Текст книги "Злой Морозов для Алёнушки (СИ)"

Автор книги: Ann Lee

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

10 «Никиткино желание»

Зря я переживал, что моя Тундра не пройдёт.

Пёрла родимая, рассекая снег, точно волны, по пустынной дороге, забуксовав лишь на повороте. Но обошлось. Немного качнул взад-вперёд, и она выехала, и дальше уже шла без запинок.

Анька обиделась жуть. Орала. Впервые, наверное, за всё, то время, что мы знакомы, показала своё истинное лицо. Раньше кроткой прикидывалась, но наличие непонятной бабы, пусть и мелкой в моём доме не оставили ей шансов на спокойствие.

Всё подряд припомнила. И что я её пользую по-всякому, и ничего взамен она не получает. А я ещё смею притаскивать под её носом потаскух, которые нагишом бегают по дому.

Ну и в итоге свалила, конечно, забрав всё наготовленное, и никакого разврата под ёлочкой мне не светит.

А светит, ебануться от злости на одну кочерыжку дерзкую, которая и бесит меня, и возбуждает.

И в принципе, я понимал Аньку, ей обидно, а вот себя, и то, что во мне шевелится, когда рядом Алёнушка не понимал.

Каждый раз, когда рот открывает, прибить охота, потому что давит на больное, непонятно как угадывая мои слабости, и в то же время такая непосредственная, искренняя, ранимая…и соблазнительная.

Тьфу ты! Ну что со мной?

Какого хрена происходит?

Почему это дерзкая пигалица мне так запала в душу. Я знаю-то её всего ничего, а под грудиной давит.

Вдруг сбежит, пока меня не будет?

Или не поест, взбунтуется?

Или вообще учудит чего-нибудь похуже. Дом спалит? Причём не специально. Она же бедовая.

В тачке посреди дороги застряла. Напилась и заснула. Вечно спотыкается. В сугроб загремела.

Пиздец, а не Алёнушка.

И выкинуть всю эту хмарь из головы не могу, только задвинуть немного.

Врубил радио, чтобы хоть чуть-чуть заглушить мысли и пропустил звонок от отца.

Набирать не стал. Видимость херовая. И хоть трасса пустая, никто не отменял, вот таких добоёбов, как я, которым вздумалось под Новый год херачить по занесённой дороге. Приеду, перезвоню.

Но я так никого и не встретил.

Пустота, снег, да Алёнушкина тачка, всё больше напоминала сугроб, а я с облегчением отметил, что хоть немного мои мысли сменили вектор, на отца, и на дорогу, и на то, что скажу тётке, когда завалюсь, уже, наверное, часам к семи, за пацанами.

В посёлке, там, где начиналась грунтовка, тачка опять пасанула, забуксовал, попав передним колесом в ямку. В принципе для Тундры это не проблема, но когда повсюду снег, и его до хренища, даже такие вездеходы пасуют.

Раскачка не помогла. Машина только больше увязла, уже всеми колёсами.

Ну вот и приехали, блядь.

Знал же, что не надо ехать, нет, надавила, зараза мелкая, на совесть. Вот теперь будет сидеть одна все праздники, пока отец технику не пригонит, а судя по тому, что тишь и благодать вокруг, то нескоро.

Сзади, вопреки всем моим проклятиям, посигналили.

– Ух ты ж! Это кто у нас такой смелый? Кроме меня? – усмехнулся сам себе.

Оставил свою старушку, больше не терзая движок, и вышел на улицу.

Сзади меня подпирал пошарпанный уазик.

Светил фарами, хоть ещё и не совсем стемнело, и кроме квадратной морды машины отечественного автопрома, я ничего не мог разглядеть.

– Ну, пригаси, – махнул водиле рукой, подходя ближе.

За рулём сидел молодой паренёк, как-то напряжённо вглядываясь вдаль, весь всклокоченный и нервный.

Стукнул ему в окно, и он начал наматывать ручку, опуская стекло.

– Я застрял, – сказал без приветствия, рассматривая его бледное лицо. – Ты навряд ли проедешь, по обочине, скорее всего, рядом встанешь.

– Чёрт! – выругался он, поглядывая на приборную, на которой горел экраном телефон.

– Опаздываешь?

– Не знаю, – выдал нервно, зажмурился и сжал переносицу. – До «Глухарей» далеко? – спросил он.

– Да нет, час, может, полтора, – пожал я плечами раздумывая о своём. Если Вовка Коновалов, не успел ещё пригубить, у него трактор есть, можно его попросить дёрнуть мою ласточку.

Парень задёргал ручником, готовясь сдать назад.

– Только там ещё большая жопа, – не стал подбирать слова я, – трасса занесена. Если есть где переждать, то скоро обещали почистить.

– Нет времени, – кинул парень и поднял стекло, с рокотом развернулся и выехал на трассу.

Может, и прорвётся. Уазик недаром называют отечественным внедорожником, в нём сила и закалка русского народа. Авось и проскочит. А вот Тундра моя встала. Закрыл машину, пошёл месить снег ногами.

Добрёл до Вовки. Уже стемнело окончательно, но в посёлке светло, празднично, Новый год всё-таки.

Главное, чтобы шатунья моя, не приплелась, на свет и звук, хотя наш посёлок, конечно, ближе к лесу, но мало ли. Она же голодная, шальная.

Не забыл и Коновалову об этом сказать, но Вовка, по-моему, мимо ушей всё пропустил. Я же его на излёте поймал, с рюмкой в руке, за столом новогодним. Он отказать мне не смог, хоть и кряхтел всю дорогу, но думал понятно об одном, благо тачку мою вытащил, и ту яму поворочал, ведь обратно ещё путь держать.

– Емельян? – вытаращилась на меня тётка, когда я, войдя в дом, окрикнул её. – Случилось чего? – она суетливо обтирала руки о фартук.

– Нормально всё, тёть Мань, – поспешил её успокоить, скидывая ботинки и дублёнку.– Пацаны где?

–Да вон на кухне, пельмени мы лепим, – она подозрительно понюхала воздух вокруг меня.

– Тёть Мань, – возмущённо посмотрел на неё.

– Ну, знаешь ли, – развела она руками, объясняя этим свой поступок, – всякое бывает.

– А ты к нам? Или проездом? – засеменила следом, вдруг крепко ухватив меня за руку, придержала у входа в кухню.

Оттуда несло аппетитными запахами, слышался говор пацанов и музыка.

– Тёть Мань, чё творишь? – выразительно глянул на её сухонькие, но неожиданно крепкие пальцы, что держали меня.

– Слушай, Емельян, если ты проездом, то езжай дальше, – застрожила она, – я только Никиту успокоила, он вчера весь день не выходил из комнаты. Ежели к нам на праздник тогда проходи. Но просто так не береди пацанов, они только смирились, опять всё настроение им испоганишь.

Пиздец! Вот что за бабы вокруг меня. Только и норовят носом ткнуть.

Сжал челюсти, чтобы тётке не наговорить лишнего, и аккуратненько отцепил от локтя своего её пальцы.

– Ты, тёть Мань, пыл поумерь. Сам знаю, что и как. Я за сыновьями. Домой поедем, Новый год встречать.

Тётка подозрения во взгляде не пригасила, только губы тонкие поджала, да платок на голове поправила, убирая за ухо выбившуюся седую прядь.

– Домой? – переспросила она.

– Домой. Домой, – кивнул я, читая в её глазах уйму незаданных вопросов, вот только отвечать на них и некогда, и не очень-то хочется.

– И ещё скажи, кому сможешь, чтобы не шатались по улице шибко. В лесу медведица бродит. В спячку не ушла, видимо, беременная была. С ней медвежонок. Хоть и Новый год, а лучше дома переждать. Коновалову сказал, но он, по-моему, ни хрена не внял. Отец обещал в короткий срок решить с её транспортировкой, убивать не хочу, но сама понимаешь, как карта ляжет, праздник, пока дорогу расчистят, пока людей соберут... – говорил и параллельно вспоминал, что отцу я так и не перезвонил.

Тётя Маня кивнула.

– Ладно, сделаю, – пообещал она. – А ты чего передумал? Вертихвостка твоя не пришла?

– Ага, – хмыкнул я, естественно, не став уточнять, почему передумал, вытягивая трубку из кармана, и увидел сообщение от отца «Ближе к утру. Жди»

– Ну, молодец, что про детей вспомнил, – продолжала раздобревшая тётка. – Только как вы поедите-то, там же снега намело столько. Оставайтесь уже, тем более дорогу расчистить обещали.

– Нет, надо дома быть, – отрезал я, вспоминая, про Алёнушку.

По-любому что-нибудь натворила уже. Внутри аж всё зазудело, захотелось метнуться немедленно в обратный путь.

– Ну, надо так надо, – вздохнула тётка, отступая. – Только подождите, я хоть соберу чего-нибудь, у тебя же там шаром покати. Или вертихвостка твоя приготовила чего? – заворчала она, проходя, наконец, на кухню.

– Собирайтесь, – это уже пацанам, – папка ваш приехал.

Я прошёл следом, как раз Никитос лицом ко мне сидел, вылепливая пельмень.

Он так на меня посмотрел.

Столько радости было в его взгляде, что за один только этот миг, можно было всё это пережить.

– Пап? – обернулся Гриня, тоже светя улыбкой.

– Ура! – завопил Никита, швыряя недоделанный пельмень.

– Так, быстро приберите тут… – начал я, не умея, а может, разучился реагировать на такие эмоции, мне их легче было игнорировать.

– Да не надо, – шуршала тётка возле холодильника, – пусть идут, собираются, вам ещё ехать.

Мальчишки покидали пельмени, наскоро обтирая ладони от муки, помчались на второй этаж.

Никита, проходя мимо, обнял, прижался, снова плавя меня своей искренней радостью. Я потрепал его по лохматой макушке, улыбнулся, когда он задрал свою мордашку.

– Давай, – сказал просевшим голосом, потому что топило в этой непонятной сентиментальности, – собирайся, Никит…

– Я знал, что ты приедешь!

– Откуда? – удивился.

Я и сам ещё два часа назад никуда не собирался.

– Желание заветное загадал. На ёлку с тётей Машей ходили, там и загадал, чтобы ты в Новый год был рядом.

Блядь, не сдохнуть бы сейчас от чувства вины, что детей променял на потрахушки, и трогательности этого момента.

– Я рад, – прохрипел, стараясь справиться со всей той бурей, что поднялась в душе, понимая, что никого нет важнее моих сыновей. Даже я на втором плане. Они и так мамки лишились, и я туда же.

А ещё, если бы не Алёнушка, со своими закидонами, не психанул бы я и не поехал за сыновьями.

Приеду, спасибо скажу.

Как она там, пигалица вредная? Наворотила, наверное, дел.

И без того благодушное настроение, перевалило за край, отогревая застывшее сердце.

Что-то горячее и непонятное расползалось под грудиной, наполняло тело жизнью, радостью…

Хотелось сворачивать горы, и переть как бульдозер, чувствуя, что всё проблемы по плечу.

Выдвинулись только через полчаса, нагруженные тёткиными гостинцами под завязку.

До Нового года оставалось всего ничего, тройка часов. Если не застрянем, успеем, и на периферии мысли об Алёнушке, щёкотным теплом бродя по телу.

Впервые за херову тучу лет, я верю, в это пресловутое чудо на Новый год. Верю и смакую отличное настроение, радость, предвкушение праздника.

Пацаны рядом галдят, наперебой рассказывают, как провели время у тётки, невзначай выдавая свои косяки, но меня это только забавляет. Я подтруниваю над ними, совсем не сердясь, за то, что Никитка, со злости пнул тюки на кухне и рассыпал весь тёткин чеснок, а Гриня помогал ему спрятать это непотребство, половину тёткиных запасов выкинул в печку. А тётка их вычислила на раз, потому как воняло знатно. И ведь не выдала их, ни слова мне, не сказала.

И вдруг в сумерках дороги, в свете фар мелькнул знакомый бобик. А потом и понимание пришло, что стоит он у занесённой Алёнушкиной машины.

11. «Ненормальная»

Идея о побеге постепенно сошла на нет.

Во-первых, я же практически раздета, ни одежды, ни обуви. Тем более, сейчас, вообще в футболке шастаю.

И одно дело, это когда со психа, вылетаешь в дверь, готовая хоть босиком по снегу бежать от этого хама, а другое, когда остыла, поела и подумала, вспоминая про все те факторы, что тормозят исполнения такого плана.

Да, Морозов, не подарок, но если на минутку включить голову, и выключить гремящие обидой и досадой чувства, то можно принять тот факт, что он всё же меня спас. И даже представлять не хочу, чтобы со мной было, если бы не он.

Нет, не хочу…

Ну а во-вторых, куда бежать-то?

Я ведь ни разу, за все наши перепалки с Морозовым, не поинтересовалась, где я вообще нахожусь.

Может, это те самые «Глухари», в которые я так рвалась, и тот, к кому я ехала, живёт в соседнем доме, а может быть, и нет.

Надо спросить у Емельяна, когда он появится, и вообще нормально поговорить, может, даже извиниться перед ним…ну это неточно, конечно, но в голове зарубочку сделаю.

Меня всё ещё терзала ревность и обида, особенно когда я начинала догадываться, куда сбежал Морозов, перенеся свои брачные игры.

Но день неумолимо таял, превращаясь в вечер, и тот потихоньку наливался темнотой. За окном опять зарядил снег, время неумолимо бежало вперёд, а Морозова так и не было.

Я от безделья перемыла посуду, прибралась в гостиной и кухне, нажарила картошки, потому что как кроме неё, и остатков макарон, ничего не нашла, включив огромный телевизор и больше слушая, чем смотря, новогоднюю «Иронию судьбы».

Настроение было отвратительное и какое-то тревожное, совсем не праздничное, когда предвкушаешь начало будущего года, и загадываешь желание, зная наверняка, что всё будет отлично, несмотря ни на что.

А вот сейчас такого наития не было, может виной тому этот мрачный дом с таким же хозяином. А может осознание того, что я настолько опостылела ему, со своими выкрутасами, что он сбежал из собственного дома, прихватив с собой любовницу.

И даже кошка куда-то пропала, за весь вечер ни разу не показавшись.

Но, тем не менее, надо самой быть ответственной за своё настроение.

Папа всегда говорил, что никто не сделает нас счастливыми, мы сами должны прикладывать к этому руку.

Поэтому оглянувшись и подбадривая себя песней «про вагончики», я решила, что празднику быть, тем более неизвестно, вернётся ли вообще хозяин, а мне хотелось хоть немного привычного ощущения сказки.

Возле входа лежала опрокинутая ёлка. И я всё ходила, вокруг да около неё, когда наводила порядки, и вот, наконец, решила поднять, прислонила к стене. Не очень, конечно. Перетащила к другой, рядом с камином, там она смотрелась лучше.

Интересно, Морозов сильно разозлится, если я пошарю и поищу игрушки и украшения.

И решив, что куда больше ему злится, и вообще не следовало меня бросать одну, я пошла, шарить по дому.

Первым делом это была кладовка, в которой явственно почувствовала, что кошка здесь была совсем недавно, значит, тихарится где-то в доме.

Включила свет, но никаких явных следов не обнаружила, кроме характерного запашка.

Интересно, Морозов в курсе, как кошка использует его кладовку? И в курсе ли кошка, что дни её в этом доме сочтены? До первого посещения хозяином кладовки.

Стараясь не пускать развратные картинки в голову с участием Емельяна и его брюнетки, при воспоминании о нём, я огляделась по сторонам.

Здесь на открытых стеллажах, стояли разные коробки.

С другой стороны стены были прислонены санки, лыжи, и даже сноуборд.

Я слегка зависла, представляя Емельяна, рассекающего снег на этой яркой доске, и вот, честно говоря, даже в моих фантазиях это зрелище впечатляло.

Ладно, я сюда пришла украшения для ёлки искать, а не мечтать об одном злом и вредном мужчине.

Скверно, наверное, вот так рыться в чужих вещах, но мы уже не такие и чужие друг другу, и поругаться несколько раз успели, и полежала я под ним, и выяснили, что я маленькая, а он циничный хам, поэтому небольшая ревизия по его залежам, уж точно не испортит наших отношений.

В ближних коробках были сплошь какие-то инструменты, и прочие мужские прелести.

Потом пошли старые вещи, куртки, обувь, одежда.

Стопки каких-то бумаг.

Опять одежда, уже детская. Футболки, штанишки, шорты.

Тоже всё аккуратно разложенное по коробкам.

Я заглянула в несколько таких, отодвинула их, углубляясь в недра кладовой, уже честно и забыла, для чего сюда полезла, пока не обнаружила, большой пластиковый контейнер, в котором через прозрачные стены поблёскивали мишура и дождик.

Еле стащила его с верхней полки, чуть не загремев на пол, но справилась и выволокла свою находку в коридор, так волоком и потащила к ёлке.

Но не успела я, и части разобрать украшений, а Ипполит в телевизоре, только-только замахнул одетый в ванную к Наде, как послышался топот.

Я встрепенулась, ожидая увидеть Морозова, мигом наполнившись радостью, что он, наконец, пришёл.

Хлопнула первая дверь, потом открылась вторая.

На порог, оббивая снег с сапог и стряхивая его с капюшона шубы, появилась брюнетка-Аня.

Она огляделась, тут же взяв меня в ракурс. Злобно прищурилась и сжала ярко накрашенные губы в линию.

– Где Емельян? – спросила она, проходя не разуваясь.

Меня почему-то так это покоробило. Идёт, с сапог снег летит, который тут же тает и остаётся лужами на полу, что я даже не сразу поняла суть вопроса.

– Вы бы разулись, женщина, – как-то само собой резко вышло из меня.

– А ты бы оделась, девочка, – не осталась она в долгу, но притормозила и заозиралась по сторонам.

– Емеля! – приторно-сладким голосом позвала она, и до меня вдруг дошло, что он не с ней.

На лице непроизвольно растянулась улыбка.

– Чего ты лыбишься? – тут же приняла на свой счёт брюнетка, и, распахнув шубу, демонстрируя короткое красное платье, и пышную фигуру, упёрла руки в бока.

Снова заскребла ревность, при виде всех тех прелестей, что она готова была предложить Морозову. По сравнению с ней я казалась себе невзрачной и действительно какой-то безмозглой малолеткой. Потому что только безмозглая малолетка, могла вляпаться во всё это, и влюбиться в постороннего взрослого мужчину.

Конечно, зачем ему я? Когда вон, какие формы в доступе.

Чтобы скрыть досаду, я отвернулась, продолжив разбирать украшения, теперь, не видя и не слыша ничего вокруг.

Как не было новогоднего настроения, так и нет.

Прости, папа, но тут я бессильна.

– Емеля! – снова заорала она, противным голоском.

– Его нет, – ответила я, не оборачиваясь, силясь разобрать запутанный дождик.

– А где он? – послышалось позади требовательное.

– Не знаю, – пожала плечами, – он же ваш парень, не мой.

– А ты вообще кто такая?

Я всё же обернулась и, сжав в руках, мешанину из серебра, прямо посмотрела ей в глаза.

Они у неё были карими, тёмными и какими-то жёсткими. И черты лица, тоже острые, особенно усугубляло отталкивающее впечатление, чёрные стрелки на глазах и красная помада на губах. А в ноздри ударил тяжёлый аромат её духов. Вся она была какая-то слишком вычурная, граничащая с вульгарностью.

Хотя почему вульгарная? Морозову вон заходит.

– Никто, – ответила, наконец, – разве не понятно.

– Непонятно, – прищурилась она. – Слишком ты смазлива и раздета, для никого.

– И тем не менее…

– Что у тебя с Емельяном? – настойчиво допытывалась она, давя меня взглядом.

– Говорю же, ничего, – скопировать её хамский тон не получилось, мой голос звучал глухо и подавленно.

Она презрительно оглядела меня с ног до головы.

– Ну и шуруй тогда отсюда, – бросила Аня, наконец, отступив, и дышать стало легче.

– Вас не спросила, – буркнула я, и, обернувшись, бросила так и не распутанный дождик на ёлку.

Он повис блестящей мочалкой на иголках. Не празднично и не красиво, совсем как предстоящий Новый год.

Аня тем временем скинула шубку, сложила её любовно, перекинула через спинку дивана и уселась туда же, вальяжно закинув ногу на ногу.

– А ты не местная, – выдала она.

– Так, заметно, – фыркнула я, под её пристальным взглядом, не зная, чем себя занять, и начала дальше разбирать новогодний скарб Морозова.

– Заметно. Не пойму только, в чём твоя проблема? Или тебя не смущает, что у него есть женщина. Или ты из этих?

– Из каких этих? – обернулась к ней.

– Из непринципиальных дур, которым по фигу, что мужик её пользует. Что, так запала на него?

– Вы женщина, меня с собой не спутали, – вырвалось, прежде чем я успела подумать.

– Не такая, – снисходительно улыбнулась Аня, не среагировав на мой выпад.– Веришь в любовь до гроба?

– Да мне вообще плевать и на вас, и на вашего Морозова.

– А ты борзая, – она хищно сверкнула глазами и поднялась с дивана, поправляя платье, огладив свои пышные бёдра. – Только спешу тебя огорчить. Морозову никто не нужен. Он давно разочаровался в любви. Так что ты зря теряешь время, изображая из себя наивную кротость. Ему нужно только одно, и уж явно я, в этом опытнее тебя.

– Не сомневаюсь, – фырчу в ответ, и без неё тошно.

Пришла тут, масла в огонь подливает.

– Деточка, – не унимается она, подбираясь ближе. – Емельян – взрослый дяденька. Его твоими наивными глазками не проймёшь. Так что давай ноги в руки и вали.

– Да без проблем! – ведусь я на её уговоры, вспоминая, что в кладовке видела какую-то одежду, сейчас совершенно не соображая, что она может мне не подойти.

Аня скорчила гримасу, стараясь, видимо, передать этим выражением лица, всю степень и глубину моего идиотизма.

Может так и есть, и она вот нормальная, и Морозов в своей суровой грубости, нормальный. И реальность, в которой они живут тоже нормальная. А я нет. Ненормальная. Я самая настоящая идиотка, что вообще высунула нос из дома, поверив, что впереди обязательно сказка и чудо, и шмякнулась в эту реальность, как в тот сугроб.

Глаза жалили слёзы, но плакать при ней, совсем край. Я отвернулась, звезданув косой по спине, шмыгнула носом и зашагала к кладовой.

Без неё вдруг немного прояснилось в голове.

Я погорячилась.

Куда идти-то?

Я же здесь никого не знаю, и даже машина моя, в какой стороне стоит, не предполагаю.

Запал поумерило и то, что моё термобельё не до конца высохло, и было влажным и холодным, такие же носки.

А потом, порывшись в тех вещах, что видела в кладовой, я поняла, что они мне велики. Да, зимние, тёплые, но толку от них. Наверняка это одежда Емельяна. Где он, где я.

– Эй, ты там не воруешь часом? – послышался голос Ани из гостиной.

– Да пошла ты! – враз вернулась злость.

Напялила штаны, подкатав их, сверху куртку, точно пальто, нашла какую-то шапку, не думая, о том, что выгляжу как чучело, и следом валенки.

Сто лет их не носила. Как, оказывается, неудобно, но зато тепло должно быть.

Про себя решила, что постучусь в любой другой дом, попрошусь на ночлег, а утром позвоню Федьке.

План мой обратился прахом, стоило мне ступить на крыльцо.

На меня пристально и мрачно, и тени двора смотрел медведь. Света от окон хватало, чтобы увидеть, что он очень большой, хоть и худой, и облезлый.

Он подозрительно буравил меня чёрными глазками, нюхая воздух вокруг, и фыркал, от падающего на нос снега. В глотке его зарождался рык, словно он не решил, стою ли я того, чтобы на меня орать.

Я замерла. От моего запала не осталось и следа. Снег, падал мне на лицо и тут же таял. Оно горело, хотя внутри всё оцепенело от страха.

Я ничего не знала о правильном поведении при встрече с медведем, одно помнила железно, поворачиваться спиной и бежать нельзя.

На ветру вдруг звякнула незакрытая калитка, и медведь, обернулся на звук, я, воспользовавшись этим, попятилась, соображая, что медведи же зимой спят. Что с этим не так?

И вдруг между лап зверя выкатился меховой комок, закряхтел, зафыркал.

Медвежонок. Маленький и тоже худой.

– Медведица, – озарило меня, и я даже не заметила, как произнесла это вслух.

Медведица среагировала мигом, понеслась на меня, и я поняла, что не успеваю, хоть и стою практически с дверью.

Она одним прыжком преодолела почти всё разделяющее нас расстояние.

Я неуклюже поскользнулась, силясь не упасть, замолотила ногами, в огромных валенках, въехала в дверь и зажмурилась, приготовившись к страшной боли.

Но в этот момент произошло два события.

Меня кто-то цепко ухватил за шиворот и потянул назад, а спереди раздался оглушительный рёв гудка машины, и весь двор осветило светом.

А потом дверь захлопнулась, и позади меня выдохнули:

– Ненормальная!