Текст книги "Бывшие. Старая мельница (СИ)"

Автор книги: Зоя Ясина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Глава 9. Колесо

Глава 9. Колесо

Глава 9. Колесо

Мельница стояла нарядная. Оказывается, может быть нарядной и старая мельница. Брёвна почистили, обработали, самые трухлявые заменили, но так, чтобы новое дерево не бросалось в глаза – уж не знаю, пободрали так по цвету или чем покрасили, чтоб состарить.

Крышу перекрыли, законопатили щели. Окошко под потолком вставили новое, маленькое, с деревянной рамой. Снаружи по нижнему венцу пустили простую, геометрическую резьбу под старину. Не кричащую, не декоративную. Такую, чтобы казалось, что она всегда здесь именно такая и была.

Ну и колесо, само собой. Новое колесо было главным событием в обновлении. Из лиственницы, тёмной от пропитки, с широкими лопастями – оно висело над водой основательно, по-хозяйски. Ещё не двигалось. Ждало.

Вокруг мельницы расставили деревянные столы. На столах вместе с более привычной едой и хлебом в большом количестве – соленья, мёд в глиняных горшках, пироги, которые напекли деревенские. Роман попросил именно так, чтоб никакого кейтеринга, никаких пластиковых тарелок. Всё заказал у наших женщин и оплатил хорошо. Получается, на столах всё местное, своё. Самовар шумел в стороне, и там же стояли запотевшие бутылки с квасом и травяными настойками – рябиновой, медовой, на зверобое.

Народу пришло много. Деревенские почти все. Пришли с детьми, пришли нарядные, пришли с любопытством, которое уже переросло в гордость: вот, наше место, смотрите. Бабу Нюру привезли на машине, усадили на стул в тени, она сидела прямо, с шалью на плечах, и смотрела на мельницу.

Приехали люди из района. Чиновники, пресса, фотограф с большой камерой. Приехали двое городских в дорогих костюмах. Инвесторы, должно быть. Они были внимательные, всё замечающие.

Роман успевал везде. Кажется, он был всюду одновременно. Я видела его то у столов, то у мельницы, то рядом с городскими гостями – он говорил, показывал, объяснял. Двигался быстро, несмотря на рёбра – я видела, как он иногда чуть задерживал дыхание, когда поворачивался резко, но в целом держался, выглядел хорошо. Выглядел он как человек, у которого получилось.

Он подошёл ко мне в самом начале – на минуту, не больше.

– Аля, пришла, – улыбнулся мне и тронул за плечо.

– Пришла, – сказала я.

Он смотрел на меня секунду, что-то хотел сказать, я видела. Потом его окликнули, он обернулся, кивнул мне, сказал, что подойдёт ещё, чтоб я подождала, и ушёл. Я не ждала, что он вернётся скоро. Взяла кружку с квасом и пошла гулять по территории.

Деревня наша вся была тут и гудела. Дети носились между столами, Петрович играл на гармони – а я и не знала, что он так умеет! Кто-то уже пробовал настойку и говорил, что хорошая. Фотограф щёлкал всех подряд. Чиновник из района произнёс короткую речь про развитие территорий и сохранение наследия. Роман сказал несколько слов – коротко, без пафоса, про то, что это место должно жить. Люди ему от всего сердца захлопали.

Я стояла чуть в стороне и смотрела на колесо. Оно ещё не двигалось. Висело над водой неподвижно – тёмное, тяжёлое, терпеливое. Река текла под ним, быстрая на этом изгибе, и вода у лопастей завивалась маленькими воронками.

Я отпила квас. Он был холодный, кисловатый, правильный. Освежал хорошо.

– Аля, ты пирог мой пробовала? – подошла ко мне Света.

– Да, – сказала я. – Света, очень вкусный!

– С капустой ещё хороший. Иди, возьми – пока не разобрали!

– Возьму, – сказала я. А сама всё смотрела на колесо.

* * *

Когда именно шум начал уходить, я не заметила. Просто в какой-то момент поняла, что голоса стали тише. Это не люди замолчали – я видела, что они всё также говорили, смеялись, шутили. И гармонь играла. Просто всё это стало дальше. Как будто между мной и праздником опустилось что-то прозрачное, стеклянное – вижу, но не слышу по-настоящему. Я пошла к мосткам.

Мостки были новые. Роман велел сделать, чтобы люди могли подойти к колесу поближе, посмотреть. Широкие доски, крепкие перила. Я встала у края и посмотрела вниз.

Вода под мостками была тёмная, быстрая. Она бежала уверенно, как и всегда: до мельницы, при мельнице, как будет бежать после мельницы, хоть сто лет без мельницы. Ей всё равно. Или нет?

Почему эту мельницу до сих пор не снесли? Почему природа не взяла своё – не разрушила её до основания? Почему местные не разобрали по бревнышку? Я смотрела на воду.

За спиной кто-то сказал, что сейчас запускать будут. Толпа качнулась к мосткам. Я почувствовала, как люди встают рядом, как кто-то прижался к перилам справа и слева. Но это тоже было далеко. Там, за невидимой завесой. Я видела только колесо мельницы и тёмную воду.

Кто-то отдал команду, но я не слышала слов. Колесо тронулось. Сначала медленно одна лопасть вошла в воду, другая поднялась, следующая пошла вниз. Вода захватила их жадно, потянула, и колесо начало набирать – медленно, тяжело, с усилием, как будто вспоминало, как это делается. Как будто просыпалось.

Толпа ахнула. Люди захлопали. Я смотрела на лопасти. Они шли и шли вниз, в воду, и снова вверх – мокрые, тёмные, блестящие. Вода падала с них обратно в реку, и этот ровный, тяжёлый, древний звук заполнил всё пространство вокруг меня. Я слышала только его, больше ничего.

Вода под мостками изменилась. Завихрилась у основания колеса, пошла кругами, и в этих кругах что-то было. Я смотрела и не могла отвести взгляд. Там, в глубине, в тёмной воде, было отражение. Моё, наверное. Должно быть, моё.

Но отражение было с длинной заплетенной косой. Длинная коса, растрепанная, плыла в воде, и чьё-то бледное лицо смотрело на меня сквозь воду, снизу вверх, бледное, спокойное, не страшное. Как будто знакомое. Как будто я смотрела на кого-то, кого знала всегда и никогда не видела. Как будто сквозь время и воду я смотрела в зеркало на своё отражение. Но это была не я.

Аглая, – подумала я. Или не подумала, просто поняла. Губы в воде бесшумно двигались. Она что-то говорила мне, и я не должна была услышать, но я услышала – не ушами точно, а каким-то внутренним чувством. Будто мне открылось что-то, что старше слов.

– Спаси.

Кого? Её? Себя? Нас обеих? Её жениха, что вот-вот должен за ней броситься, или… Сама не знаю, почему сразу подумала про Романа.

Колесо шло и шло. Лопасти поднимались и падали. Вода тянула вниз, и я чувствовала этот зов всем телом – мягкий, настойчивый, как будто кто-то взял за руку и потянул. Не грубо, почти ласково.

Я наклонилась. И чувствовала перила под руками, высокие, прочные. Но руки мои меня не держали. Или держали, а потом перестали. Я слишком сильно наклонилась вниз. Я даже не поняла, в какой момент это случилось.

Просто вода стала ближе, и потом – холод. Резкий, полный, охватывающий со всех сторон сразу. Река приняла меня быстро, деловито, без лишних слов. Течение потянуло сразу – туда, под колесо, под лопасти, в тёмную воду. Я не успела испугаться. Я только подумала – вот так это было, Аглая? И вода накрыла меня с головой.

Глава 10. Берег

Глава 10. Берег

Глава 10. Берег

Холод был живым. Словно это не просто холодная вода, и что-то в этом холоде было намеренное, целенаправленное. Холод входил в меня со всех сторон сразу, сжимал, медленно, уверенно, неотвратимо тянул вниз. Как будто знал, что торопиться незачем. Течение несло меня под колесо, и я видела сквозь воду, как лопасти ходят вниз-вверх, вниз-вверх – тёмные, мокрые, равнодушные.

Я попыталась грести. Руки двигались, но медленно, как во сне, когда очень надо бежать, а ноги и руки не слушаются. Холод сковывал, делал меня тяжёлой, тянул вниз, вниз, туда, где тихо и темно и нет никакого шума колеса. “Вот так, – подумала я сквозь оцепенение. – Вот как это работает”.

А потом я почувствовала на себе его руки. Сильные, тёплые, живые – они обхватили меня резко, уверенно, и что-то произошло с холодом: он вдруг стал просто водой. Просто холодной осенней водой, не больше. Меня рвануло вверх – против течения, против тяжести, против всего, что тянуло вниз.

Мы вынырнули вместе. Я жадно, некрасиво хватала воздух и кашляла, кашляла – никак не могла остановиться. Надо мной было небо – синее, осеннее, настоящее. И голос рядом, очень близко:

– Аля! Аля! Смотри на меня!

Я послушалась, посмотрела. Это был Роман. Мокрый, с потемневшими волосами и дышит тяжело. Как он вообще нырнул за мной, у него ведь болят рёбра. Я сразу подумала про его рёбра. Ведь ему больно! И он смотрит на меня так, что я совсем перестаю понимать, что происходит.

– Живая, – он держит меня над водой, гребёт подальше от лопастей другой рукой. – Успел.

Нас вытащили на мостки. Сразу несколько рук подхватили и тянули сверху, кричали, отправили людей бежать за помощью. Роман сначала передал меня, помог вытащить, потом вылез сам. И сразу схватил меня, сгрёб. Не отпускал мою руку. Держал крепко, как будто я могла снова упасть, если он отпустит.

Мы шли на берег, и он поддерживал меня. Его рука держала меня за плечи так, что идти было легко, почти как не идти самой. Он меня почти нёс. Кто-то сбоку говорил про скорую. Я сказала – не надо. Никто не возразил.

Нас усадили на лавку. Сразу появились пледы, одеяло, чья-то куртка. Роман укутал меня прежде, чем я успела что-то сказать, и сел рядом, плечом к плечу, не отодвигаясь.

– Выпейте, – сунулась соседка Света с маленькой стопкой. – Рябиновая, сразу согреет.

– Нет. Принеси лучше чай, – сказал Роман. Коротко, не грубо, но так, что она сразу побежала за чаем. – Горячий.

Я смотрела на реку. Колесо крутилось. Лопасти входили в воду и выходили, вода блестела на них, и всё это было красиво. Действительно красиво, я понимала. Просто красивое колесо над рекой. Но я всё равно не могла на него смотреть без ужаса.

– Роман, – сказала я тихонько. – Лучше останови её.

И он действительно сразу распорядился остановить колесо.

– А как же спонсоры? – спросил один из его помощников.

– Они уже посмотрели, – ответил Роман. – Хватит.

Колесо останавливалось медленно. Лопасти сделали последний круг, вода ещё тянула, но уже слабее. И потом колесо встало. Тихо стало почти сразу.

Принесли чай – в большой кружке, горячий, с мёдом. Роман вложил кружку мне в руки и накрыл своими – чтобы не уронила, наверное. Или просто так.

– Как ты оказался рядом? Именно ты? – спросила я.

– Я шёл к тебе, – сказал он негромко, глядя на меня. – Хотел быть рядом с тобой, когда запустят. Чуть не успел. Увидел, как ты падаешь, – он замолчал. – Я очень испугался, Аля.

Я держала кружку обеими руками и чувствовала, как тепло входит в пальцы. Постепенно, медленно.

– Я тоже, – сказала я и теперь смотрела только на наши руки. На его руки, накрывшие мои.

Мы сидели на лавке у стола, мокрые, закутанные в пледы, и вокруг нас гудели деревенские. Нас спрашивали, всё ли в порядке? Кто-то рядом уже рассказывал соседу, как всё было. Как Роман первым, сразу же, бросился в воду. Фотограф опустил камеру и просто стоял. Баба Нюра смотрела на нас издалека. Колесо стояло. А вода в реке как текла, так и текла.

* * *

На следующий день Света сообщила мне новость.

– Аля, ты слышала? Роман-то велел жернова с мельницы снять! И механизм разобрать. Говорят, ночью приехали, с утра уже всё вынесли. Тихо так, без шума!

Я стояла у калитки с кружкой чая.

– Нет, не слышала, – призналась.

– Зачем? – Света была искренне озадачена. – Такую работу сделали, и что теперь – просто стоять будет?

У её ног крутилась дочка Даша.

– Значит, так надо, – сказала я, улыбнувшись ребёнку. Даша сорвала для меня позднюю ромашку и протянула через забор.

Соседка с дочкой ушли, а я ещё стояла и смотрела на реку. Отсюда мельницы не видно – только ивы над водой и осеннее небо.

Значит, Роман снял жернова? Разобрал механизм. Ничего не объяснял, ничего не спрашивал – просто сделал. Поверил мне на слово. Или не мне – поверил тому, что сам почувствовал на берегу, когда держал меня и никому не отдавал.

Кот Тихон потёрся головой о мою ногу.

– Умный кот, – сказала я ему.

Он замурчал, согласившись.

Глава 11. Всё перемелется

Глава 11. Всё перемелется

Глава 11. Всё перемелется

Я сидела у реки и думала про Аглаю. Не в первый раз и, наверное, не в последний. Её история так и осталась без ответа: сама прыгнула или отец отдал? С горя или ради деревни, по любви или против воли?

Когда-то, может, кто-то и знал. Хотя если б знал кто точно, в семейном предании так бы и передалось. Так что не знал никто и никто уже никогда не узнает. Ушла тайна вместе с Аглаей на дно, а река не отдаёт чужих тайн. Но зато хранит вечно.

Но что-то всё-таки случилось. И тогда, и сейчас. И вот мельница снова стоит. Жернова сняты, механизм разобран, колесо подняли, ни к чему оно не подключённое. Не крутит вода его лопасти – вот и хорошо. Место пока успокоилось. Насытилось ли? А, может, просто устало.

Я смотрела на воду и думала: всё перемелется. Так говорят. Горе перемелется, обида перемелется, время перемелет всё – было бы терпение. Только любовь не мелется. Она либо есть, либо её нет. И если есть – живёт себе где-то внутри, тихо, и никуда не девается. Одиннадцать лет. Неудачный брак. Развод. Возвращение. Любовь всё ждёт.

– Так и знал, что ты здесь.

Я обернулась. Роман шёл по берегу – руки в карманах, спокойный. Остановился около меня, посмотрел на реку. Сел рядом на траву, не спрашивая.

Мы помолчали. Река текла. Было тепло, хотя осень уже взялась за деревья по-настоящему. Вокруг появилось жёлтое, рыжее, кое-где ещё зелёное. Но бабье лето не отдавало своё. Листья плыли по воде медленно, никуда не торопясь.

– Вон там, – показал Роман, – немного выше по течению. Там Купалу гуляли.

– Да, там, – сказала я.

– Я твой венок поймал.

Я посмотрела на него.

– Ты помнишь об этом?

– Помню.

– Это просто полевые цветы, Роман. Ромашки, мята. Я плела без особого смысла. Да и запускала тоже – так, как все, так и я. В дань традиции.

– Даже если так, – он помолчал. – Но поймал я.

Я смотрела на воду. Листья плыли мимо – один, другой, третий.

– Может, судьба долго добиралась, – продолжил Роман негромко. – Мы оба отсюда сбежали. Но первым я. И оба вернулись, – он на меня посмотрел.

Я не ответила сразу. Как сказать ему то, что думаю, без иронии, без шутки, без панциря? Непривычно это – говорить прямо, когда привыкла прятаться.

– Ты уехал, – сказала я наконец. – Ничего не объяснил. И я решила, что ошиблась. Что одна только так думала, что у нас серьёзно. Потом вышла замуж, чтобы доказать себе, что забыла.

– Но не забыла? – спросил он.

– Не забыла, – согласилась я. – Оказалось, что нет.

Роман смотрел на реку.

– Когда ты упала в воду, – сказал он, – у меня словно внутри что-то оборвалось. Я не думал вообще ни про что. Просто прыгнул с мыслью – лишь бы вытащить… – он помолчал. – А потом, когда держал тебя на берегу и не мог отпустить, понял, что всё остальное не имеет значения. Проект, инвесторы, стройка. Всё это есть, и это важно. Но без тебя это просто работа.

– Ты ведь делаешь хорошее дело.

– Да. Но как будто всё это впустую без тебя.

Я слушала и не прятала лицо. Не улыбалась невпопад, не искала лёгкую фразу. Он продолжал говорить:

– Я тогда не понимал, как будет тяжело без тебя… Уезжал и думал – она молодая, найдёт лучше, незачем тянуть её в это. В свои проблемы. А оказалось, что думал про тебя всё время. Все одиннадцать лет.

– Мог написать мне, – сказала я. – Мог объяснить.

– Мог, – согласился он. – Не написал. Боялся, что поздно уже. Что ты забыла. Что даже если приеду – ты не захочешь слушать.

– Я бы выслушала.

Он снова повернулся и посмотрел на меня.

– А я вот говорю всё это только сейчас.

– И я слушаю сейчас, – ответила я.

Вода в реке блестела отсветами. Где-то далеко, в ивах, стояла мельница – тихая, остановленная. Отсюда не видно, но она там. А что Аглая? Может, наконец успокоилась. Может, это и было то, чего она хотела: чтобы кто-то пришёл к ней в реке, чтобы вспомнил про неё. Про то, что она любила кого-то сильно и не хотела отпускать. С ней судьба жестоко поступила, и ничего ей уже не вернуть. Но у нас, живых, есть ещё время и шанс.

Роман взял мою руку. Взял и держал, как держал на берегу, когда вытащил меня из воды. Крепко, спокойно, словно нашёл себя, своё место и больше никуда не торопится. Я не отняла руку.

– Тихон тебя так и не принял, – сказала. – Кот мой. Как будто ревнует. Недовольный, как ты приходишь.

– Знаю, – кивнул Роман. – Буду работать над отношениями с твоим котом.

Хорошо вокруг. И здесь, с ним рядом, хорошо. Осень красивая, и река, и он держит мою руку и никуда не уходит.

– Ну ладно, – сказала я. – Попробуй.

Мы сидели у реки и молчали – хорошим молчанием, которое ничего не требует и ничего не боится. Листья плыли мимо, вода несла их куда-то далеко, туда, где река становится шире и спокойнее.

Всё перемелется. Только не любовь.

Эпилог. Папоротник цветёт

Эпилог. Папоротник цветёт

Эпилог. Папоротник цветёт

Пять лет – это много и мало одновременно. Много – потому что за пять лет вырос санаторий, появился банный комплекс на берегу реки, и вот уже второе лето Роман строит детский лагерь в сосновом бору за деревней. Много – потому что деревня наша стала другой: людей прибавилось, молодёжь не так торопится уезжать, по вечерам у реки снова шумно.

Мало – потому что я сижу на крыльце нашего дома и смотрю на Машку, которой четыре года, и никак не могу понять, куда делось время.

– Мам, а зачем венок?

Машка сидит рядом, серьёзная, как всегда. Она вообще серьёзный человек – в отца, наверное. Смотрит на охапку полевых цветов между нами и ждёт ответа. Ромашки, иван-чай, мята – я нарвала с утра, пока в траве самая сила. Что-то в чай пойдёт, что-то сгодится и на венок.

– Венок плетут на Купалу, – говорю я, – и пускают по реке.

– А зачем?

– Чтобы вода унесла всё плохое. И хорошее принесла.

Машка обдумывает это. Берёт ромашку, вертит в пальцах.

– А вода умеет?

– Умеет, – киваю я. – Вода многое умеет.

Я показываю, как плести венок – вот так перекрещиваем стебли, вот так продеваем новый цветок. Машка пыхтит от усердия. У неё получается криво, но очень хорошо, плотно. Такой венок не развалится. Вот точно она в отца.

– А кто такой Купала? – спрашивает она, не отрываясь от дела.

– Это праздник такой, летний. Когда самая короткая ночь в году. Люди костры жгут, поют песни, водят хороводы.

– А зачем?

Снова зачем? Ей всё надо понять, почему и что как устроено. Улыбаюсь.

– Такая традиция.

– А папоротник? – Машка поднимает глаза. – Ты говорила, ещё папоротник цветёт.

– Говорила.

– А как он цветёт? Он красивый?

Я думаю секунду.

– Очень красивый, – говорю. – Но его мало кто видел. Цветёт он только один раз в году, одну ночь. И только тот, кто не побоится пойти в лес и дождаться – тот увидит.

– Я не побоюсь, – говорит Машка немедленно.

– Верю, – улыбаюсь я. – Но маленьким девочкам в лес одним ходить нельзя.

– А я с папой пойду.

– М-м. Ну это другое дело.

– А если найдёшь папоротник – желание исполнится?

– Говорят, да.

Машка кивает как человек, который принял важное решение и спрашивает:

– А когда папа придёт?

– Скоро. Он на стройке, заканчивает.

– Он строит лагерь?

– Строит.

– Для меня?

– Для тебя и для всех детей, – говорю я, посмеиваясь.

– Для меня, – Машка удовлетворённо возвращается к венку. Я смотрю на реку – она блестит под лучами солнца, привычная, своя.

Где-то далеко всё так же мельница стоит в ивах. Туристы из санатория любят туда ходить – фотографируются. Роман сделал маленькую табличку с историей места.

Я слышу машину раньше, чем она появляется из-за поворота. Машка срывается с крыльца, бросает недоплетённый венок прямо в цветы и несётся к калитке.

– Папа!

Роман заходит во двор, подхватывает её, поднимает, она немедленно начинает рассказывать про венок и папоротник и короткую ночь – всё сразу, перебивая саму себя. Он идёт к крыльцу, Машка на руках, смотрит на меня поверх её растрёпанной головы.

– Привет, – говорит.

– Привет, – отвечаю я.

Машка так и сидит на руках Романа и смотрит на отца очень серьёзно.

– Папа. Правда, что когда папоротник цветёт – желание исполняется?

Роман садится рядом со мной на ступеньку, не выпуская дочь.

– Исполняет ли желание папоротник? Может быть, – отвечает он. – Но люди точно могут сами исполнить свои желания. Если не бояться. Вот моё желание исполнилось.

Он смотрит на дочь, потом на меня. Я смотрю на него.

– И моё исполнилось, – говорю ему.

Машка немедленно теряет интерес к философии и тянется за ромашками. А я смотрю на реку, траву по берегу. Я хотела детей. Я хотела свой дом. Я хотела, чтобы кто-то держал мою руку и никогда не отпускал, не уходил. И вот я на пороге своего дома, который Роман для нас сам построил. Рядом дочь и муж.

Всё перемелется. Только не любовь.

Машка надевает венок себе на голову и смотрит на нас.

– Папа, мама, мы пойдём искать папоротник, – объявляет она торжественно. – Раз он красивый, мы его найдём и вплетём в этот венок!

– Договорились, – говорю я. – Отличный план! Но поздней ночью гулять по лесу не будем. Быстренько пройдёмся, и если цветок не найдём – папоротниковых листьев нарвём. Они тоже очень красивые.

– Мама, это неправильно! Надо цветок! – Машка вздыхает с видом человека, которому мешают делать великие дела. Роман берёт мою руку.

– Слышишь, – шепчет мне. – Надо цветок.

– Найдёшь? – улыбаюсь.

– Если дочери так сильно надо, значит, найду, – он обнимает нас обеих.

Всё, что нужно, мы уже нашли. Может, для нас уже где-то на лесной полянке расцвёл этот цветок – а что мы не увидели, так не страшно. Главное – верить.