Текст книги "Злой Морозов для Алёнушки (СИ)"

Автор книги: Ann Lee

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

4. «Влечение»

Вот смотрю на эту идиотку, и пожалеть хочется, и напугать так, чтобы в следующий раз думала, что делает.

Стоит, трясётся, только глаза из-под волос сверкают.

Ещё Люська, зараза облезлая, опять в дом пробралась, наверняка Гриня её запустил тишком, чтобы я не знал. Пожалел ветошь эту, всё никак не сдохнет. Старая, худющая, ей, наверное, лет пятнадцать. Я этот дом строил, ещё пацанов и в помине не было, она уже вот такая была, облезлая да худая, а сейчас и подавно. Гриня с самого младенчества её приручить пытался, да что там, первое слово у него было «мяу». А Люська, которая может и не она совсем, это я так её навскидку назвал, да привязалось, то приходит, то уходит. Кошка, что с неё взять.

– Ой! – громко вякает идиотка и падает на свой зад.

Она всё это время пятилась от меня, вот и запнулась об порожек.

Как в темноте-то не расшиблась, когда сюда пёрлась?

Сидит, потирает свою пятую точку, в глазах слёзы застыли, и опять во мне это странное смешанное чувство, жалости и умиления её хорошеньким личиком, а если посмотреть пониже, где тонкая кофта облегает плотно её грудь, то и вообще всякая пакость в голову лезет.

Чёт я голодный такой! Затянул с воздержанием, на детей встаёт.

– Тебе лет-то сколько, Алёнушка? – вдруг решил прояснить, а то припрут за малолетку.

– Двадцать три, – пролепетало это восторженное создание, сейчас, правда, немного пожёванное.

– М-м-м, – протянул многозначительно и подошёл ближе.

Свет падал в коридор из моей комнаты. И её лицо было особенно бледное в этом полумраке, а глаза как два омута, в которых плескался ужас и надежда.

– Взрослая уже, – улыбнулся криво.

Мне Катька всегда высказывала. Говорила, что стоит мне так улыбнуться, и у неё вкус лимонов во рту появлялся.

С того времени много воды утекло, и я своё умение отточил до совершенства.

Вижу по дрогнувшим плечам Алёнушки, что её пробрало.

– Уважаемый, Морозко… – начинает она дрожащим голосом.

– Слушай, ты блаженная, что ли? Какой я тебе Морозко? Ты сказок в детстве пересмотрела или реально ку-ку?

– Я просто не знаю, как к вам обращаться, – заикается от страха.

Чёт я перестарался. Вон, аж трясётся вся.

– Обращайся ко мне Емельян Константинович Морозов, – отступил на шаг, а то ещё кони двинет от страха, тогда точно посадят.

– Морозов, почти Морозко, – вдруг нервно хихикает эта дурочка.

– Реально долбанушка, – обречённо выдыхаю я.

– Сами вы…– насупилась Алёнушка и стала походить на маленького взъерошенного ёжика, и снова это желание утешить, успокоить, а там и пожамкать можно.

Тьфу ты! Ересь всякая в голову лезет!

– Ты давай не зубоскаль, не доросла ещё, – ворчу на неё, а сам на себя злюсь, что какие-то непонятные вибрации к этой пигалице чувствую.

Несуразная же какая-то, несмотря, что есть выдающиеся части фигуры, но как рот откроет, хоть стой, хоть падай.

Заладила, херню какую-то! Морозко! Морозко!

Выползла чего-то посреди ночи. Спала бы и спала. Но нет, она по всем заветам алкоголиков, решила пошататься ночью, нервы мне сделать.

Еле до дома добрались сквозь этот снегопад. Сыпало так, что наверняка тётка Маня, смотрела в окно и крестилась, поминая бога всуе. Я же просто матерился, потому что не видно ни хера, и я пёр на одном упрямстве, да ещё благо, что машина у меня, танк, и всё равно чуть поворот не пропустил. Хорошо, что я эти места, как свои пять пальцев знаю, а то до сих пор бы по лесу плутали.

Вымотался с дорогой так, что когда добрались, сил хватило, достать из машины, находку свою, отнести в комнату к Никитке, замотать в одеяло, и самому уволится спать.

И чего подорвалась, и исполнять начала? Утром бы всё прояснили.

– Отпустите меня, пожалуйста, Емельян Константинович, – проблеяла Алёнушка, тонким просящим голоском.

– Да кто ж тебя держит? – хмыкнул я и потянулся до хруста в костях, и случайно взгляд её поймал заинтересованный на одном моём конкретном месте.

Вот же зараза. Ну, на хрена так смотреть, ещё и снизу вверх.

К члену моментально прилила кровь, и я решил ретироваться от греха подальше.

– Можешь валить на все четыре стороны, – кинул ей на ходу, пытаясь привести в норму разбушевавшуюся фантазию. Перед глазами так и стояла картина того, как я подтягиваю эту пигалицу за подмышки, усаживаю на свои бёдра и, стянув тонкую кофту, прижимаю к стене.

Пиздец, надо срочно потрахаться.

Возвращаюсь в свою спальню, вырубаю свет и заваливаюсь на развороченную кровать, зарываюсь головой в подушки и пытаюсь воскресить образ Аньки. Но вместо сисястой брюнетки, перед взором только бедолага-Алёнушка, со своими голубыми глазками, да ладони мои на её белом теле.

Даю волю фантазии, представляя, в деталях все её прелести, наслаждаясь колким возбуждением, воображая, как туго и горячо в этой пигалице.

– Емельян, – спины касаются холодные пальцы, – там же ночь и снег…

Рычу на эту дуру, и в одно мгновение, перехватываю тонкое запястье, дёргаю на себя, переворачиваю и подминаю под себя, она даже пискнуть не успевает.

В темноте отчётливо вижу овал её бледного лица, и провалы глаз. А тело торжествует от упругих девичьих форм. И пахнет она так правильно, сладко, зовущее. Всё тёмное наружу лезет от трепета этого, и ощущения беззащитности и нежности, что в моих руках сейчас.

Шумно втягиваю её запах, коснувшись носом виска.

– Не надо, – пищит Алёнушка.

Несколько секунд ещё наслаждаюсь этим положением, приходя в себя. Сам себя сейчас не понял. Чисто инстинкты сработали.

Отстраняюсь, выпуская её.

– Спать вали! – рычу просаженным голосом. – А вздумаешь уйти, дверь закрой за собой.

Алёнушка, неуклюже падает с моей кровати, и, по-моему, передвигается на карачках, в темноте не видно, слышно только её удаляющее пыхтение.

Пиздец повело меня. И ведь казалось, что слегка надавить и сдастся.

Надо завтра, вытаскивать её тачку и пусть валит туда, куда ехала.

Недоразумение глазастое!

Тщетно пытаюсь найти удобное положение и выгнать из головы образ Алёнушки, её сладкий запах повсюду, и я сдаюсь, представляю, себе, что совсем другие слова мне сказала, наоборот притянула и одобрительно замурчала, и я не медлил больше.

5. «Рум-тур»

Что-то гремит так, словно рухнула крыша, вырывая меня из сна. Моментально вспоминаю, где я, и всё то, что было ночью.

Жмурюсь, наполняясь жарким стыдом. Щёки обжигает румянцем.

Полночи уснуть не могла, всё шаги мерещились, и самое непонятное, что не понимала, страшно мне от этого или же я хочу, чтобы этот странный большой мужчина, завершил то, что начал.

Пугающий и такой притягательный незнакомец.

Емельян.

Надо же, имя, какое редкое. Я за всю жизнь, ни разу не встречала, ни одного Емельяна.

И память услужливо подкинула то, как я лежала под ним, таким горячим и большим, и как чувствовала всю его силу и мощь, которую он очень старательно сдерживал.

Волна тепла и щекочущего возбуждения пронеслась по телу. Что-то запретное, но такое притягательное, к которому ты можешь прикоснуться только в своих фантазиях. Хотя и в них трудно представить, что вот этот грубиян на меня ласково посмотрит, поцелует...

Опять грохнуло, воображение моё испугалось, но дальше того, что было вчера в темноте, никак не шло, и перед глазами так и замерло лицо Емельяна, с кривой ухмылкой, и сильное тело, прижатое ко мне, со всеми его выпирающими частями.

Да, дела! Грезила об одном мужчине, а попала в руки к другому. Не руки, а ручищи. Мне кажется, он легко может ими обхватить меня за талию и…ух…

Тут же мелькнула картинка, как его ладони легли на мой живот, сомкнулись вокруг, в попытке прижать крепче.

И откуда в моей голове столько похабщины?

Даже стыдно как-то, а если учесть, что многое из того, что мне сейчас представилось, взято из книг и фильмов, и у меня был-то один парень, такой, без фантазии особо, то очень странно, почему так живо работает моё воображение, воспроизводя, точно наяву прикосновения нового знакомого.

Я крутанулась на кровати, в желании вжаться лицом в подушку, чтобы уже прогнать из головы пикантные картинки, и, как и ночью свалилась на пол и опять приложилась лбом.

И без того, больная от похмелья голова, закружилась сильнее, и просто ужасно захотелось в туалет.

– Ай-ай! Да, что же такое? – разозлилась и на себя, и на жилище этого развратного Морозко, отлипла от пола, и, наконец, огляделась.

Света ещё было мало, утро, судя по всему, было ранним и комната вся была в серой дымке.

За окном лениво кружились снежинки…

Это что же, до сих пор идёт снег?

Ужас! Это же, аномалия какая-то!

Забыв о своих метаниях по всем поводам, подскочила на ноги и понеслась к окну, чуть ли носом в него не клюнула.

Всё вокруг белое, пушистое, нетронутое. Снег с холодным сияние покрывал всё, куда ни посмотри. Его было так много, и возникает такое ощущение, что кроме этого дома, ничего в окру́ге. Но стоило приглядеться, и я увидела высокий занесённый снегом забор, а потом и покосившуюся постройку, рядом, а затем опять бахнуло, и сверху приземлился сугроб. Нет, сугробище, почти скрыв от меня вид на двор.

Где-то рядом что-то зашаркало, а потом и вовсе затрещало, словно кто-то решил поработать бензопилой.

Я отпрянула от окна и осмотрелась.

Комната, явно была детской, потому что взять хотя бы кровать, с которой я слетела уже два раза. Она, несомненно, детская, поэтому мне и не хватало манёвра. Вокруг по стенам и даже на высоких створках шкафа висели постеры с мультяшными героями, но не милыми, а какими-то странными, агрессивными.

Рядом со мной, стол заваленный рисунками, и высокий стакан с карандашами.

На рисунках всё те же герои, только немного искажены художником, но в целом красиво.

Дальше – стеллаж, здесь тоже очень разнообразно и много всего: книжки, фигурки, конструктор, наушники, какие-то обрезки, фантики и даже один скомканный носок.

На кровати, на которой я спала, бельё постельное, с теми же героями, что и на стенах, и на рисунках, рядом сброшенное мной одеяло. А открыв шкаф, я обнаружила бардак из мальчишечьих вещей.

Итог напрашивается сам. Здесь живёт ребёнок. Мальчик. Возможно, сын Морозко. Только интересно, почему его нет тогда.

Но что самое удивительное для меня, если здесь живёт ребёнок, почему ничего нет из атрибутов Нового года. Ничегошеньки, даже самой захудалой мишуры. А ведь сегодня уже тридцать первое.

И вдруг это понимание привело меня в чувства.

Тридцать первое, а я застряла здесь. А должна была уже быть у Бориса.

Я вылетела из спальни и понеслась по пока единственно известному мне маршруту, в комнату Морозко, спотыкаясь о невысокий порожек, на который налетела вчера.

Но, как и ожидалось, там было пусто.

Огромная кровать, серое постельное бельё в беспорядке, всё скомкано и разбросано, прямо чётко под стать характеру хозяина.

Меня снова обожгло воспоминаниями прошедшей ночи.

Я зачарованно смотрела на то место, где виднелся слегка вдавленный след от большого тела, вспоминая, как вчера лежала под ним, боясь шелохнуться, и как он нюхал меня.

Здесь витал аромат хозяина, и, казалось, обернись, и он окажется за спиной.

Позади что-то хрупнуло, я обернулась и вздрогнула.

Передо мной сидела моя новая знакомая. Кошка.

Она замурлыкала, поняв, что привлекла к себе внимание, и, зажмурив глаза, противно и скрипуче мяукнула.

– Ну, иди – присела на корточки, подставляя руки. – Мявкни, где здесь туалет? – попросила у неё, когда она забралась ко мне на руки, но, само собой, на неё в этом вопросе положиться было нельзя, и поэтому пришлось шлёпать дальше по тёмному коридору, открывая все двери.

Сперва я нашла кладовку, уставленную коробками и пластиковыми ящиками.

Кошка, кстати, мяукнула.

– Благодарю за подсказку, – усмехнулась я. – Но если ты сюда ходишь в туалет, это не значит, что и я смогу.

Пошла дальше.

За следующей дверью оказалась ещё одна комната, тоже детская, только без рисунков, зато с телевизором и приставкой. С другой стороны был приделан турник. Такое же большое окно, из которого тоже, кроме снега, не видно ничего.

Это что же, ещё один ребёнок?

А ведь вполне и жена есть, а я здесь со своими фантазиями, ментально предаю Борю.

А этот развратный Морозко, ко мне ночью вполне неженато приставал.

А я разомлела.

Соберись, Алёныч!

Надо валить из этого гнезда порока, странного несказочного Морозко!

Вот только сперва неплохо было бы туалет найти. А то как-то с полным мочевым, трудно быть гордой и независимой, походка не та.

Примерно как у меня сейчас, когда я рысцой, скинув кошку на пол, пошла, шуршать по остальным комнатам.

Остаётся, конечно, ещё вариант кошки, но это как-то не тянет на образ оскорблённой гордости. Зашквар, как сказал бы Федька.

Благо санузел нашёлся быстро, и кладовая осталась целой, только для нужд кошки.

Оценить стиль и вместимость ванной комнаты, совмещённой с туалетом, пришлось чуть позже. Я даже свет не включила, некогда мне было.

А вот когда включила, и когда глянула на себя в зеркало над раковиной…

Соблазнительница, ёлки-палки. Напридумывала себе!

Опухшее лицо с потёками туши.

Глаза красные.

На лбу ссадина.

На голове гнездо! Натурально мешанина из волос.

Да в таком виде не страшно в самый глухой лес, всё зверьё распугаю.

До кучи наклонилась и обнюхала себя, а то этот-то вчера нюхал. От кофты немного пахло коньяком и потом. Ничего критичного, но помыться с ног до головы захотелось.

Я покосилась на широкую душевую кабину.

Нет, ограничимся, обыкновенным умыванием и распутыванием колтунов на голове.

Почистив пальцем зубы и разодрала волосы, добрую часть которых я скинул в унитаз, я осталась более-менее довольной. Пойдёт. Лоск можно и у Бори навести.

Я вышла из ванной, прислушиваясь к звукам вокруг.

На улице замолкла «бензопила», но в доме было тихо.

Оставалась одна неизведанная часть пути, туда, куда уводил коридор, от спален.

Либо можно вернуться в детскую, и подождать там.

Эту мысль я уже додумывала и отметала на пути, с интересом разглядывая, открывшуюся гостиную, и совмещённую с ней кухню.

Неприхотливый интерьер, немного бардака и полное отсутствие праздничных атрибутов.

Всё-таки навряд ли, Морозко семейный. Ладно, он злющий, ему праздник не нужен, но дети и жена, наверняка захотели бы, хотя бы ёлку нарядить.

А тут ничего. Один телек да диван, пустой камин, и всё такое мрачное, особенно в предрассветном сером свете.

Я бы не смогла так жить, да мне, конечно, никто и не предлагает, но всё же.

Между ног пробежала кошка, запрыгнула на диван и начала драть когтями подлокотник.

– Эй, ты чего творишь? – возмутилась я.

Очень сомнительно, что хозяину понравится такое.

Но кошка нисколько не убоялась меня, продолжила своё чёрное дело, просто вынуждая меня принять меры.

– Дурочка, – заворчала я, подходя к ней и оттаскивая от места порчи, – я же за тебя переживаю. Ты, что не видишь, у кого живёшь?

Кошка, опять надсадно мяукнула, и, выбравшись из моих рук, спрыгнула на пол, оставив после своих когтей затяжки и борозды.

Я постаралась пригладить это непотребство, но моя ладонь соскользнула вглубь между сидением и подлокотником, и там я что-то нащупала. Ухватила пальцами, вытащила.

В руке была фотография. Я подошла к окну, чтобы лучше рассмотреть её.

На фото было запечатлено лето. Яркое, зелёное. И Морозко, молодой и улыбающийся. Совсем не такой суровый, каким узнала я его. Он обнимал красивую девушку, прижимая к себе, сминая немного её летний сарафан, и его широкая ладонь, почти полностью, обхватывала её талию.

В груди неприятно кольнуло, но не успела я обдумать, что это за странная ревность проснулась во мне, как в прихожей жахнула дверь, и собственной персоной вошёл Морозко.

Я только и успела спрятать фотографию за спину, и воззрилась на него.

6. «Попаданка»

С самого утра позвонил Петрович. Ещё даже светать не начало.

Мне кажется, я только, наконец, заснул, а то всю ночь, на краю балансировал, с собой боролся.

Очень уж мне эта Алёнушка в мозг засела, все мысли только об этой пигалице. Ничем не перешибить. Самой развратной и сисястой шмарой из порнхаба.

Страшная сила, мужик на воздержании. Вот на таких восторженных дур кидаться начнёшь.

А когда позвонил Петрович, вырывая из сумбурного сна, я даже обрадовался, хотя понимал, что начальник звонить, просто так не станет.

И верно, оказывается, шатун проснулся, на окраине видели вчера местные. Бродил, к людям не подходил, но это до поры до времени.

На носу праздник, как начнёт народ по посёлку гулять, да песни орать, кто-нибудь отстанет, уединится и беды не миновать.

А если побоится здесь выйти, то на прорубь мужики пойдут на рыбалку, может там их поджидать.

Мишка же явно не в адеквате, раз сон его прервался, посреди зимы, и настроение у него соответствующее, голодное. Если летом ещё можно избежать беды, при встрече, следуя правилам, то зимой, когда зверь голодный, они не действуют.

Петрович прокряхтел в трубку, извинения, мол, помню, что ты в отпуске, но сделать ничего не могу. Один лесничий на весь округ, сам должен понимать.

Мне его извинения, конечно, не упали, но мысленно я себя поблагодарил, что от тётки всё же свалил. По такому снегу, даже моя Тундра не пройдёт, а снегоход в гараже, на нём сподручнее, да и эту спас.

Мысли метнулись к Алёнушке.

Как из другого мира девка, и уж точно не из моего.

Помню, Катька, всё книги читала про попаданок в другие миры. Вот эта, реально попаданка. Из своих восторженных розовых соплей, в реальный мир.

Ведь замёрзла бы, как пить дать, замёрзла.

Прошлой зимой, мы с МЧСовцами, двоих таких искали, да поздно нашли.

Почему-то люди думают, что алкоголь – выход из ситуации, сперва тепло, и даже жарко, а потом апатия и сон, порой смертельный.

А таким девочкам, с голубыми глазищами и вовсе нужно дома сидеть у родителей за пазухой, потому что помимо морозов и буранов, есть и другие опасности.

Злые дяди, которым по хер, что девочки ещё верят в сказки.

Куда вот её понесло?

Надо хоть спросить, куда ехала-то, да за тачкой её слётать, ведь стоит открытая.

И вот так, каким-то чудом, эта пигалица, целое утро в моей башке, пока собирался, наскоро позавтракав, пока технику завёл.

Снега просто до хренища.

Это, наверное, самое большое количество осадков, за всю мою жизнь.

И он ещё идёт!

Мелкий, редкий, но сыпется со светлеющего неба.

Но делать нечего, шатун – это не шутки, надо найти его не смотря ни на что. Есть крошечный шанс, что косолапый сделает себе лежанку, и уляжется обратно, но, скорее всего, его придётся пристрелить. Велик риск, что могут пострадать люди, и тут без вариантов.

Снарядился, вывел из гаража снегоход, проверил всё ли на месте, и по инерции, кинул взгляд на окно Никитки, где сейчас спала Алёнушка.

Когда такое было, чтобы меня дома женщина ждала?

Давно такого не было.

Да что там, как Катька сбежала, так и не было такого.

И как-то греет сердце, сей факт, пока я несусь на снегоходе по кромке леса, остановившись на опушке. Потом ищу следы, бороздя барханы снега, вслушиваясь в лесные звуки, где-то на подкорке, картинка, как Алёнушка сладко спит в кроватке, и я не сопротивляюсь, своим непонятным, а может, просто забытым чувствам, не гоню её образ из головы, так и мусолю эти мысли.

Приятно. И думать о ней приятно, и представлять, какая она разомлевшая и горячая со сна…

Надо следы искать, а я девицу эту восторженную в мыслях, уже, как только не разложил…

Медведя нахожу спустя час. Шатается неприкаянно среди деревьев и кустарников, худющий, весь в снегу запорошён, шкура висит. Из чащи не выходит, правда.

И хоть он кажется доходягой, он очень опасен, именно такой, измождённый и дезориентированный.

Делать нечего.

Вскидываю винтовку, навожу прицел…

Из-за бурого бока медведя показалась маленькая морда медвежонка, а там и сам детёныш. Тоже худющий, но всё равно игривый. Пытается ухватить мамку за бок, валится на спину, машет лапами, молотя по воздуху, потом в снег мордой зарывается, фыркает, отплёвывается, и крутиться возле мамки. Ему невдомёк, то, что мать знает наверняка, зиму они не переживут.

– Как же тебя угораздило, – шепчу, убирая винтовку.

Родила наверняка под самую зиму, прокорма не хватило, вот и шатается. И никто из зверей не может быть опаснее, чем медведица, ищущая прокорм для себя и своего детёныша.

Медведица, словно почуяла что-то, а может, и реально уловила мой запах, развернулась, и, покачиваясь, пошла вглубь темнеющего леса, а за ней, порыкивая, поскакал медвежонок.

Я тоже развернулся и зашагал, к оставленному неподалёку снегоходу.

Выбрался к трассе, притормозил на выезде.

Скинул верхонки, оставшись в одних митенках, нашёл за пазухой, телефон.

К Петровичу обращаться не вариант, ему легче будет пристрелить зверей, нежели отловить и отправить в заповедник.

Так что, есть единственный человек, кто поможет.

– Отец, – вместо приветствия выдаю я в трубку, выпуская из-за рта парок.

– Емельян, – отвечает он мне в тон.

– Привет! Нужна твоя помощь.

– Мне страшно узнать, что за помощь тебе потребовалась от полковника юстиции, особенно если учесть, что ты звонишь раз в полгода.

Пропускаю мимо ушей привычное брюзжание отца и перехожу сразу к делу, выкладываю всё по пунктам.

– И что ты предлагаешь? – хмыкает отец, явно не проникшись моей проблемой.

Я без обиняков выдал план действий, который состоял из отлова медведицы и её медвежонка, и транспортировки их в ближайший заповедник, где медведица найдёт прокорм и уляжется, наконец, на зимовку, и желательно скорее, пока она никого не убила.

– Вечно ты со своим лесом, Емельян, – заворчал отец, но по его тону я понял, что он прикидывает варианты. – Ещё и под самый Новый год…

Я молчал, знал, что это в его силах, иначе бы не обратился к нему.

– Предлагал же отличное место в городе, сейчас бы жил, не тужил…– продолжал он, тоже из его привычного репертуара. – Нет, понесло в эту глухомань…

– Сделаешь? Нет? – не выдержал я.

– Пацанов ко мне на каникулы отправишь, – тут же выдал он условие. – Уже, поди, забыли, как дед выглядит.

– Идёт, – ответил я.

Гриня и Никитос, и сами уже про деда спрашивали.

– Жди, – коротко ответил отец и сбросил.

По моим прикидкам потребуется, чуть ли не день на согласование, и остаётся только надеяться, что за это время медведица не сдохнет и сама, кого не убьёт.

Снова зачехлялся и вывернул на заснеженную трассу. Дорога пустая. Никто не рискует ехать, пока не почистят, потому что можно крепко застрять.

Машину Алёнушки увидел сразу, притормозил, но даже трогать не стал этот сугроб. Пусть такой и стоит, сливается с местностью, всё равно на ней сейчас никуда, даже если бы завелась.

Глянул на время, почти десять, надо домой вертать, да немного двор расчистить и крышу от снега.

Так и делаю, не заходя в дом, переодевшись в гараже, завожу снегоуборочную машину и кружу вокруг дома, немного расчистив дорожку. Потом скидываю снег с крыши, и у самого крыльца, работаю лопатой.

Мышцы постепенно натруживаются, начинаю гореть, нехитрый завтрак, уже давно переварился, и желудок тянет и урчит.

Надо заканчивать, да идти что-то решать с Алёнушкой, она явно застрянет у меня.

Это осознание отозвалось приятным предвкушением, но только я вошёл в дом и увидел глазищи её виноватые, сразу понял, что натворила чего-то.

Я по сыновьям натренировался, и на раз определять по глазам предстоящие траблы.

Вот и эта стоит, глазками стреляет. Хорошенькая такая. Видно, что умылась, расчесалась, в этом же костюмчике срамном, в котором всё видно. И во мне снова просыпается всё то, что так давил этой ночью.

Чувствую, весёлый Новый год предстоит.

– Ну что, Алёнушка, – начинаю первым, скидывая куртку. – Похоже, как и хотела, попала ты в сказочку.