

По машине тут же пополз хмельной аромат, а в животе у меня образовался сгусток тепла, который всё расходился и расходился, согревая меня.

Как-то сразу все мои проблемы показались не особо серьёзными. Ну, снег. Ну, холодно. Ну, машина заглохла.

Да где наша не пропадала! Сейчас переоденусь и пойду пешком, от этого и согреюсь.

Я глотнула ещё коньяка, уже аккуратнее и начала раздеваться, чтобы утеплиться.

Настроение заиграло новыми красками. Я опять представила, как встречусь с Борисом, как расскажу ему про свои приключения. Он обязательно меня отругает, но потом признается, что рад, что я решилась на такое, и поцелует…

Как-то резко, снова накатил холод.

Я быстро переоделась в термобельё, накинула на себя шубу, совершенно забыв, что пыталась реанимировать телефон. Трубка валялась в ногах, но поднимать её было неохота. Наоборот, тянуло свернуться комочком, сжаться и поспать. Так, я и сделала, накрылась шубой и под шорох снега потихоньку утекла в сон, представлял раз за разом, как обрадуется Борис, когда я, наконец, до него доберусь.

2. «Дура»

– Емельян, останься, – ворчала тётка, любовно трепля у Гришки лохматую гриву. – Не видишь, какой буран надвигается?

Гриня, хоть и был уже взрослым, десять как-никак, а к тётке ластился. Не хватало ему всё же женского тепла, материнской любви.

– Не, тёть Маш, поеду. Заморожу дом, потом не отогрею. После праздников приеду, пацанов заберу.

Тётка только вздохнула, знала, что меня хрен уговоришь. Да и реально, застрять у неё на все праздники, это значит слушать стенания по поводу моей неправедной холостяцкой жизни, Катьки-вертихвостки, что похерила всё на свете, и, бросив детей, смоталась с олигархом в Дубай.

Мне это всё на хрен не упало. Я и сам всё знаю, и про жизнь свою, и про жену непутёвую.

И дом, конечно, это отмазка, нормально я его протопил, на день, а то и на два, тепла хватит. Но я уже и с Анькой договорился, разврат под ёлочкой устроить. Она, затейница такая, и неприхотливая, мозг не ест, даёт во все места и в жёны не набивается.

Отличный Новый год, я считаю.

Притянул старшего сына к себе, сжав в объятиях.

– Тётю Машу слушать, как меня. За братом следить, – напутствовал я.

Гришка кивал, тяжко вздыхая.

Тётка строгая у меня, им с Никиткой здесь никакого раздолья.

– Никита! – крикнул я, отпуская Гриню.– Спустись, попрощаемся!

Но младший, как надулся с самого утра, когда узнал, что Новый год они у тётки зависнут, так и не разговаривал.

Никита чисто моя порода. Сам иногда страдаю от этого, и себя всегда в его упрямом характере узнаю́. Не сдвинуть, если что в голову вбил.

– Ладно, подуется и перестанет, – заворчала тётка, больше досадуя на меня, чем на мальчишек. – Езжай уже, а то занесёт по дороге.

Коротко прощаюсь с ней и Гриней, кричу Никитосу, но он так и не отзывается. Плюнув, выхожу на улицу.

Погода на изломе. Тучи налились тяжестью, уже даже немного прорывает, пока, правда, только мелкой шелухой, но впереди и вправду буран. Надо успеть до дома добраться. Дорога хоть и не дальняя, но ехать наугад, если пойдёт снег, то ещё удовольствие.

Подхожу к машине, стоящей во дворе.

Стягиваю короткую дублёнку, кидаю на сиденье, рядом с водительским, встаю на высокую подножку своей Тундры, и, оглянувшись на тёткин дом, замечаю в окне на втором этаже, лицо Никитки.

Смотрит так надрывно, что даже моё чёрствое сердце вздрагивает.

Чёрт, может остаться. Хрен с этой Анькой.

Машу сыну, а он мне в ответ язык показывает.

Вот засранец!

Сжимаю кулак, выставляю напоказ, и Никита тут же скрывается из виду.

Ладно, я всего лишь на пару дней их оставляю. Что им со мной делать? Смотреть по телеку новогоднюю фигню?

Не приготовлено ничего, не украшено.

А у тётки им лучше будет. Она их и на ёлку вытащит, и накормит всякими угощениями.

Скрепя сердце, сажусь в машину, скидываю шапку на дублёнку, оглаживаю бороду, на которую уже осел мелкий снежок, и проверяю трубку.

Со службы тишина.

А вот по прогнозу, в ближайший час, ожидается снежный буран, заносы на дорогах, плохая видимость.

Завожу мотор, врубаю радио.

Авось проскочим.

Но как только выезжаю на трассу, понимаю, что ни хрена мне не повезёт. Мелкий грох, постепенно превращается в лохматые хлопья, увеличивает плотность, и вот уже через пять минут видимость почти нулевая, впереди завеса снега.

Сбавляю скорость, убираю звук, до боли в глазах всматриваюсь в даль, слежу за дорогой. Но на трассе пустынно, и, слава богу, глядишь, таким Макаром и доеду.

Вокруг всё белым-бело, одни сугробы по обочинам…

Что за?!

Торможу и сдаю назад.

Один из сугробов чёт огромный очень, непропорционально.

Паркуюсь у обочины, и, накинув дублёнку, осторожно иду к подозрительной куче снега.

Видимости, конечно, никакой, – накаркала тётка. Пару шагов от моей Тундры, и её почти и не видно.

Подхожу к сугробу, который на поверку оказывается малометражной тачкой, типа дамская такая.

Счищаю снег с окна, пытаюсь рассмотреть, что внутри, может, просто бросили тачку.

Ни хрена не вижу и навскидку дёргаю ручку, и дверца поддаётся, и на меня тут же ухает спёртым воздухом и перегаром, который вырывается из салона машины.

На водительском, под пушистой шубой, свернувшись калачиком, спит баба.

Наклоняюсь над ней, параллельно оглядываю обстановку: развороченная сумка, раскиданные вещи, початая бутылка коньяка, рассыпанные конфеты. Нахожу пульс на шее.

Есть. Живая.

Дура! Нашла время бухать!

– Эй! – толкаю её, но она не реагирует.

– Ну, пиздец, дорогая ты ушаталась, – вырывается из меня.

Подцепляю под мышки, держать ни хрена неудобно, она хоть и не тяжёлая, но в расслабленном состоянии выскальзывает, падает кулём обратно на сидение, и именно в этот момент, я слышу нарастающий гул.

Соображаю секунд пять, потом рывком наваливаюсь на неё, придавив собой.

Мимо проезжает здоровый грузовик. Водила жмёт на клаксон, и скорость небольшая, но чтобы меня размазало по тачке, хватило бы.

– Одни долбоёбы, – ругаюсь, пытаясь слезть с кряхтящей бабы, которая пришла в себя и вытаращила на меня свои плошки.

– Ой, а вы Морозко? – выдаёт эта дура, смотря с благоговейным трепетом на меня, своими глазищами голубыми.

Вокруг узкого лица растрёпанный ореол светлых волос. Хорошенькая, молоденькая, но всё равно дура.

– Ага, – встаю, наконец, на ноги. – Морозко. Морозов, – поясняю зачем-то.

– А меня Алёнушкой звать. Ой, а увезите меня, пожалуйста, в свой терем и обогрейте, а я для вас всё-всё сделаю.

Ну, я же говорю, идиотка. Херню какую-то порет. Предлагать такое взрослым, незнакомым дядям.

Но делать и вправду нечего. Не бросать же её здесь. Это хорошо, что я её вообще заметил, в этом буране. До утра бы точно не продержалась. Судя по всему, тачка её сдохла, а она, вон грелась коньяком, который её просто усыпил. Так бы и спала, пока бы не померла, тихо и безмятежно.

Сколько мы таких спасаем каждую зиму, и скольких не удаётся.

Выныриваю из малометражки, прислушиваясь к звукам, вроде тихо.

Самое паршивое, что обманчиво всё это. Плотный снегопад сильно скрадывает звук, и видимость, и поэтому я напрягаю слух, и тяну из машины алкашку-смертницу.

– Ой! – говорит эта идиотка и смотрит себе под ноги.

Она стоит на заснеженной дороге в одних носках.

– Да, блядь, – реву на всю округу. – Ты ёбанутая что ли, Алёнушка? Где обувь-то твоя?

– Вы злой Морозко, – насупилась в ответ, и, толкнув меня, чуть не улетела обратно, я её вовремя придержал, перехватив за руку.

– Ты даже себе не представляешь какой, – у меня иммунитет на всю эту срань.

Никитос с Гриней, и не такое придумывают, и ни хера не помогает им от батиного гнева, и этой идиотке тоже не поможет.

Взваливаю её на плечо, потому что она уже начинает крупно дрожать, и захлопываю её машину, несу к своей.

Она покорно висит, не отсвечивает, лёгкая такая, дрожит только очень сильно, видимо, коньячок ей все рефлексы хорошо придавил, так что она не беспокоится даже, что её тело просит о помощи.

Открываю свою Тундру и укладываю на заднее сидение, потом дублёнку с плеч тяну и заворачиваю её в неё.

Она смотрит осоловело, расфокусировано, слабо улыбается.

Зависаю чёт на девичьих нежных чертах. Губки пухлые, носик вздёрнутый, глазки красивые. Да и задница на месте, пока нёс, потрогал, и вид такой беззащитный, слабый, будит во мне все самые тёмные и потаённые фантазии.

Дура!

Ведь кто угодно мог быть на моём месте. Какого хера вообще запёрлась сюда, в нашу глушь.

Сплёвываю и шваркаю дверью. Оглядываюсь по сторонам, опять прислушиваясь к звукам.

Тихо и белым-бело, куда ни глянь.

Ловлю своё отражение в окне машины.

Борода, волосы, плечи, всё покрыто снегом, так что в реале, с пьяных глаз, примешь за йети, не то, что за Морозко.

Ох, тётка Маня, накаркала ты!

Обхожу машину и сажусь за руль, кидаю взгляд назад.

Спит.

Алёнушка, ёптить!

3."Ёкарный бабай, Алёна!"

Мне снится странный сон, что вокруг всё белым-бело, хрустко, сверкающе, и совсем не холодно.

Наоборот, мне так хорошо, тепло и мягко.

Я лёгкая и пушистая, как тот снег, что повсюду. Я падаю вместе с ним, но земли так и не достигаю, с каждым разом взмываю в белую хмарь, ловя снежинки языком, и глотаю их, совсем не боясь простыть. И на вкус они фруктовые, сладкие, сочные…

А потом внезапно падаю на землю, и меня придавливает чем-то тяжёлым, так что я вздохнуть не могу.

Разлепляю глаза, но понимаю, что всё ещё сплю, потому что, на меня сверху сердито смотрит… Морозко! Да тот самый, как в советской сказке. С белой бородой и кустистыми бровями.

Только вид у него несказочный совсем, и ни разу не дружелюбный, как положено всем добрым героям. Это не тот Морозко, от которого я ждала помощи, замерзая в машине. Нет. Этот оказался злым и грубым, а ещё лапал меня за зад, когда нёс в свои тёплые сани. И ругался так забористо, что у меня уши в трубочку сворачивались, и всё время что-то хотел, что-то требовал.

Странный какой-то.

Ворчал, хмурил свои косматые брови, а из-под них глаза карие, добрые. Да и руки у него сильные, ладони широкие и горячие, а сердце так гулко билось в груди, когда к себе прижал, и пахло от него вполне по-человечески и по-мужски. Бензином, ментолом и потом. И почему-то очень притягательно для меня. Хотелось прижаться теснее к широкой груди и греться дальше, положить голову на плечо. И чтобы он не ругался, а спел мне что-нибудь, своим низким красивым баритоном.

Нам с Федькой, папа, в детстве часто пел.

Но этот не пел. Закутал меня в свою шубу, терпко пахнущую им самим, и уложил в свои сани, и так мне стало уютно и хорошо, что я провалилась в это тепло, думая о том, что, наверное, у Морозко, что-то случилось, раз он превратился в такого грубияна.

Голова немного кружилась, и я прикрыла глаза, вспоминая вальс снежинок, и в их неспешном танце, то и дело, всплывало его хмурое лицо. Я тянулась к нему, чтобы разгладить эту глубокую морщинку на его лбу, и каждый раз оно растворялось в снежной хмари, неуловимое и неизменно строгое.

А потом как-то резко всё прекратилось.

Стало тихо и душно.

Глаза открыла. Ещё и темно.

Где я, непонятно. Но то, что это реальность, сомневаться не приходиться. Ни тебе причудливых видений, ни снега сладкого и тёплого, ни…Морозко красивого и сурового.

Вся та восторженная галиматья, навеянная коньяком, моментом выветрилась из моей головы.

Ёкарный бабай, Алёна!

Так, папа говорил, когда я влипала в очередную передрягу. А влипала я в них часто.

Ох, папочка, опять твоя доченька по самые помидоры вляпалась.

Только сейчас поняла, что не могу пошевелиться, вообще, как младенец спутана, каким-то жарким одеялом.

Божечки!

Ничего не видно, ни звука вокруг, только запах знакомый, не пойму что это. Что-то тёплое из сна.

– Эй, – почему-то шёпотом проговорила я в темноту. – Тут кто-нибудь есть?

Темнота не ответила, но рядом, явно кто-то пошевелился. И от этого стало так страшно.

– Эй, – решилась прибавить громкости и попыталась дёрнуться, да только не рассчитала и свалилась.

Оказывается, я лежала на чём-то невысоком, но неожиданное падение оказалось малоприятным. Тело надёжно было защищено одеялом, а вот голова, лицо.

В общем, шмякнулась я лбом обо что там, об пол, наверное, не видно же ничего, неожиданно и больно.

– Ой-ой-ой! – завыла, забившись всем телом, в желании дотянуться до раненого места и вдруг распуталась.

Скоропостижно обретённая свобода обрадовала так, что я забыла о боли, и замерла, ощупывая себя, в желании убедиться, что всё на месте.

Руки, ноги целы.

Одета.

Голова немного болит, то ли от удара о пол, то ли от коньяка. А может, всё разом.

Хочется пить, но терпимо.

Рядом кто-то мягко приземлился, муркнул, вмешиваясь в мою самодиагностику, и я слепо посмотрела в ту сторону.

Кот или кошка.

– Кис-кис, – позвала навскидку, протянув на звук руку.

Мягкая башка боднула меня совсем с другой стороны. Я почувствовала, как прижалось горячее шерстяное тельце к моему боку, и в пространство полилось громкое урчание. Я на ощупь, провела по мягкой шёрстке, громкость добавилась, и трение тоже стало интенсивным.

– Хороший, хороший, – гладила я невидимого кота, забыв совершенно, про своё положение.

А ведь я, не пойми где. И как я сюда попала?

А вдруг это Борис, приехал и спас. И сейчас я у него?

Чушь, конечно!

Он и знать не знает, какой я ему сюрприз решила устроить.

Ну а с другой стороны, вдруг Федька, не дозвонившись до меня, позвонил Боре, всё ему рассказал, и тот пустился, преодолевая метель на мои поиски. Нашёл меня, замёрзшую, без сознания, и привёз к себе. А сейчас уже ночь.

Я не заметила за своими внутренними рассуждениями, как уселась по-турецки, а животинка улёгся в ложбинку между ног, млея под моими руками.

– Надо идти на разведку, – сказала я вслух, аккуратно поднимаясь, покачнулась, дезориентированная в пространстве, чувствуя, как одеяло, в которое была замотана, кольцом лежит возле ног, аккуратно его перешагнула.

Но первым делом надо найти, где здесь выключатель. Не блуждать же в темноте.

Короткими шажочками, сжимая в руках урчащий комок, я двинулась… куда-то, в общем, двинулась.

Но, как ни странно, препятствия на моём пути всё никак не возникало, да и глаза привыкли к свету, стали худо-бедно различать более густые тени предметов. И я сделала вывод, что я просто напрямик преодолела ту комнату, в которой находилась, а сейчас, видимо, в коридоре.

– Вот бы мне твоё зрение, – проговорила, урчащему коту.

Кот уркнул громче, как будто соглашаясь со мной, и спрыгнул с рук.

– Эй, не уходи! – жалобно вышло из меня, но урчание удалялось, и я поспешила за ним, тем более что глаза уже более-менее привыкли к темноте, и я могла различить палитру чёрного и серого. Впереди как раз виднелся отличающийся по цвету чёрный прямоугольник, наверное, выход. И если судить по звукам, кот шмыгнул туда.

Но как только я подошла ближе, раздалось недовольное низкое ворчание.

– Сгинь, зараза!

Я замерла на месте.

– Кто зараза? – спросила я темноту. – Я?

Послышался скрип, потом недовольное шипение кота, и наконец, зажёгся свет, опаляя меня до слепоты. Я зажмурилась, успев выхватить огромный силуэт, и от страха попятилась назад.

– Проснулась, алкашка-Алёнушка, – услышала над собой, хриплое и насмешливое, и, прежде чем вспомнить этот красивый баритон, узнала запах.

Ментол и бензин.

Прищурила один глаз, посмотрев на высокий силуэт мужчины.

Морозко из моего сна!

За первым открылся и второй глаз, я уставилась на него, робея и изумляясь одновременно.

Хмурый и заспанный, на меня недовольно взирал огромный, по пояс голый мужик. Он упёр руки в бока, нависая надо мной, недовольно разглядывая, и кривил в косматой бороде свои губы. Мышцы на его груди и плечах, ходили тугими жгутами, а на животе, отчётливо виднелись кубики. А ниже я не стала смотреть, мне и этого хватило, потому что ниже, были тонкие пижамные штаны, и…и мельком всё равно глянула, и щёки обожгло жаром.

Как-то анатомично всё там у него. Прямо вот видно хорошо.

Наше переглядывание прерывает скрипучий мяв кота.

– Брысь, Люська! – хрипит этот великан, не сводя с меня хмурого взгляда.

– О, так это кошка, – промямлила я. – А вы не Морозко? – почему-то с надеждой спросила я и вдруг вспомнила, под его взглядом, что я тоже не особо одета.

В тонком облегающем термобелье, и в определённых местах, очень структурная.

– Прикинь, – недобро усмехнулся он. – Вот ты попала, да!

– Ага! – затравленно втянула голову в плечи, прикрывая горевшие щёки растрёпанными волосами.

Ёкарный бабай, Алёна!