Текст книги "Злой Морозов для Алёнушки (СИ)"

Автор книги: Ann Lee

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

7. «Наказание Морозова»

– А вы меня не пугайте, – отважно заявила я, жаль только, голос дрогнул, при виде ухмылки хозяина дома.

Кривая и какая-то плотоядная. Наверное, так смотрит волк на зайца, перед тем как съесть его.

Он медленно снимает верхнюю одежду и обувь, смотрит с каким-то непонятным выражением. Задумчиво, словно прикидывает что-то.

По дому тут же ползёт его аромат, которым здесь и так всё пропитано, но сейчас, по мере того как он приближался ко мне, запах становится ярче.

Морозный ментол и хвоя.

И в глазах его тоже стужа. Недаром Морозов.

Я под этим взглядом неосознанно пячусь назад, всё ещё сжимая в руках то фото, что нашла в диване.

– Что натворила, Алёнушка? – недобро усмехается Морозов, разглядывая меня, нависнув как скала.

Может, ничего и страшного в том, что я нашла этот снимок, но фиг его знает, может, он не хочет, чтобы кто-то знал, что раньше он был нормальным человеком, и мог улыбаться так, красиво и открыто.

– Ничего, – сглотнула я, за долю секунды решив не признаваться, и избегая смотреть в его глаза, меча взглядом то на его губы в косматой бороде, но на мощную шею с гуляющим кадыком, то на яремную впадину, что виднелась в треугольном вырезе его лонгслива.

Кожа у него, несмотря на зиму загорелая и обветренная, на вид кажется грубой, жёсткой, как и он сам, впрочем.

Большой, просто огромный, и как только он не раздавил меня вчера, когда навалился…

Щёки мои ощутимо запылали, от воспоминаний ночных приключений, и тело наполнилось опять этим щекотным нервным возбуждением.

Захотелось тут же сбежать от него, и в то же время остаться и узнать, что же кроется за его этим непонятным взглядом.

– У тебя щёки горят от вранья, – хрипнул его голос, очень близко. Горячее дыхание обагрило ухо и теплом поползло по телу.

– Это не от вранья, – выпалила я, прежде чем успела подумать, вскинула взгляд, и тут же залипла в синеве его глаз.

А он красивый.

Невзирая на весь его суровый вид. По-мужски, как-то правильно, без излишней смазливости и мягкости. Глаза вон какие глубокие, утонуть можно в этой синеве, и ресницы длинные, черты лица хоть и жёсткие, но всё равно приятные. Отросшие волосы густые и вьющиеся, обрамляют лицо точно ореолом тёмным. Да и борода с усами не такая уж и косматая, как показалось мне сначала, просто неопрятная немного.

И запах его! Как же он пахнет. Так и тянет носом уткнуться ему в грудь.

Губы его расползлись в улыбке, обнажив кромку белых зубов. Она почти была похожа на ту, что на фото, почти. Хищный взгляд Морозова никуда не делся, только немного смягчился этой искренней эмоцией.

– Отчего же ты тогда краснеешь, Алёнушка? – спросил он, выговаривая моё имя как-то по-особенному лаково, приближая своё лицо к моему, и я не в силах выдержать этого, зажмурилась.

Почувствовала, как его горячие, широкие ладони легли мне на плечи, сжали, поползли по рукам ниже.

Губы закололо, я уже почти представила, как защекочет его борода и усы мне лицо, а губы будут мягкими и горячими, и пропустила за своими фантазиями, как он ловко, добрался до моих ладошек и выхватил фотографию.

– Ну и какого хрена, ты по моим вещам шаришься? – прилетело мне, вместо поцелуя.

– А? – распахнула я глаза, и только его спину и увидела, и смятую в руках фотографию, которую он швырнул в погасший камин.

– Ну, зачем вы так? И я вовсе не лазила, – спохватилась я, – нашла нечаянно в диване…

Подскочила к камину, в желании вытащить фотографию.

– Не тронь! – рявкнул он так, что я вздрогнула.

Замерла в приседе, глядя на его искажённое красивое лицо, на смятой фотографии.

– Это всё из-за неё? Девушки…

– Это всё, не твоё дело! – отрезал он, уходя на кухню.

Упрямо потянулась к карточке, но потом одёрнула руку.

– Что же, и так всё понятно, – пошла за ним.

Стало почему-то так обидно, и за карточку, смятую, и за поцелуй не случившийся.

Очень мне захотелось высказать ему всё, что я думаю о нём.

– Н-да? – не оборачиваясь, изрёк он, споласкивая руки в кухонной мойке. – И что тебе понятно?

– Да всё понятно, – уселась я на стул, с вызовом глядя на его широкую спину. – Сбежала от вас девушка, не выдержала скверного характера. Я вас почти не знаю, и то готова тоже бежать отсюда.

Стихла вода.

Морозов обернулся, вытирая свои ручищи полотенцем. Смотрел тяжело, без всяких там подтекстов. Понятно стало, что я попала в точку.

– Ну, дак, вали, – выдал он, откинув полотенце, и шагнул ко мне.

– И уйду, – от страха, добавилось безрассудства, и я встала, выпятила свою грудь, вскинула подбородок. – Вы же невыносимый какой…

Дальше я недоговорила, потому что он больно схватил меня за руку и потащил к двери.

– Я же… Подождите…У меня же… – я спотыкалась, но упасть он мне не давал, целенаправленно тянул к выходу.

До последнего не верила, что он так поступит. Но вот он толкнул меня за дверь и закрыл её перед самым моим носом, скрипнув замком.

– Эй! Вы совсем дурак! – прошептала я потрясённо, глядя на парок, что вырвался из моего рта. – Откройте, я же раздета!

И словно в подтверждение посмотрела на свои ступни в одних носках, а потом поняла, что стою всё ещё на полу, не на снегу, и огляделась.

Это были сени. Холодные, тёмные сени.

У бабушки в деревне, в них вечно стояли какие-то сундуки да веники для бани. В этих же было пусто, холодно и темно. Свет только от окошка наверху, которое вело в дом.

Я обхватила себя руками, подрагивая от перепада температуры, и всхлипнула.

Каким бессердечным надо быть, чтобы поступить так. Никакой он не Морозко, а самый натуральный Морозов.

Оглянулась, на противоположную дверь. Аккуратно на носочках прокралась к выходу и высунула нос на улицу.

Меня тут же ослепило холодным сиянием и оглушило морозным воздухом. Повсюду, куда ни глянь, точно в сказке, снег сверкал всеми цветами радуги, переливаясь на солнце. Даже там, где были расчищены дорожки, уже успели нападать снежинки, покрыв их тонким слоем мерцания, и на деревьях, и на заборе, везде. Складывалось такое впечатление, что весь двор засыпан мелкими бриллиантами.

Красиво, невероятно!

Я даже вытянулась, высунув нос дальше, разгадывая морозную красоту.

– Совсем отбитая! – послышалось позади. – В дом вернись!

Вздрогнула от неожиданности и хотела обернуться, но не удержалась и выпала на крыльцо, поскользнувшись носками по холодному полу, да и плюхнулась в первый же сугроб.

Я даже пискнуть не успела, как меня тут же подхватили сильные руки и вытянули обратно.

– Бля, ну за какие грехи мне это наказание? – простонал Морозов, водрузив меня перед собой, на пол сеней, а я не удержалась и чихнула.

Но холода почему-то не чувствовала. Наверное, от обиды.

– А и не надо было меня вообще спасать, – шмыгнула носом и увернулась от его руки.

Что он там хотел, не знаю, но я неуклюже отскользнула от него по полу.

– Если бы я тебя из тачки не вытащил, ты бы уже кони двинула, в своём пьяном угаре и даже не заметила бы этого, – снова потянулся ко мне.

И снова я ускользнула от него, вдруг поняв, что непроизвольно крупно дрожу, но всё ещё не чувствую холода.

– Тебе в дом надо, согреться срочно, – прямо неподдельная тревога в голосе появилась.

– Да, – выдавила я, почему-то говорить было тяжело, – а что же…что же ты…выгнал… меня…

Больше он ничего не говорил и особо не церемонясь, сгрёб меня в охапку, и только сейчас, прижавшись к его горячей груди, я ощутила, как околела.

Морозов, сжал меня, приподнял и понёс в дом, а я точно опьянела снова, только не от коньяка, а от жара его тела, и от рук сильных, больше не сопротивлялась, прикрыла глаза, наслаждаясь его близостью, позволяя нести меня куда-то.

– Дура ты, Алёнушка, – ворчал Морозов.

– А вы хам, – вякнула я тихо, снова переходя на «вы». – Злой и грубый.

– Ты бы молчала, пока по жопе не отхватила, – пригрозил, всё ещё неся куда-то.

– У вас устаревшие методы воспитания!

– Зато действенные, – хмыкнул в ответ, опуская на меня на пол.

– То-то ваших детей не видно. Они тоже от вас сбежали.

Я ляпнула это без всякого умысла, но пожалела почти сразу.

Если предположить по голосу, то до этого, Морозов мало-мальски шутил, а сейчас, даже не глядя на него, я поняла, что брякнула лишнего.

– Скажи мне, Алёнушка, ты идиотка? – его голос налился таким презрением, что стерпеть обиду, стало невозможно.

Я оттолкнула его, попутно озираясь по сторонам.

Мы были в его спальне.

И какого чёрта он меня сюда затащил?

– Чего ты всё время лезешь в мою жизнь? – продолжил Морозов и подошёл к высокому шкафу, вытащил оттуда, футболку и спортивные штаны, кинул их на кровать.

– Я не лезу, – пристыженно сказала я, сама понимая, что про детей, это лишнее. Мало ли что с ними случилось. – Я нечаянно, простите. Надеюсь, с вашими детьми всё в порядке. Я просто замечаю многое. Вот, например, сегодня же Новый год, а у вас ничего, даже ёлки нет…

Морозов замер ко мне вполоборота, и я тут же замолкла, а потом и вовсе сел на кровать, прямо на те вещи, что положил.

– И откуда ты такая взялась, Алёнушка? – вдруг устало усмехнулся. – Нормально всё с моими детьми, и со мной тоже. А вот ты если не переоденешься и не согреешься, то заболеешь. А мне не светит тебя выхаживать.

Я посмотрела на свой промокший костюм, потом на то, во что он предлагал мне переодеться.

– А можно мне в своё? – жалобно простонала я, чувствуя вдруг, что нижнее бельё тоже мокрое и холодное.

– Можно, – кивнул Морозов. – Сейчас лыжи выдам и лопату, и пойдёшь свою тачку откапывать, но учти, она сдохла, и без эвакуатора, не сдвинется, но ты можешь попытаться.

– Какой вы всё-таки…– недоговорила, уловив в его глазах, опасные огоньки.

– Переодевайся, – встал он с кровати, – и в одеяло закутайся, и чтобы я тебя не слышал и не видел.

Морозов вышел, хлопнув дверью. А я вдруг поняла простую истину. Я же застряла у него на все праздники.

– А ещё я совсем забыла про Борю, – проговорила сама себе, но почему-то шёпотом, видимо, настолько меня потрясла эта новость.

8. «Сюрприз»

Разжёг камин.

Приготовил нехитрый обед, макароны по-флотски. Быстро и вкусно. Пацаны, правда, стонут порой, когда на неделе в третий раз кормлю их ими, но ничего, моськи поворотят, а потом всё равно съедают.

Из моей спальни не доносилось ни звука.

Угомонилась, наконец, Алёнушка.

Взбесила основательно. Пигалица.

Всё-то она знает. Дурында!

Напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Мало того что наедине с незнакомым мужиком, так ещё и гадости смеет говорить.

Хватанул лишка. Проучить захотел немного. А эта дурочка в сугроб свалилась. Хоть бы не разболелась.

Отважная такая, безрассудная, конечно, но вот ладони до сих пор помнят, ощущение девичьего тела, её лёгкий вес, а в носу так и сидит сладкий, морозный аромат.

Сюрприз ниоткуда. Развлекуха, чтобы не скучал на Новый год.

Вот только не доводят до хорошего такие игры, границы стираются, хочется большего…

Как вспомню, щёки её красные, когда отважно фотку прятала за спиной, да грудки свою пялила. И моё, прожжённое насквозь цинизмом, воображение подкидывает картинки, на которых Алёнушка, так же краснеет, только не от стыда, хотя от него тоже.

Я уже её в уме раздел раз сто, а уж что сделал в своих мыслях…

Под столом хрипло мяукает Люська, выпрашивая новую порцию макарон, отвлекая от очередного порнушного ролика с участием Алёнушки.

Люська-зараза так и не свалила, всё трётся у ног, паршивка. Худющая, но прожорливая. Видимо, не прельщает её погодка, раз задержалась у меня так долго.

– Получай, – накладываю ей в миску, возле стола, выбирая побольше фарша. – Но учти, милая, ещё раз нагадишь мне в кладовке, и твой вход я законопачу, и даже Никитос тебе не поможет.

Люська, повернула ко мне облезлую морду, громко заурчала.

– Вот и славно, – хмыкнул я, принимая это за согласие, продолжая обедать, глядя на смятую фотографию, и на себя с Катькой, на ней.

Кто-то из сыновей поди достал. По кукушке этой соскучился. Всё-таки мамка.

Никитка, только по фото и помнит, ему-то было совсем ничего. Это Грине на тот момент почти четыре было, а младший малец был, когда Катюха вкус свободы почуяла.

Как вспомню то время, чуть не ебанулся, хотя возможно необратимые последствия всё же остались.

А уж дети, и подавно, более чуткие и ранимые, и такое событие, как уход из семьи матери, не может не оставить последствий. Вот и тырят по углам фотки, знают, что я не оценю.

На смятой фотографии, Катька беременна Гриней, только сказала мне.

С нарастающим раздражением чувствую, как накатывает отвращение, к себе, тому, что на фото. Влюблённый дурак, счастливый идиот. Но как бы тошно мне ни было, я до сих пор помню это чувство всеобъемлющего счастья, и в сердце щемит от понимания, что никогда больше не повторится этого.

Высыпаю остатки своей порции Люське, и, кинув тарелку в мойку, иду в гостиную, прихватив фотку, и по пути кидаю её обратно в камин.

В кармане вибрирует трубка.

Отец.

Пишет, что всё организовал, но на дорогу может уйти больше времени, так как спецтехнику нужно вызывать. Всё занесено.

Остаётся только надеяться, что медведица протянет это время.

Ни одним словом не упоминает, что Новый год вот-вот, видимо, бате, как и мне, похуй, на этот праздник.

Мысли непреднамеренно тут же метнулись к Алёнушке.

Как она всё подметила зараза, и на больное надавила.

Невыносимый. Хам. Все сбежали от меня.

Можно подумать, блядь.

Но как не пыжусь, понимаю, что цепанули меня её слова, и отношение её задело.

И ведь ни хера не знает обо мне, а всё туда же, оценки раздавать.

Со психа одеваюсь и иду во двор, покидать снег, который опять зарядил с новой силой.

Тяжёлая работа немного примиряет меня с реальностью, остужает пыл.

И, в конце концов, решаю, что наряжу ёлку, раз ей так важно это. Как раз за домом, растёт подходящая.

Рублю тонкий еловый ствол в три замаха, отряхиваю ёлку, заношу в сени.

Вспомнить бы ещё, где в этом доме хоть какие-то игрушки да мишура.

Навожу порядок во дворе и иду в дом, прихватив из сеней ёлку, и ставлю её пока у входа. Первым делом надо в душ сходить, а то весь мокрый.

Шутка ли, часа три упражнялся.

Подходя к своей спальне, с досадой вспомнил, что свой душ не вариант, разбужу. Пусть лучше спит, а то начнёт зубоскалить.

Крадусь мимо, поглядывая на кокон из одеяла, из которого торчит личико Алёнушки, и, не удержавшись, подхожу ближе, трогаю её лоб, чтобы проверить всё ли в порядке, после её приключений.

Лоб прохладный.

Моя ладонь и то горячее.

Алёнушка улыбается во сне. И без того хорошенькое личико, преображается.

Залипаю в очередной раз на девичьей красоте.

А вместе с любованием приходит горечь и досада.

Не про меня красота эта.

Молодая слишком, наивная, в сказки верит.

Где я, и где сказки.

Она меня вон Морозко зовёт, а я только и думаю, как вкусно будет присосаться к её губам, и потрогать везде.

Взяв смену вещей, иду в душ к сыновьям, преисполнившись решимости, как только расчистят дороги, помочь Алёнушке выбраться и забыть как сон, что была в моей жизни. Пусть едет, куда она там собиралась.

Пока обтираюсь полотенцем после душа и раздумываю, ставить ли эту злосчастную ёлку, вдруг хлопает дверь, и раздаётся топот.

– Емеля, – доносится из гостиной мелодичный женский голос.

Бля! Про Аньку я совсем забыл.

Наскоро обматываюсь полотенцем и выхожу.

Любовница уже расчехлилась, выставив в пороге две большие сумки.

На Аньке короткое красное платье. Вся пышная фигура напоказ.

Яркая помада, словно пятно на лице. Длинные волосы стянуты в хвост.

Видно, что расстаралась, принарядилась. И раньше бы мне зашло, что резинки от её чулок, торчат из-под подола платья. Но сейчас, она мне кажется, вульгарной и какой-то чрезмерной.

– Емеля! – замечает меня, и, скинув сапоги, спешит, прижаться, обдав приторными духами и холодом.

На макушке таят снежинки. Без шапки шлёпала, дурында.

– Еле добралась, – сообщает она, – наготовила столько, думала, не дотащу.

Жмётся холодным телом, целуя мою грудь, оставляя следы от помады.

– А ты, я смотрю, решил ёлочку нарядить, – продолжает тараторить, и как-то незаметно стягивает с меня полотенце, и сама на колени опускается.

– Анька, чё творишь? – пытаюсь её притормозить.

– Ой, соскучилась я, Емеля, – откидывает полотенце, облизываясь, глядя на мой член.

Позади раздаётся грохот, и Анька замирает на полпути.

А мне даже оборачиваться не надо, и так понятно, что Алёнушка проснулась и решила запереться в самый неподходящий момент.

– А я не поняла, – голос у Аньки наливается грубостью, масленый взгляд тяжелеет, – это кто?

Оборачиваюсь, отцепив от себя красные ногти любовницы, а то метят в самое ценное, по пути поднимая полотенце, прикрываясь им.

Алёнушка сидит на полу, в ворохе одеяла, которое, видимо, тащила за собой. В моей футболке, съехавшей с одного плеча, и даже немного видна высокая девичья грудь. Из-под слоёв тёмного одеяла белеют стройные ножки.

Вся растрёпанная, сонная, взгляд растерянный, и я чувствую, что у меня встаёт именно на неё.

Сюрприз, блядь.

9. «Маленькая»

Не знаю, что меня поразило больше.

Поджарый голый зад Морозова. Или размалёванное женское лицо, выглянувшее из-за него.

Я даже осмыслить ничего не успела.

Увидела мощную спину Морозова, потом его зад, попятилась, сообразив, что не очень вовремя проснулась и вышла, если мужчина голый решил погулять по дому. Наступила на край одеяла и брякнулась на пол, несомненно, привлекая к себе внимание, и не только Емельяна.

– Я…я… простите…– забормотала я, не зная, куда деть глаза, то ли смотреть на испепеляющую меня взглядом брюнетку, которая вставала с колен, и я даже думать не хочу, чему стала свидетелем. То ли на раздетого и огромного, как атлант, Морозова, и его… я всё равно глянула на его пах, пока он не успел прикрыться, и почувствовала, как жар пробежался по всему телу, опять защекотало возбуждением, и я смутилась ещё больше от своей реакции, облизала пересохшие губы.

– Ты, – Морозов тем временем прикрылся, ткнул в меня пальцем, и я закуталась в одеяло ещё сильнее, даже не предпринимая попыток встать, – поднимайся и марш в спальню.

– Ань, подожди, здесь – обратился он к брюнетке, – я сейчас оденусь…

– Емеля! – выдохнула она возмущённо, переводя взгляд то на меня, неуклюже барахтающуюся, в попытке встать, то на него.

Мне особенно доставалось от неё. Её горящий взгляд прямо огрел меня, такой ненавистью, что я поперхнулась очередным извинением, стараясь не смотреть на неё, и совладать уже, наконец, с одеялом.

– Я сказал, подожди здесь, – резанул Морозов недовольством, и, подойдя ко мне, одним махом поставил на ноги и задал направления, подтолкнув в коридор.

Немного не рассчитал, а может, и специально толкнул сильно, так, что я чуть не упала опять.

– Можно поаккуратнее, – засопела обиженно, сама не понимая всех тех чувств, что меня охватили при виде игрищ этих двоих. Хотя всё-таки, наверное, знаю, но не признаюсь даже себе.

Емельян смолчал, только тяжёлой поступью шёл позади, неумолимо меня настигая, потому что я тащила на себе одеяло, и постоянно в нём путалась.

Опять чуть не сверзилась, запнувшись об порожек, который вечно норовил попасть не вовремя под мои ноги, но он успел ухватить меня за плечи и придержать.

Я же гордо дёрнулась, скидывая его руки, а он только криво усмехнулся и прошёл в свою спальню, а я встала на пороге.

– Теперь понятно, чем вам дети помешали, – выдала ядовито.

Морозов обернулся от шкафа ко мне, всё ещё светя своей полуобнажённой фигурой, и задрал вопросительно бровь, нехорошо так сверкая глазами.

Честно, старалась смотреть ему только в лицо, но это практически было невозможно.

Я в принципе не привыкла к мужской обнажённой фигуре, хотя и выросла с папой и братом. А мой первый и последний парень Женька был среднестатистическим, нормальным. И тот единственный раз, когда я могла наблюдать его без одежды, был сумбурным. И, честно говоря, ни то, что я увидела тогда, ни то, что почувствовала, ни в какое сравнение не идут просто с одним созерцанием Морозова, даже в одежде, а уж вот так, когда он стоит передо мной сейчас в одном полотенце, причём там я тоже всё рассмотрела.

Он весь как ожившая античная статуя, только он не мраморный, не холодный, хоть и злющий постоянно, он горячий и живой, и прижиматься к нему мне очень понравилось, поэтому и грызёт меня сейчас чувство ревности к этой брюнетке-Ане.

Она вон какая. Яркая, взрослая, умелая, с ходу на колени перед ним.

И я.

Он же никогда меня не воспринимает всерьёз, смотрит вечно как на лохушку. С поцелуем, и с тем обломал, а уж про большее.

А я и есть лохушка, придумала что-то, про незнакомого мужчину, которого знаю сутки.

Идиотка, ты Алёныч!

Влюбилась в этого злого Морозко, который кроме как морозить, ничего и не умеет.

– Ну! Договаривать будешь? – не выдержал он паузы.

– Не буду, – скисла я совсем, – делайте что хотите.

Подошла и упала на кровать, закутавшись в одеяло.

Хороший Новый год будет, ничего не скажешь. Я, Морозов и его брюнетка. Они ещё уединятся где-нибудь, и вообще край.

– Неужели у тебя заряд закончился? – усмехнулся Емельян.

Искоса глянула на него, и тут же отвернулась, но выхватить его обнажённую фигуру успела, когда он на мгновение показался из-за приоткрытой дверцы шкафа.

– А я, кажется, понял – продолжил он.

Матрас рядом прогнулся, и подозрительность взяла вверх, я вытащила нос из одеяла. Морозов присел на кровать и натягивал носки, уже, будучи одетым.

И вот не знаю, огорчало это меня, или радовало.

– Что вы поняли?– пробурчала, разглядывая его.

Емельян обернулся, одёрнул футболку и посмотрел в ответ как-то снисходительно, без злости, как на дитя малое, и от этого его взгляда стало ещё горше.

– Ты ела-то когда, Алёнушка?

Упоминание о еде отозвалось урчанием желудка.

– Не помню…В машине вчера коньяк конфетами закусывала…

– А вот это, мы с тобой ещё обсудим, – сразу стал строгим.

Я уползла обратно под одеяло, вдруг ощущая удовольствие, оттого, что он хоть немного беспокоится обо мне. Но моё укрытие неумолимо стало уползать, и вот передо мной снова строгое лицо Морозова.

Опять теряюсь в его глазах синих.

Тону.

Сама себя не помню.

И все мои непонятные и противоречивые чувства гремят, оглушая и смущая.

Этот странный и незнакомый мужчина кажется мне сейчас самым родным, самым красивым, самым нужным. Мне так хочется упасть в его объятия, в его крепкие руки, чтобы он огородил меня от всего мира, чтобы он стал этим миром.

– Ты зря это делаешь, Алёнушка, – я вздрагиваю и от его слов, и от прикосновения его шершавых пальцев к моей щеке.

Прикрываю на мгновение глаза, наслаждаясь неожиданной лаской, и осторожно накрываю его ладонь своей, прижимаюсь.

Замираю.

Внутри всё ликует и одновременно топит в горечи, потому что я понимаю, что это прикосновение оборвётся в любой момент.

– Ты маленькая ещё, Алёнушка, – режет ласковыми словами, но я упрямо прижимаю его ладонь и не открываю глаз, верчу головой.

– Маленькая, наивная…

– А вам какая нужна? – вспыхиваю от его уничижительного тона и заставляю себя посмотреть на него, и отпустить его ладонь, которая тут же исчезает с моей щеки, забирая с собой тепло.

Емельян смотрит устало, снисходительно.

– Вот такая, – киваю на гостиную, в которой осталась его гостья. – Или та, что на фото?

Мои слова запускают реакцию. Его лицо каменеет, глаза остывают.

Он отворачивается.

– Ну, уж точно не наивная дурочка, которая верит в сказки, – выплёвывает он.

– Вы думаете, вы меня этим обидели? – скидываю окончательно одеяло, и, поправив сползающую с плеча футболку, соскакиваю с кровати. – Да уж лучше быть, наивной дурочкой, чем злющим, циничным мужиком, который растерял всю свою семью! – выпаливаю на одном дыхании, как обычно, сперва всё сказав и потом только подумав.

– Ещё одно слово, – грозит, – и ты будешь встречать Новый год на улице в своей заледенелой тачке.

– Да и, пожалуйста, – бесстрашно кидаюсь на выход, но Морозов ловит меня на излёте, перехватив за талию, и толкает обратно на кровать, ещё и сверху придавливает своим телом.

– Да ты, блядь, кто такая? – рычит мне в лицо, обжигая взбешённым взглядом. – Ты откуда взялась? Ты знаешь меня сутки, а уже оценки раздаёшь, девочка!

– Да что тут знать? – барахтаюсь бесстрашно, тоже злясь и пытаясь выбраться из-под него. – Обиженный жизнью злой мужик, который ненавидит всех вокруг, и даже собственных детей, если в Новый год их нет с вами!

– А ты-то сама, куда попёрлась в свой любимый Новый год? Если бы я тебя не нашёл, кто бы тебя вытаскивал из твоей холодной тачки?

– Жених бы спас! – выпаливаю, вжав ладони в его плечи, понимая, что волнение от его такого близкого присутствия, перевешивает гнев.

Емельян криво усмехается.

– Жених? – ядовито выговаривает. – Что же ты тогда влюблёнными глазами на меня смотришь?

– Я?!

– Ты, – кивает. – Хочешь сказать не так?

– Да разве вас можно полюбить? За что? За то, что вы постоянно ворчите и смотрите так, словно готовы убить? Вы же бесчувственный. И вместо улыбки у вас давно усмешка. Вы циничный хам, Морозов Емельян Константинович. И даже если я испытывала к вам мало-мальскую симпатию, вы её уже задушили в зародыше. Так что успокойтесь, я не посягаю на вас, можете возвращаться в свою чудесную жизнь, границы которой вы так оберегаете, даже от собственных детей!

Емельян замер, вперив злой взгляд в меня. Его трудно было прочитать, как я не силилась, через секунду пожалев о сказанном, и поэтому мне были непонятны, последствия от своих слов.

Он моргнул, сжал челюсти и выдохнул.

– Значит так, – он поднялся, встал спиной, даже для разговора не поворачиваясь, – слушай внимательно, Алёнушка. Сидишь здесь, тише воды, ниже травы, не отсвечиваешь, иначе запру в кладовке. Уяснила?

И не дожидаясь ответа, вышел.

– Уяснила, – обречённо вздохнула я, чувствуя, как щекочутся в носу слёзы, но упрямо даже перед собой делала вид, что так и надо, и мне не стыдно и не больно.

Кто он?

Никто!

Как свела нас судьба, так и разведёт, только подождать надо немного, и заживу я дальше спокойно, без всяких злых Морозовых…

Из гостиной послышались крики, в основном женские. Слов не разобрала, но судя по тону, брюнетка очень рассержена, и опять виной всему я. Сидела бы себе тихо, пока они там…

Всхлипнула, притянула к себе коленки, обняв руками, невидяще глядя в окно, на падающий снег.

Впервые за всё время пребывания здесь, ощутила себя одинокой. Так захотелось домой к Федьке. Сидели бы сейчас возле ёлочки, хрумкали папин любимый оливье, и вспоминали, как он нас в детстве на горки водил. По всем дворам проходили, выбирали, где самая быстрая, а к вечеру, сидели все вместе на кухне, резали оливье, а папа пел нам романсы.

Надо было дома оставаться, послушаться брата, а теперь я не пойми где, и не пойми с кем.

Слёзы обожгли щёки, скатились на ладошки и коленки, и я за своими страданиями, даже не заметила, как стало тихо, ругань прекратилась. А потом открылась дверь, и я постаралась украдкой стереть слёзы, оглянулась.

На пороге стоял Емельян, держа в одной руке тарелку с горкой макарон, во второй большую кружку.

Он сжал губы, при виде меня, прошёл и молча, поставил всё это на тумбочку рядом, не забыв воткнуть ложку в вершину макаронной горки.

– Ешь, – велел он и вышел.

Я честно сопротивлялась, нарастающему голоду, но мясной аромат, исходивший от тарелки, победил, и я, плюнув на гордость, умяла всю порцию, запив сладким чаем.

И как-то сразу жизнь заиграла новыми красками. Хандра отступила, и я отважилась пойти на разведку. И каково же было моё удивление, когда я поняла, что ни злого Морозова, ни его подруги брюнетки нет. Я одна.