Текст книги "Страсти по Марии"
Автор книги: Жюльетта Бенцони
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Да, конечно, но это наводит на определенные мысли. У вас никогда прежде не было хороших отношений с человеком, которого вы еще недавно откровенно ненавидели и не скрывали этого.
– Что бы вы об этом ни думали, я не изменилась, но у меня есть правило – расплачиваться по долгам. Нравится это кому-то или нет, но именно кардиналу я обязана своим возвращением ко двору. Обмолвиться парой слов с тем, кого все избегают словно зачумленного, не кажется мне чем-то героическим или рискованным. Неблагодарность же сродни бесчестности, когда люди не платят по своим долгам. К тому же, пусть вас это и раздосадует, я все с большим трудом переношу королеву-мать. Стоит услышать ее достойные торговки рыбой вопли или увидеть во всей красе ее безобразное поведение! Кто поверит, что это благородная дама, наша королева, инфанта! И с этим нужно мириться, черт побери! Многие годы флорентийка делает жизнь короля невозможной: обливает грязью, а затем сама же его и жалеет.
– Главное – покончить с кардиналом! Мария, где ваше чутье? Поверьте мне: помиритесь с королевой-матерью, она начинает смотреть на вас косо. Рано или поздно, но она разделается со своим врагом, король не станет защищать его вечно.
– Удивляюсь, как он ее терпит!
– Уверяю вас, одержав победу, мы дождемся от нее признательной улыбки. И поверьте, победа эта не за горами... Так что подумайте над своим будущим... Возвращайтесь к нам, к себе!
– Вас я никогда и не покидала!
К выбору между двумя лагерями герцогиня пока отнеслась осторожно, ожидая, когда ситуация станет более определенной. Но неожиданно она заболела.
Вернее, сделала все, чтобы ей поверили, будто она не в состоянии покинуть постель. По этому поводу у нее состоялась обстоятельная беседа с мужем, конечно же, не оставшимся равнодушным к разговорам, распространяемым на ее счет при дворе. Герцог поспешил согласиться с ее решением, облегчавшим ее положение и позволявшим не хвататься за шпагу всякий раз, когда в адрес его жены раздавались оскорбления, что случилось пару-другую раз. Сам же, оставаясь верным королю, он был защищен от нападок.
– Но рано или поздно вам придется выздороветь, – заметил он ей. – А выздороветь означает принять чью-то сторону.
– Верно, но всему свой черед, и теперь я повременю вставать на чью бы то ни было сторону. Иначе говоря, я как можно дольше буду в нейтралитете, а вы будете единственной ниточкой, связывающей меня со двором. За всем присматривайте, ко всему прислушивайтесь, а у меня лихорадка!
– А если кому-то вздумается вас навестить?
– Болезнь заразна, я не принимаю, Эрмина получила на этот счет необходимые указания. А если поинтересуются, не боитесь ли вы стать переносчиком моего недуга, говорите, что общаетесь со мной только письмами.
Добродушный Клод сыграл свою роль как нельзя лучше, даже перед королевой, беспокоившейся о состоянии подруги. И хотя одних одурачили, а другие злословили – здоровье Марии стало притчей во языцех, – Шеврезы смогли пережить в тишине и покое нелегкие дни, когда на небе над их головами собирались тяжелые грозовые тучи.
Луиза находила это забавным.
– Неплохая идея, – говорила она Клоду. – Остается надеяться, что лихорадка не прикует ее к постели на долгие месяцы. Целуйте ее от моего имени. Конечно же, когда сможете к ней приблизиться.
Предчувствие Марию не обмануло, и спустя две недели, десятого ноября, трубы и прозвучали.
Буквально накануне не обделенный лукавством Людовик XIII поинтересовался у своего первого министра, каково к нему отношение со стороны королевы-матери. Ришелье, надев на лицо маску добродушия, ответил, что оно, по его мнению, возвращается к милостивому, чему подтверждением является ее любезность по пути следования домой.
– Не обольщайтесь, – отрезал король. – Ничего не изменилось.
Ришелье в том пришлось убедиться на следующий же день.
Король утром по заведенному обычаю отправился к матери справиться о ее здоровье. Однако, а было это воскресенье, Мария Медичи под предлогом визита к ней лекаря не отворила дверь. В то же самое время кардинал пригласил к себе министра юстиции, но ему ответили, что и у того лекарь... Столь неожиданная и неотложная потребность в наведении порядка со здоровьем в стане врагов вызвала у министра нестерпимый зуд. Он направился в Люксембургский дворец, все двери которого, к великому его удивлению, оказались запертыми. Однако, собравшись было уже назад, кого же он увидел? Марьяка!
– Так вот вы где? А говорите, что больны?
На сей раз сомнений быть не могло: то был сговор, и направлен он был против него. Кардиналу было крайне важно знать, о чем велись разговоры у королевы-матери. И он отважился на невероятный риск: явиться к ней без ее позволения.
Будучи во дворце лицом доверенным, он изучил в нем самые дальние закоулки. Один из темных коридоров, начинавшихся за потайной дверью внутреннего храма, вел непосредственно в покои флорентийки.
Именно этот вход, будучи мало кому известным, и оказался незапертым. Ришелье, воспользовавшись им неожиданно, словно в театральной постановке, предстал посреди комнаты давней своей покровительницы, где та о чем-то бурно беседовала с сыном.
– Нижайше прошу прощения у Ваших Величеств, – произнес кардинал в глубоком поклоне, – что предстал пред вами без вашего на то повеления, однако, я уверен, речь сейчас идет обо мне.
Людовик XIII не успел открыть и рта. Словно пришпоренная лошадь, королева-мать взвилась в приступе того самого гнева, что порой заставлял сомневаться в чистоте ее крови, поскольку теряла она при этом всякие понятия о приличиях и становилась похожей на разъяренную базарную торговку с городского рынка. На безобразном франко-италийском жаргоне изрыгала она проклятия и оскорбления, только что испробованные ею в общении с сыном, когда требовала от него головы министра. Ей-де не известен ни один изъян, которого бы не было у него, ни один порок, ни одно уродство. И вся его семья от него не отличается! Не он ли плел интриги вокруг женитьбы его высочества и собственной племянницы и наложницы Комбале, которая никто и звать ее никак, она известна всем своими развращенными нравами, недавно с позором изгнана вместе с теми, кто лапал ее за все места...
Кардинал пробовал прервать этот поток, который король, казавшийся впавшим в уныние, выслушивал в полной тишине. Прежде не доводилось ему видеть свою мать в таком состоянии, его удручала ее вульгарность не меньше, чем недозволенное вторжение министра. Людовик попытался вставить слово, но Медичи опорожнила свои запасы еще далеко не полностью. Она даже с Комбале не закончила. Та, мол, никак не остановится: в ее планах объявить о незаконнорожденном ребенке королевских кровей и стать королевой, будь то с его высочеством, будь то с герцогом Суассонским, если его высочество окажется в этой очереди не на том месте.
Перед потоком злобы, граничащим с безумием, кардинал, чтобы как-то остановить его, счел за лучшее встать на колени и попросить прощения за то, что, не имея на то ни малейшего намерения, он тем не менее обидел ту, которую всегда почитал как благодетельницу. И даже пустил при этом слезу, его легковозбудимая натура позволяла изредка прибегать к подобной форме защиты. Все оказалось безрезультатно. Чем настойчивее он пытался ее успокоить, тем сильнее принималась извергать хулу старая мегера. Она голосила так, что ее пронзительные вопли резали слух.
Король все это время безмолвствовал, лишь изредка и совершенно безрезультатно он пытался вставить какие-то слова примирения, но королева не слушала и его, а продолжала перечислять те показательные кары, которые были уготованы Ришелье, его близким и всем, кто отважился служить на его стороне. Он отдаст свою мерзкую голову палачу, его з?мки будут стерты с лица земли, его земли будут густо посыпаны солью, а все его родственники доведены до нищеты. И вся в слезах от ярости, она набросилась на сына, предложив ему выбирать между нею и его лакеем!
Эта истерика переходила всяческие границы. Король поднялся, велел кардиналу выйти, тот, не мешкая, повиновался. После чего обернулся в сторону рыхлой, разметавшейся в кресле, перемежающей слезы и проклятия женщины:
– Примите мои извинения, матушка, но я должен подумать. Я уезжаю в Версаль, где по меньшей мере обрету покой.
Во дворе короля ждала карета и сопровождавший его взвод мушкетеров. Людовик заметил бродившего, словно призрак, Ришелье. Но король сделал вид, что не заметил министра, сел в карету и укатил...
Безмолвный отъезд короля отозвался в сердце министра болью и предчувствием скорой немилости. У него не оставалось другого выхода, кроме как вернуться к себе и готовить свой отъезд, увы, больше похожий на бегство. Предвидя возможность такого исхода, он подготовил для себя Гавр, который был под его началом. Король отбыл в Версаль, это давало Ришелье немного времени, он распорядился упаковать наиболее ценные вещи, в первую очередь важные бумаги. По его указанию его обожаемая племянница Комбале, которую Медичи со скандалом выгнала в начале дня, уже уехала. Он присоединится к ней на месте...
Ришелье собирался дать указание лакею насчет прогулочной корзины для кошек – неизменных спутниц его молчаливого бытия, он их любил и получал чувственное удовольствие, поглаживая их нежную шерстку, когда ему доложили о визитере: то был кардинал де Ла Валет, брат герцога д’Эпернона, один из немногочисленных, но зато и самых верных его друзей. Прелату достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что происходит.
– Не говорите мне, что уезжаете! – воскликнул Ла Валет. – Только не вы!
– Напротив! Поймите же, мой друг, мне не оставили другого пути. Этой мерзкой женщине нужна моя голова, а у меня нет ни малейшего намерения ей ее отдавать.
– Тогда вперед! Еще ничего не потеряно! Вам ли не известно, что тот, кто уступает позицию, проигрывает партию!
– Она уже проиграна! Король в мою сторону даже не взглянул! Он не сказал ни слова в мою защиту!
– Король, дорогой мой, просто-напросто сбежал, выпутываясь таким образом из ситуации, которую, вероятно, счел нетерпимой. Остается выяснить, от кого он сбежал – от вас или от королевы-матери.
– Остатки доброго ко мне отношения не дадут ему допустить, чтобы меня немедленно заключили под стражу, но не сомневайтесь, что это все равно случится. Представляю, как в Люксембургском дворце теперь радуются своему триумфу, – горестно добавил кардинал.
Ла Валет горько рассмеялся:
– Ваше предположение верно! Нет актрисы, получавшей когда-либо столько аплодисментов. Она провозглашена матерью Отечества, по этому поводу самые угодливые ее приспешники готовят торжество. Вам нужно на это посмотреть!
– Не думаю, что это меня позабавит.
– Пожалуй. Только раз уж вы собрались в Гавр, почему бы вам не ехать через Версаль?
– Этим утром мне уже довелось открывать одну из дверей силой, и у меня не сложилось впечатления, что мой демарш понравился. Не требуйте от меня снова применять силу...
Их беседу прервал вошедший слуга и доложил о мсье де Турвиле, офицере короля.
– Не слишком ли поздно, – прошептал кардинал, однако Ла Валет его услышал:
– Он, конечно же, с заурядным сообщением. Вот если бы сообщили о прибытии мсье де Тревиля, я бы непременно обеспокоился: для ареста человека вашего положения нужен по меньшей мере капитан мушкетеров.
И на самом деле то был посланник: Людовик XIII велел своему министру присоединиться к его очередной охоте в Версале.
– Что я вам говорил? – ликовал Ла Валет.
– Вам удалось ваше пророчество, друг мой, но давайте не будем радоваться заранее, партия еще далека от выигрыша!
Перед тем как отправиться в путь, кардинал проследил, чтобы в карету уложили и старательно оберегаемые в тайниках его флорентийского кабинета документы.
Недавние события в Люксембургском дворце, о которых Мария узнала от мужа, вызвали у нее тревогу. Она пришла к выводу, что ей следует продлить свое пребывание в постели на неопределенное время. Если старуха Медичи добьется задуманного, ей останется лишь возвратиться на длительное лечение в Дампьер. Королеву убедят в том, что она – враг и пособница кардинала, и королева отдалится от нее. Утешало одно: следовавшему за королем в Версаль герцогу де Шеврезу будут доступны свежие новости. Людовик же удаляется в леса, уподобляясь Филиппу Прекрасному, далекому своему предшественнику, чтобы в тишине испросить у того совета.
Юная Эрмина Ленонкур уже на правах доверенного лица пыталась ее успокаивать. Мария понемногу свыклась с ее почти английской невозмутимостью, благодаря которой та видела происходящее не в столь мрачных тонах.
– Даже удивившись вашей недавней позиции в отношении кардинала, – говорила она, – королева не станет долго сердиться на вас. Я и вправду думаю, что она вас любит. Впрочем, она вам это доказала.
– Да, только в мое отсутствие она была очарована этой дю Фаржи, которая затеяла ее примирение с королевой-матерью, а в последнее время не скрывает своих намерений оттеснить меня. Я же знаю Анну Австрийскую: по сути, она мягка и податлива, как тесто, а столкнув Ришелье и затем избавившись от супруга, быстро забудет обо мне.
– Как же такое возможно? – смеясь, спрашивала Эрмина. – Все, кто вас любит и ненавидит, знают, что вас невозможно забыть!
Слышать такое было приятно. Эрмину не нужно было принуждать к игре в шахматы в первой половине ночи, а во второй – читать что-нибудь из поэзии Вуатюра, которая обычно навевала сон на госпожу. Не впала она в истерику и когда услышала шум, ближе к полуночи устроенный некими приверженцами каббалы, явившимися на улицу Сен-Тома-дю-Лувр и затем подсунувшие под дверь дома Шеврезов записку, которую Марии принесли вместе с завтраком.
«Вас ждет немилость, а может, и Бастилия, – говорилось в записке. – В любом случае ваша смерть близка. Если она не наступит от руки палача, мы, не боясь последствий, займемся этим сами. МЫ – это те, кто никогда не простит вам смерти де Шале».
Угроза подействовала – Мария лишилась чувств. Время притупило чувство страха перед этим неизвестным врагом, однажды уже пытавшимся убить ее на Вержерской дороге. А она-то наивно полагала, что он или забыл о ней, или сам отошел в мир иной. Но она ошиблась, и он объявился вновь в тот самый момент, когда судьба загнала ее в капкан неопределенности.
С возвращением сознания на Марию напал такой страх, что она приказала Эрмине срочно готовить дорожные сундуки и позвать Перана.
– Может случиться, что я буду вынуждена уехать довольно далеко. Возьми на себя всю необходимую подготовку.
– Далеко – это куда? – осведомился кучер, не теряя при этом своей привычной невозмутимости.
– В Нидерланды или в Англию. Откуда мне знать? – вспылила она. – Скорее в Англию. Там безопаснее...
«Да и к Холланду ближе», – подумала она. Все последние дни вспоминала Мария о нем. Желание увидеть его глухо билось в ней, а теперь, близкая к панике, она и вовсе не могла с собой совладать. Наличие у него любовницы мало что меняло для Марии. Она была уверена, что отнимет его у любой женщины и вернет себе. И потом, рядом с королем Карлом, со стороны которого никогда не было к ней недостатка внимания, она будет защищена лучше, чем где бы то ни было...
Покинув постель в то время, как камеристки собирали и укладывали дорожные сумки, растерянная и испуганная, Мария потребовала принести ей шкатулки с драгоценностями и расставила их перед собой, желая убедиться, что все в целости и сохранности лежит на своих местах. Отсутствовал только сапфировый гарнитур, отданный личному ювелиру на переделку. Решив, что украшение к спешному отъезду не будет готово, она смирилась с необходимостью его перепоручения заботам супруга. Потом проверила, чем располагала в денежной наличности.
Никогда прежде не знала она за собой подобной нервозности. Эрмина, не поняв причин такого поведения, пробовала успокоить хозяйку и интересовалась, зачем же так торопиться, если нет никаких известий от мсье герцога. Мария резко ее оборвала.
– Я знаю, что делаю, черт побери! – взвизгнула она. – Здесь я подвергаюсь опасности, так что не стоит ждать, когда придет беда. Этой ночью мы отправляемся в Нормандию... Если ты отказываешься сопровождать меня, можешь оставаться!
– Боже мой, ну что я такого сделала? Просто, как мне кажется, было бы правильным, принимая столь важное решение, поставить об этом в известность его высокопреосвященство. Поскольку он рядом с Его Величеством, вам не приходится сомневаться...
– Как-то раз он уже оставил без протеста мое осуждение на изгнание. И даже принял участие в его исполнении. Я предпочитаю прислушиваться к своей интуиции, а интуиция советует мне перебираться за море.
Ничто не могло заставить ее отступиться от своего решения. Так что вошедший в конце дня в перевернутый вверх дном собственный дом герцог де Шеврез увидел во дворе заложенный в дорогу экипаж супруги, а ее саму встретил на лестнице.
– Куда вы собрались? – удивился он. – Возвращаетесь в Дампьер? Но почему?!
– Нет! Я покидаю королевство. Там, наверху, вы найдете письмо.
– Что вы делаете? Вы уезжаете в тот самый момент, когда королева нуждается в вас, как никогда. Я категорически запрещаю вам это!
– Вы мне запрещаете? – проговорила Мария, опешив перед этим неожиданным проявлением супружеской власти. – Вот это новость!
– Я вынужден проявить твердость, поскольку вы совершаете глупость.
– Глупость? – зло переспросила Мария. – То, что я пытаюсь спастись от мести королевы-матери и чьей-то еще? Медичи дьявольски мстительна, и у нее не бывает осечек. Какая участь уготована кардиналу?
– Кардиналу? Он теперь могуществен, как никогда: король только что придал землям Ришелье статус герцогства-пэрства. И громогласно объявил, что всякий посягнувший на него оскорбит и корону.
Новость была настолько ошеломляющая, что у Марии подкосились ноги и она рухнула на ступени лестницы.
– Это невозможно! – выдохнула она. – Как же это все произошло?
– Очень даже просто: Его Величество и его высокопреосвященство имели продолжительную беседу наедине. Когда беседа закончилась, король отправил гонца в Париж за мсье Марьяком. Тот примчался распухший от счастья, полагая, что его собираются назначить на место кардинала. Но вскоре он был разочарован: король вначале попросил его вернуть печати, ключ от которых, как вам известно, тот всегда носил у себя на шее, а затем вручил ему декрет об аресте с препровождением в башню замка де Шатодон. Тем временем взвод мушкетеров направился в Пьемонт для вручения маршалу Шомбергу приказа взять под стражу маршала – брата Марьяка и доставить его во Францию с тем, чтобы судить. Только не могли бы мы в иной обстановке продолжить этот разговор? Я мчался домой сломя голову, умираю от голода и жажды, а вы держите меня на лестнице!
Ни слова не говоря, герцогиня встала и поднялась к себе, а уже там громко распорядилась, чтобы накрывали на стол и побыстрее накормили хозяина. Сама она уже отужинала.
Чуть погодя, сняв с себя дорожные одежды и облачившись в девственно-белое домашнее платье чистейшей шерсти, она устроилась напротив мужа, занятого поглощением обильного ужина.
– Это все, что вам известно? Королева-мать...
– ...несомненно, уже осведомлена, и по Люксембургскому дворцу эхо, должно быть, теперь разносит ее проклятия...
Клод на минуту прервался, чтобы наполнить вином бокал жены.
– Возьмите и выпейте! За то, о чем я вам сообщу и что может оказаться важным для вас.
Заинтригованная, Мария послушалась. Муж поглощал ужин поспешно. Лицо его, хотя и раскрасневшееся, еще хранило следы суровости.
– Мадам дю Фаржи изгнана из дворца, как, впрочем, и горничная королевы мадам Берто и ее дочь, малютка Франсуаз,[5]5
Будущая мадам де Мотвиль.
[Закрыть] – обе долгое время жили в Испании. Посол Мирабель и его супруга отныне не будут допущены ко двору, разве что только для официальных аудиенций. За исключением Эстефании все испанские дамы должны покинуть пределы...
– Господи! Говорили же, что кардинал велик в мести!
– Это не кардинал, это сам король принимал решения: он самолично устроил чистку...
– Он может, я не сомневаюсь, только в этом я и для себя не вижу ничего хорошего.
– Послушайте дальше! Метла прошлась и по королеве-матери: ее старинные подружки, герцогини де Фолинье и д’Эльбеф, вместе с коннетаблем де Ледигером отправлены в ссылку в свои имения. И моя сестра, бедная Луиза! Король отправил ее к нашей матушке в замок д’Эу.
Мария побледнела и резко поднялась:
– Луиза? Но почему же? За то, что плохо отзывалась о кардинале? Но в таком случае пришлось бы разогнать большую часть двора! И вы здесь ждете, вместо того чтобы привести в чувство короля?
– Я сделал все, что мог, Мария, но, как оказалось, Луиза не довольствовалась разговорами. Из любви к Бассомпьеру она входила в наиболее опасную группу заговорщиков: ту, что добивалась смерти кардинала! Король заметил, что она должна быть счастлива, отделавшись лишь отлучением от двора.
– А что Бассомпьер?
– С ним хуже всего: теперь он, должно быть, на пути в Бастилию. Не буду скрывать, я заехал к нему, чтобы предупредить и помочь скрыться, только ему уже все было известно: он находился у себя в кабинете и сжигал любовные послания, чтобы они не попали в руки полицейских чинов. Огонь был так силен, что я даже испугался за дом...
– Что, писем было так много?
– Тысяч пять, думаю, но может, и больше! Он сохранял хладнокровие и даже посмеивался, говорил, что в случае его ареста у него наконец-то появится время для мемуаров.
– А что же Луиза?
– Ее я тоже видел. Она в отчаянии, но бежать отказалась. Вдобавок заявила о своем праве быть заключенной в тюрьму вместе с мужем, и меня удивило то, что ее выслушали. Король никогда ее не любил, вспомните! Он называл ее «смертным грехом». У меня такое впечатление, будто он весьма доволен возникшей возможностью от нее избавиться. Он заплатил по счетам, кардинала и своим.
– Король все еще в Версале?
– Нет, в Сен-Жермене, собирается задержаться на несколько дней.
– Кардинал с ним?
– Уехал раньше короля и отправился в свой замок в Рюиль.
– В таком случае прикажите отнести сундуки назад, но Перан пусть ждет.
– Куда вы надумали ехать?
– К кардиналу, конечно же! Из-за него гонят Луизу, ему и добиваться для нее милости. И я этого очень хочу. А сейчас я спрашиваю себя, чья она сестра – моя или все-таки ваша?
– Знаете ли вы, Мария, который теперь час?
– Не имеет значения! Этот человек – труженик, он ложится поздно. И он примет меня, уверяю вас!
– А назавтра весь Париж будет знать, что вы ездили к нему на следующий же день после его триумфа! Возьмите хотя бы карету без гербов и переоденьтесь так, чтобы вас не узнали...
– Что за глупость?! Он без колебаний примет герцогиню де Шеврез, но никогда не станет давать аудиенцию незнакомой женщине. Да и охрана не пропустит меня. А что до разговоров, что ж, пусть говорят! Вы же должны сделать так, чтобы об этом говорили не слишком много!
– Как прикажете вас понимать?
– Смею надеяться, что наглец, осмелившийся злословить прямо в ваши огромные уши, закончит свои дни не стоя, а лежа в своей постели с несколькими пулями в животе или в каком-нибудь другом месте!
И она вышла, громко хлопнув дверью.
