Текст книги "Бывшие. Старая мельница (СИ)"

Автор книги: Зоя Ясина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Бывшие. Старая мельница

Глава 1. Возвращение

Знала б я год назад, что в двадцать девять лет буду стоять у магазина в деревне, где прошло моё детство, с авоськой в руках, я бы, наверное, не поверила. Ещё год назад у меня был муж, была квартира, была жизнь, которую я старательно строила восемь лет. А потом муж нашёл себе другую – моложе, с фигурой, полегче моей собственной кило так на двадцать и, судя по всему, разделяющую его взгляды на верность. Больно было так, что я неделю не могла не то что есть, нормально дышать. Потом стало легче. Развелась и уехала домой. Здесь, по крайней мере, меня никто не предаст. Здесь огород, мама и кот Тихон, который изменяет только с соседской кошкой – но это я готова простить.

– Аля, а папоротник правда светится ночью? – дочка соседки, Даша, смотрит на меня снизу вверх абсолютно серьёзно. Ей семь лет, она круглолицая, с вечно растрёпанными хвостиками, и относится к жизни с той непосредственностью, которой мне самой явно не хватает.

– Правда, – отвечаю я в тон ей, так же серьёзно. – Только раз в году. Светится, когда цветёт – в купальскую ночь.

– А ты видела?

– Не видела. Но моя бабка видела.

Даша обдумывает это. Решает уточнить:

– А если найти – желание исполнится?

– Говорят, да, – я перекладываю авоську в другую руку. – Только папоротник не всем даётся. Он характер проверяет.

– А у тебя есть характер?

Смотрю на девчушку. Вопрос без иронии, такой серьёзный. Что-что, а характер у меня есть. Не было бы – закрыла бы глаза на гулящего мужа. Но я не из того теста.

– У меня столько характера, что хватит на двоих и ещё останется, – улыбаюсь. – Просто я его экономлю.

Даша кивает, это объяснение её устраивает. Она переключает своё внимание с меня на муравья на ступеньке магазина и принимается его тщательно разглядывать. А я тихонько вздыхаю. Я люблю детей. Жаль, что своих мне Бог не дал. Кто-то бы другой сказал – к лучшему. Бывший муж-то человек оказался гнилой. Но я так хотела детишек.

Оглядываюсь, смотрю по сторонам. Лето здесь совсем другое, чем в городе. В городе лето – духота и асфальт, который к полудню начинает дышать жаром. А здесь – трава до колена, запах реки, и время идёт как-то иначе, будто кто-то слегка отпустил пружину. Я сама только сейчас начинаю чувствовать, что напряжение по чуть-чуть уходит. Самую малость легче. Мама говорит – отдыхай, ни о чём не думай. Соседки говорят – молодая, всё наладится. Кот Тихон смотрит с пониманием. Кот у меня хороший. Лучше, чем муж был.

Дверь магазина хлопает, на крыльцо выходит Дашина мама – Света, круглощёкая, быстрая, с пакетом в каждой руке. Она успевает кивнуть мне, придержать дверь ногой и поймать Дашу за шиворот – всё одновременно.

– Аля, ты слышала новость?

В деревне новости распространяются быстрее, чем проводят газ и интернет.

– Смотря какую, – говорю я осторожно.

– Санаторий будут строить, – Света кивает в сторону реки. – Вон там, за лугом. Уже и место присмотрели. Бизнесмен какой-то из города, говорят – серьёзный.

Я открываю рот, чтобы ответить что-нибудь нейтральное – ну и пусть строят, место хорошее, туристы поедут. В этот момент мимо нас медленно проезжает машина. Тёмная, дорогая, явно не местная. Едет не спеша, как будто водитель смотрит на деревню и что-то для себя решает.

– Вот он и есть, – говорит Света. – Говорят, из наших. Велеш фамилия. Местный когда-то был.

Машина поворачивает за угол и исчезает. Я стою с авоськой и смотрю на пустую дорогу.

– Аля? – Света смотрит на меня. – Ты чего замерла?

– Ничего, – говорю я. – Жарко просто.

* * *

Ужин у мамы – борщ, хлеб, который она печёт сама, и новости деревни к чаю с ватрушками. Я ем и слушаю. Мама рассказывает про соседей, про огород, про то, что колодец у бабы Нюры совсем обветшал.

– Слышала, Велеши объявились? – говорит она между делом, не глядя на меня. – Роман приехал. Помнишь Велешей-то?

Борщ у мамы хороший. Я смотрю в тарелку.

– Помню, – говорю я.

– Санаторий хочет строить. Может, и хорошо – рабочие места, люди потянутся...

– Может, – говорю я. Мама смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Качает головой, вздыхает и идёт за хлебом.

Я ложусь спать раньше обычного. В окно тянет летним воздухом, далеко в лесу за рекой кричит ночная птица, и деревня затихает. Так мирно, что хочется поверить, что и во всём мире сейчас так. Но мысли отогнать не получается.

Велеш – это не просто бизнесмен из города. Это Велеш Роман. Мой Роман. Ромка. Ещё до города, до мужа, до всей этой жизни, которую я так старательно строила и которая так некрасиво рассыпалась. Это первое, то самое. Первая любовь, когда сердце билось невпопад и болело так, что казалось – всё это навсегда.

Оказалось, не навсегда.

Я закрываю глаза. “Ну вот, – думаю, – почему?” Только чуть-чуть успокоилась, только вздохнула спокойно… И в мою тихую гавань приезжает человек, первым разбивший моё тогда ещё юное сердце.

Глава 2. Река

Глава 2. Река

Глава 2. Река

Я не собиралась идти к реке. Но утром проснулась, полежала, послушала, как мама гремит на кухне, и вдруг поняла, что хочу к воде. Запах реки, плеск бегущей воды, стрекот насекомых в траве на берегу. В детстве я бегала туда каждый день. И теперь, когда вернулась и прихожу на реку – словно возвращаюсь в то беззаботное время.

До реки от нас пять минут через луг, если не торопиться. Я не тороплюсь. Трава мокрая от росы, небо чистое, кузнечики уже вовсю о себе заявляют. Лето здесь живёт всерьёз, не как в городе, не между работой и пробками, а само по себе, полное и никуда не спешащее.

Я ведь пришла успокоиться. Набраться той силы природной, что мне нужна, но… Их я увидела раньше, чем дошла до берега. Несколько машин у съезда, тёмные, дорогие, явно не местные. Люди ходят, что-то обсуждают, один держит планшет, другой показывает рукой в сторону луга. Деловые все, серьёзные. Чужаки.

Я остановилась. Потому что увидела его.

Роман стоял чуть в стороне от остальных и смотрел на реку. Спиной ко мне, и я взглядом проскользила по его фигуре. Высокий, сильный. Широкие плечи, тёмные волосы. Осанка человека, который привык, что за ним последнее слово. Я узнала его раньше, чем он повернулся. По тому, как стоит, по тому, как держит голову.

Ромка. Нет, теперь уже давно не Ромка. Он, значит, бизнесмен из города, серьёзный человек, про которого все в деревне говорят.

Он повернулся и увидел меня. Я не знаю, сколько это длилось – секунду, две, пять. Он смотрел на меня, я смотрела на него. Он стал другим – возмужал, лицо теперь жёстче, взгляд тяжелее. Но при этом узнавался сразу, мгновенно, как ты узнаёшь что-то, что помнишь наизусть, хоть и думаешь, что забыла.

Я первая отвела глаза.

Кто-то из его людей окликнул его, он повернулся, и я сразу пошла – быстро, не оглядываясь, по тропинке вдоль берега, мимо ивы, мимо старых мостков. Я шла и не могла думать ни о чём конкретном, просто шла и убеждала себя, что всё нормально. Что это просто человек. Что одиннадцать лет – большой срок, и всё давно прошло, и я взрослая женщина с разводом за плечами и котом на руках, и мне совершенно всё равно.

* * *

Огород я пропалывала с таким остервенением, что мама вышла на крыльцо и спросила, не случилось ли чего.

– Всё хорошо, – ответила. – Просто трава злая. Так вымахала!

Мама посмотрела на меня, на грядку. Ушла обратно в дом, ничего не сказав.

Я услышала шаги раньше, чем он вошёл в калитку.

– Аля.

Голос изменился, стал ниже, тяжелее. А имя произнёс так же – будто ничего не изменилось, будто не было одиннадцати лет. Я выпрямилась. Ведро с выдернутыми сорняками в руках. Хорошо, что руки заняты.

– Роман, – сказала я. Спокойно сказала, можно собой гордиться. Он стоял у калитки и смотрел на меня.

– Увидел тебя у реки. Хотел поздороваться.

– Поздоровался, – улыбнулась я. – Засчитано.

Что-то мелькнуло у него в глазах, не улыбка, но около того.

– Слышал, ты вернулась.

– Деревня маленькая.

– Как ты?

Вот хороший вопрос: как я? Я прекрасно, Роман. Бывший муж нашёл себе кого помоложе, я вернулась туда, откуда уехала, пропалываю огород и разговариваю с тобой через калитку одиннадцать лет спустя. Всё не совсем по плану, я не так планировала.

– Хорошо, – ответила. – Отдыхаю, – посмотрела на свои руки в земле, сжимающие дужку ведра. – Ты сам надолго?

– До осени. Может, дольше, – он помолчал. – Санаторий хочу построить. Место хорошее.

– Слышала.

– Там у реки, за лугом. И старую мельницу хочу в проект включить – как арт-объект, историческое место… Восстановлю, пусть крутится.

Не знаю, что изменилось в моём лице. Что-то изменилось, потому что Роман вдруг замолчал на полуслове и посмотрел внимательнее.

– Что такое? – спросил.

– Мельницу? – не поверила я.

– Да. Она в хорошем месте стоит, и…

– Ясно, – перебила. Слишком быстро и грубо. Улыбнулась, чтобы смягчить. – Ну, удачи с проектом.

Никто из нас не отвернулся. Он не отошёл от калитки, хотя разговор вроде как подошёл к концу. Смотрел Роман на меня так, будто хотел спросить что-то ещё. Я крепко держала ведро и отвела взгляд на рассаду.

– Аля, – сказал он наконец.

– М-м? – отозвалась я.

Он выдохнул. Почти улыбнулся.

– Рад, что ты здесь.

Я не ответила на это. Не нашла, что ответить – такого, чтобы звучало легко и ни о чём. Поэтому просто кивнула. Роман постоял ещё секунду, кивнул тоже – и ушёл. Я стояла и слушала, как затихают его шаги. Посмотрела на грядки. Пока солнце ещё только ласково грело, не начало палить в полную силу, взяла лейку и очень тщательно пролила весь огород.

Глава 3. Баба Нюра

Глава 3. Баба Нюра

Глава 3. Баба Нюра

К бабе Нюре я пошла после обеда, просто так, без особой причины. Мама сказала, что бабуля прихварывает, давно никто не заходил. Я взяла варенья из погреба и пошла.

Деревня в послеобеденный час дремлет. Ставни прикрыты, собаки лежат в тени, куры попрятались. Жара стоит в полный рост и звенит насекомыми в траве. Я шла и старалась ни о чём не думать. Но у меня не получалось.

“Рад, что ты здесь”. Сказал и ушёл. Как будто это нормальные слова, как будто можно вот так прийти через одиннадцать лет и сказать – рад, что ты здесь, и всё, и достаточно. Я тряхнула головой. Нечего про него думать.

Баба Нюра сидела на крыльце в старом кресле, накрытая, несмотря на жару, шалью. Маленькая, высохшая, с руками в узлах вен. Но глаза живые, тёмные, всё замечающие.

– Алька, – сказала она. – Выросла-то как!

Забывает, старая, что уже виделись. Я ж тут не первый месяц.

– Здравствуй, баба Нюра, – я поставила варенье на ступеньку и села рядом на крыльцо. – Как ты?

– Скриплю, – она пожала плечами. – Это хорошо. Значит, ещё живая, не вся поломалась. Что хотела спросить – ты надолго к нам?

– Так ведь навсегда вернулась.

– Как так?

Неужели забыла она про моего мужа, про то, что я развелась? Ох, плоха бабка! Она посмотрела на меня долгим взглядом, как смотрят старики, которым уже незачем торопиться.

– Слышала, Велеша сын тоже вернулся, – сказала она. Я взглянула во двор.

– Да, знаю.

– И ты тоже вернулась.

– Ну и я тоже. Я раньше…

Баба Нюра помолчала. Пожамкала сухими губами. Сказала как бы между прочим, как бы в сторону:

– Говорят, санаторий хочет строить. Место хорошее выбрал, за лугом.

– Говорят.

– И мельницу, говорят, запускать будет.

Я подняла глаза. Баба Нюра смотрела куда-то вдаль. А, может, и в прошлое. Сестра она родная моей бабушки Пелагеи. Только вот на десять лет младше она. Бабушка моя померла давно, а баба Нюра, дай Бог ей здоровья, ещё живёт.

– Старое место, – добавила баба Нюра тише. – Пусть бы лучше стояло как стоит.

Я подождала. Баба Нюра молчала.

– Баба Нюр, – вдруг сказала я. – А помнишь, ты мне в детстве рассказывала про мельницу? Про Аглаю?

Она подняла на меня глаза. Что-то в них мелькнуло – и почти сразу погасло.

– Да что я помню, Алька? – она махнула рукой. – Старая стала, всё перепуталось. Мало ли чего я в детстве говорила.

– Баба Нюра.

– Пелагея хорошая рассказчица была. А я уже ничего не помню. А-а-ай! Варенье-то какое? – сменила она тему. – Смородина?

Я посмотрела на неё. Баба Нюра смотрела на банку так спокойно, безмятежно, как будто и вправду только о варенье думала.

– Нет, не смородина, – сказала я. – Ежевика.

– Хорошо. Люблю ежевику.

Больше мы про мельницу не говорили.

* * *

Домой я шла медленно. Жара чуть спала, в траве запели цикады, длинные тени легли поперёк дороги. Я думала про Нюрины глаза – про то, что мелькнуло в них и погасло. Она помнит. Я была уверена, что помнит.

А потом я подумала: ведь и бабка моя мне рассказывала. Баба Пелагея. Давно, я ещё девчонкой была. Что-то про мельницу, про воду, про какую-то Аглаю из нашего рода. Я тогда переспросила – из нашего? Бабушка кивнула. Из нашего… Я не очень поняла. Не очень запомнила. Или всё-таки запомнила?

Дома мама гремела на кухне, просила помочь с ужином, после надо было полить огород, потом Тихон куда-то запропастился и нашёлся под крыльцом. Обычный вечер, обычные дела. Мельница и Аглая отошли на край мыслей и затихли до ночи.

Я легла, когда за окном уже совсем стемнело. В комнате было тепло, пахло летом и маминым испеченным к ужину пирогом. Я лежала и смотрела в потолок. И вдруг вспомнила.

Нет, не вдруг, постепенно, как проявляется фотография. Сначала вспомнила голос. Бабкин голос, низкий, медленный, совсем не такой, каким она говорила днём. Потом темнота помогла. Мы сидим в этой самой комнате, уже поздно, но из дома все разошлись. Взрослые на празднике. Не вернулись ещё. А мы с бабкой Пелагеей сидим, не спим. Мне лет тринадцать, жара спала, в траве за окном поют сверчки, и я спрашиваю. Просто так, из любопытства, потому что старая мельница тёмная, страшная, и хорошо видно её за рекой.

– Бабушка, а мельница почему заброшенная?

Баба Пелагея помолчала. Долго, как молчат, когда решают, говорить или нет? И решила рассказать.

– Давно это было, – говорит. – Ещё при прадеде моём, Фроле. Мельница его была, он мельником был, кормил деревню. А потом что-то случилось с водой. Река полноводная, а колесо стоит. День стоит, два, семь дней стоит. Мужики смотрели, смотрели – не понять! Вода есть, а силы нет, будто кто держит. Зерно свезли, а молоть никак. Деревня загудела: водяной серчает, водяному надо отдать.

Я тогда спросила – что отдать? Бабка на меня посмотрела. Помолчала.

– Самое дорогое, – сказала. – У Фрола была дочь. Аглая. Красивая, говорят, коса до пояса, смеялась громко. И жених был – любила его, он тоже любил её крепко. Да только Фрол замуж не отдавал. Всё тянул, всё откладывал. Люди говорили – жадный, не хочет дочь отпускать. А после вот подумали другое. Решили, что Фрол знал, кому Аглая предназначена. И однажды ночью Аглая ушла к реке. Одна ушла, тихо, никого не разбудила. Жених хватился – побежал следом. Нашли их обоих в реке только утром. А мельница на следующий день заработала.

– Сама прыгнула? – спросила я тогда шёпотом.

Бабка покачала головой.

– Не знаю, Алька. Никто не знает. Может, сама. Может, с горя – что отец не пускал за любимого. Может, поняла, что отец задумал, и решила сама, без его воли. Одна она знала. Да водяной.

Я лежу сейчас в темноте и слышу бабкин голос так ясно, будто она рядом.

Аглая из нашего рода. Прапрабабка, или прапрапрабабка мне выходит? Детей-то она не оставила, но всё равно из нашей семьи, наша. Отец решил за неё. Или она сама решила – но из-за отца? Так или иначе, её не спросили. Её не спрашивали ни про жениха, ни про жертву. За неё всё решили другие.

Я смотрю в потолок. За окном стрекочут сверчки, лето стоит тёплое и тихое, и где-то за рекой темнеет мельница.

“Рад, что ты здесь”, – говорит в голове его голос. Я закрываю глаза.

Глава 4. Купала

Глава 4. Купала

Глава 4. Купала

Венки начали плести с утра. В деревне нашей любят праздник Купалу. Отмечают, да ещё и традиций стараются придерживаться. Даром что времена давно не те. Однако летней ночью так и не скажешь.

Я сидела на лавке у соседки Светы во дворе вместе с другими женщинами. Рядом охапка из ромашек, иван-чая, зверобоя. Пальцы сами вспомнили, как плести, хотя сколько лет венок не делала. Руки помнят то, чему учили в детстве.

– Аля, добавь мяты, – сказала Света. – Мята к счастью.

– Мне бы не помешало, – отозвалась я. Женщины засмеялись, я тоже засмеялась. Хорошо, когда можно пошутить про своё и чтобы не жалели, а смеялись вместе.

Трава пахла сильно, по-летнему, голова немного кружилась. Даша крутилась рядом и требовала себе венок попышнее. За огородами мужики готовили место для костра.

– Бизнесмен-то тоже придёт, говорят, – сказала одна из наших женщин, Полина. – Со своими людьми. Поглядеть.

Так мне интересно, что его всё приезжим бизнесменом называют. Специально, что ли? Ведь тоже отсюда Роман, хоть и уехал давно. А вот вернулся.

– Пусть глядит, – сказала Света. – Может, проникнется. Поймёт, что за место ему досталось.

Я вплела ещё один цветок и ничего не сказала.

* * *

Костёр разожгли, когда совсем стемнело. Он горел высоко, жадно, с треском – настоящий купальский огонь. Искры летели в небо и гасли в темноте. Народу собралось много – и деревенские, и дачники, и чьи-то приехавшие родственники. Кто пел, кто водил хоровод, дети носились с горящими ветками, пока матери не отнимали.

Я стояла у костра и смотрела на огонь. Мне было хорошо по-настоящему, без усилий. Лето, ночь, огонь, люди вокруг. Деревня умеет праздновать так, как город давно разучился.

Я почувствовала его раньше, чем увидела. Вдруг поняла – он здесь. Подняла глаза. Роман стоял по другую сторону костра, чуть в стороне от своих людей. Смотрел на огонь. И вдруг поднял глаза и встретился со мной взглядом прямо через пламя.

Я снова первая отвела глаза. Всегда я первая.

* * *

К воде я пошла попозже, когда костёр немного осел и все разбрелись кто танцевать, кто за едой. Отошла чуть в сторону от общего гулянья, туда, где берег был тихим и тёмным, только вода блестела в свете луны.

Венок я несла в руках и думала – а надо ли вообще? Не девка уже. Замужем была. Развелась. Что я загадывать буду, кому этот венок? Смешно. Взрослая женщина стоит на берегу и собирается пускать венок, как в четырнадцать лет.

Но потом подумала – а пусть. Не на жениха. Просто на счастье. Бабка говорила: вода всё принимает, вода всё уносит. Пусть унесёт что-нибудь ненужное. Обиды, усталость. Освободит место для чего-нибудь получше.

Я наклонилась и опустила венок на воду. Он покачнулся, поймал течение и медленно пошёл вдоль берега туда, где река делала плавный изгиб. Я смотрела, как он плывёт. Ромашки белели в темноте. А потом венок вдруг замедлился, качнулся и тихо прибился к берегу.

Я подняла глаза. Там, где венок прибился, у берега кто-то сидел. А я и не заметила в темноте! Мужчина поднялся, склонился к воде и вытащил мой венок.

Я тихо ахнула. Узнала Романа. Он повернулся, заметил меня. Показал мне венок. Я кивнула: да, мой. Мы пошли друг к другу медленно, не сговариваясь, просто так вышло. Берег был узкий, трава мягкая, вода совсем рядом. Я остановилась в паре шагов.

– Опоздал, – сказала я, смотря на свой венок в его руках.

– По преданию, кто поймал – тот и должен был, – сказал Роман негромко.

– По преданию, – согласилась я. – Только предание старое. Другие времена были.

– Времена другие. Река та же.

Я посмотрела на воду. Река блестела, тихая, равнодушная – ей было всё равно, какие времена.

– Предки вот во всё это верили, – сказал Роман. – Не просто так всё это придумали.

Мне показалось, что он говорит про всё гуляние в деревне в целом. Так-то подумать – глупость ведь. Отмечать в наши дни Купалу! Разве что если хочется поесть, потанцевать, посмотреть на летнюю ночь. Вряд ли кто-то сейчас во что-то верит. Тем не менее я ответила:

– Предки верили, – кивнула. – Им легче было. Они знали – вот река, вот водяной, вот правила. Живи по правилам, и всё понятно. А сейчас правил нет, и… ничего нам не понятно больше.

Роман помолчал.

– Может, правила те же, – сказал он, подумав. – Просто мы разучились слышать. Слушать себя.

Я посмотрела на него. Он задумчиво смотрел на реку.

– Может, – согласилась. Больше мы ничего не сказали. Стояли рядом у воды, слушали, как далеко за спиной гудит костёр и смеются люди. Летняя ночь окружала нас – тёплая, тёмная, пахнущая травой и дымом.

Я сказала первая:

– Спокойной ночи, Роман.

– Спокойной ночи, – отозвался он.

Я пошла к костру. Уже у самого огня оглянулась, просто так, не думая. Роман всё стоял у воды. Один, спиной ко мне, лицом к реке. Венок держал в руках. Я отвернулась и пошла домой.