355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Жюльетта Бенцони » Голубая звезда » Текст книги (страница 2)
Голубая звезда
  • Текст добавлен: 7 сентября 2016, 19:16

Текст книги "Голубая звезда"


Автор книги: Жюльетта Бенцони



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Тем не менее, опьяненный любовью, он с первых дней предлагал Дианоре стать княгиней Морозини, но молодая женщина отказалась, приведя довольно разумный довод – время для брака было не совсем подходящим. Вот уже несколько месяцев со всех концов Европы доносились зловещие слухи о том, что сгущаются тучи, предвещающие бурю. И, судя по всему, они уже находили подтверждение в реальности.

– Может случиться так, что вам придется драться, мой дорогой, а у меня нет никакого желания испытывать тревогу. И еще меньше меня прельщает перспектива оказаться в роли вдовы, которую я уже исполняю и о которой вы помогаете мне забыть...

– Вы могли бы совсем избавиться от этой роли, и если вы действительно меня любите, то тревогу вам придется испытать все равно, независимо от того, замужем вы за мной или нет.

– Возможно, но, по крайней мере, никто не будет говорить, что я принесла вам несчастье. И, кроме того, став вашей женой, я буду чувствовать себя обязанной страдать, а с вами мне не хочется переживать ничего, кроме счастья.

28 июня 1914 года, в то время как эрцгерцог Франц-Фердинанд, наследник австро-венгерского престола, и его супруга были сражены пулями Гаврилы Принципа, Дианора и Альдо совершали лодочную прогулку по озеру. Страстная поклонница Стендаля, молодая женщина любила отождествлять себя с герцогиней Сансевериной, чьей жизненной энергией, вольнолюбием и страстностью она восхищалась. Альдо это немного раздражало.

– Для такой роли у вас не тот возраст, – с иронией говорил он, – да и я не могу соперничать с юным Фабрицио... который, кстати, никогда не был любовником Сансеверины! К ее большому сожалению! А я – твой, моя красавица, принадлежу тебе и чрезвычайно влюблен. Вот почему я с сожалением вспоминаю о Сорренто, где мы не слишком предавались романтическим грезам любви, чтобы все не кончилось плохо...

– Все имеет свой конец...

– Я не хочу слышать этого слова, когда речь идет о нашей любви... и мне очень жаль, что вы захотели покинуть Сорренто, предпочтя ему это великолепное, но навевающее легкую меланхолию озеро... Я предпочел бы видеть вас в лучах солнца, в одежде из одних волос!

– Какой варвар! А я-то хотела угодить вам...

В течение всей прогулки она не позволила ему приблизиться к себе. Он не настаивал: подобные капризы, разжигающие желание, иногда были ей необходимы, и Альдо охотно терпел их, зная, что награда окажется соразмерной искушению, которому он стоически противился.

Так случилось и в ту ночь. Дианора отдавалась неистово, как никогда, без передышки требуя все новых ласк, будто никак не могла насытиться любовью. Быть может, догадываясь, что их волшебные часы уже сочтены, молодая женщина хотела просто подарить своему возлюбленному незабываемое воспоминание, но Альдо не знал этого или не хотел знать.

И действительно, утром слуга сообщил им о трагедии в Сараево. Дианора сразу приказала уложить свои вещи.

– Я немедленно должна вернуться в Данию, – объяснила она Морозини, удивленному столь поспешно принятым решением... – Король Христиан, надеюсь, сумеет сохранить наш нейтралитет, но, в любом случае, там я буду в большей безопасности, нежели в Италии, где на меня всегда смотрели как на иностранку, которую неплохо было бы уличить в шпионаже.

– Не говорите глупостей! Станьте моей женой, и вы будете защищены от всего.

– Даже когда вы окажетесь далеко?.. Ведь это война, Альдо, не обманывайте себя! И я предпочитаю жить рядом со своими, поэтому должна проститься с вами прямо сейчас. Помните о том, что я вас очень любила!

– Значит, вы меня больше не любите? – спросил задетый за живое Альдо.

– Люблю, но, по правде говоря, это больше не имеет значения.

Увернувшись от поцелуя, который он надеялся сорвать с ее губ, Дианора легонько оттолкнула его, ограничившись протянутой рукой; он хотел было удержать ее, но Дианора отдернула ладонь.

– Так будет лучше! – сказала она со слегка натянутой улыбкой, которая ему не понравилась. – На этом месте круг замыкается, ведь именно так все началось в доме леди Грей. С того момента мы не расставались, и мне приятно, что наше прощание происходит так же элегантно...

Она прикрыла светлой замшей перчатки след поцелуя Альдо, затем, отказавшись от предложения Альдо сопровождать ее и помахав напоследок рукой, села в машину, которая должна была доставить ее в Милан. И больше ни разу не обернулась. Облачко пыли под голубым корпусом автомобиля стало последним воспоминанием Морозини о его возлюбленной. Она ушла из его жизни, как уходят из дома: закрыв за собой дверь и даже не подумав оставить адрес, тем более назначить свидание.

– Нужно довериться судьбе, – заявила она. – Иногда время возвращается...

– Таков был девиз Лоренцо Великолепного, – заметил Альдо. – Но только итальянка может верить в это. Вы – нет!

Хотя Дианора сочла их прощание элегантным, такой способ расставания глубоко ранил Морозини, задев его сердечные чувства и мужскую гордость. До Дианоры у него было немало любовных связей, но для Альдо они никогда не имели последствий. Всегда заканчивались по его собственной инициативе, но не резко; как правило, разрыв выглядел вполне утешительным для заинтересованной дамы, ибо Морозини обладал своего рода талантом превращать любовные отношения в дружеские.

На этот раз все получилось совсем иначе. Альдо оказался рабом столь пленительного воспоминания, что оно проникло в каждую его клеточку и не изгладилось за четыре года войны. Когда он вспоминал о Дианоре, его охватывало желание и вместе с тем ярость, жажда мщения; он особенно распалялся оттого, что осторожная Дания, хотя и сохранявшая нейтралитет, оказывала помощь Германии. Морозини горел нетерпением увидеть бывшую любовницу, прекрасно понимая, что это невозможно. Позади было слишком много смертей и руин! Ужасная стена ненависти выросла теперь между ними...

Воспоминание об этой любви лишь на несколько мгновений отвлекло Морозини – ровно на столько времени, сколько понадобилось, чтобы покинуть кухню под встревоженным взглядом Чечины и вернуться в вестибюль. Там его вниманием снова завладела немного торжественная, но спокойная и утешительная красота дома. Образ Дианоры отступил: она никогда не переступала порога дворца.

Взглядом и рукой он погладил отливающие золотом бронзовые фонари, старинные реликвии с галеры, которой командовал один из Морозини в битве при Лепанте. Когда-то в праздничные вечера их зажигали, и в свете этих фонарей сверкал разноцветный мрамор плиточного пола, отливали золотом освещенные балки потолка, который невозможно было увидеть, не откинув назад голову. Альдо медленно поднялся по широкой лестнице, перила которой были отполированы руками стольких людей, поднимавшихся в portego, длинную галерею-музей; такие галереи составляли гордость многих венецианских дворцов.

Галерея Морозини отличалась морской спецификой. Вдоль стены, увешанной портретами, в основном принадлежавшими кисти знаменитых художников, стояли украшенные гербами деревянные скамьи, чередующиеся со столиками из порфира, на которых в стеклянных клетках стояли модели каравелл с раздутыми парусами, карак,[3]3
  Португальское судно.


[Закрыть]
галер и других кораблей Светлейшей Республики.[4]4
  Венецианская Республика.


[Закрыть]
На полотнах были изображены люди, неизменно облаченные в роскошные одежды; эти фигуры образовывали своего рода кортеж вокруг самого величественного портрета, представляющего дожа в латах и красной мантии, с золотым рогом на голове и гордым выражением глаз – Франческо Морозини, прозванного Пелопоннесцем, морского генерала, принимавшего участие в четырех кампаниях против турок; он умер в 1694 году в Навплии, когда уже стал главнокомандующим венецианского флота.

Хотя род Морозини прославили еще два дожа – первый, Марино, занимал этот пост с 1249 по 1253 год, а другой, Микеле, умер от чумы в 1382 году на исходе всего лишь четырехмесячного правления, – Франческо был самым великим из Морозини, необыкновенным человеком, могущество которого сочеталось с мудростью; Венеция обязана ему одной из самых славных страниц своей истории, которая для него стала последней... В другом конце галереи, напротив портрета дожа, был установлен fano – тройной фонарь, генеральский атрибут с корабля Франческо, принимавшего участие в битве у острова Негропонт.

Альдо задержался на минуту у портрета великого предка. Ему всегда нравилось это бледное тонкое лицо, обрамленное седыми волосами, его чувственный рот, оттененный усами и эспаньолкой, а также глубоко посаженные черные глаза, взирающие гордо и властно из-под нахмуренных от нетерпения бровей. Художнику, наверное, было нелегко заставить его стоять неподвижно...

Альдо подумал, что на фоне такого великолепия он в своем старом потертом мундире, должно быть, представляет жалкое зрелище... Многозначительный взгляд генерала, казалось, был обращен ему прямо в глаза и требовал отчета за ратные подвиги, которыми, честно говоря, Альдо не мог похвастаться. Тогда, подчиняясь какой-то неведомой силе, он на мгновение преклонил колено перед дожем, будто это был живой человек, и прошептал:

– Я не уронил своего достоинства, светлейший синьор! Я по-прежнему один из вас...

Затем он встал и помчался на второй этаж, не задержавшись возле комнаты матери. Нотариус скоро будет здесь, не время предаваться печали...

Морозини, конечно, испытывал удовольствие, любуясь знакомой обстановкой, но не мог продлить эти сладостные мгновения, поскольку торопился сбросить с себя рубище военнопленного. Тем не менее он задержался, чтобы поставить гвоздику маленькой цветочницы в изящную, отливающую всеми цветами радуги вазу, и перенес ее на свой ночной столик. Затем, раздеваясь на ходу, он ринулся в ванную и с наслаждением окунулся в пахнущую лавандой дивную теплую воду.

Прежде он любил нежиться в ванне, покуривая и читая газеты. Это чудесное место способствовало размышлениям, но на этот раз он ограничился лишь тем, что намылил всего себя до кончиков волос и растер тело жесткой мочалкой. По окончании процедуры вода стала серой и не совсем подходящей для неги. Поэтому Альдо выскочил из ванны, вытащил затычку, чтобы слилась вода, вытерся, обрызгал себя английской лавандовой водой и, укутавшись затем в махровый банный халат, почувствовал себя наверху блаженства. Потом он побрился, закурил сигарету и вернулся в свою комнату.

В гардеробной комнате, смежной со спальней Альдо, возился Дзаккария. Он доставал из полотняных чехлов костюмы всевозможных цветов, разнообразного покроя и осматривал их критическим взглядом.

– Так принесешь ты мне что-нибудь надеть или ты уже успел побросать мою одежду в огонь? – крикнул Морозини.

– Наверное, так и надо было сделать! Вряд ли теперь что-нибудь подойдет вам по размеру. Эти костюмы повиснут на вас, как на вешалке. За исключением, может быть, вечерних туалетов, ибо плечи, слава тебе, господи, у вас какие были, такие и остались!

Альдо вышел к нему и рассмеялся:

– Я не намерен принимать Массарию во фраке и белом галстуке! Ну-ка подай мне вот это!

«Этим» оказались серые фланелевые брюки и темно-синий блейзер, которые он носил в Оксфорде в тот год, который прожил там, совершенствуя свой английский. Затем Морозини выбрал белую шелковую рубашку и галстук тех цветов, которые отличали студентов его бывшего колледжа. Завершив свой туалет, он оглядел себя со сдержанным удовлетворением:

– В конце концов я не так уж плохо выгляжу!..

– Вы не слишком требовательны! У этих мягких рубашек – никакой элегантности! Они хороши для студентов и рабочих! Я сотню раз говорил вам об этом. Ничто не может сравниться...

– Раз тебе моя рубашка не нравится, иди и посмотри, не пришел ли нотариус! Его пристегивающийся воротничок утешит тебя. Проводи этого человека вместе с его воротничком в библиотеку.

Вооружившись парой щеток для волос в черепаховой оправе, Альдо принялся укладывать свою густую черную шевелюру; на висках уже появилось несколько серебряных нитей, совсем неплохо сочетавшихся с матовой кожей, обтягивающей костяк надменного лица, вполне подходящего для кондотьера. Однако Альдо оценивал себя без снисхождения: куда подевались его прежние мускулы? Что же касается осунувшегося лица с ввалившимися от постоянного недоедания щеками – в Австрии в последнее время совсем нечего было есть! – то оно выглядело гораздо старше тридцати пяти его нынешних лет. Только глаза стального голубого цвета, иногда зеленевшие от гнева, но в основном смотревшие беззаботно и часто насмешливо, не утратили молодого блеска, так же как белые зубы, обнажавшиеся временами в безмятежной улыбке, которая в настоящий момент больше смахивала на гримасу.

– Посмешище! – вздохнул он. – Придется снова наращивать мускулатуру, заниматься спортом! К счастью, море недалеко, буду плавать!

Подбодрив себя таким образом, Альдо спустился в библиотеку. Это была его любимая комната. Он провел здесь столько приятных минут со своим дорогим Бюто, который умел одинаково поэтично рассказывать о трагической смерти дожа Марино Фальеро, запечатленного на картине Эжена Делакруа, о долгой борьбе против турок, сонетах Петрарки.... или запахе зайца, приготовленного «по-королевски». Став мужчиной, Альдо любил посидеть здесь и выкурить последнюю сигару, перед тем как отправиться спать, слушая, как во внутреннем дворике фонтан напевает свою сладкоструйную мелодию. Приятный запах великолепных гаванских сигар, наверное, еще блуждает среди этих обшитых дубом стен и древних переплетов.

Так же как галерея, книжный зал свидетельствовал о морских пристрастиях рода Морозини. На огромном стеллаже были сложены старинные карты, представляющие собой настоящее сокровище. Помимо каталонского атласа еврея Креска, здесь находились лоции,[5]5
  Руководство для плавания по морям, рекам, содержащее описание морей, рек, гидрологические, метеорологические и другие данные.


[Закрыть]
неполные, конечно, но тем не менее драгоценные, ибо их составляли по приказу португальского принца Генриха Мореплавателя на той удивительной Вилла ду Инфанти в Сагрише, неподалеку от мыса Сан-Висенти, которая была дворцом, монастырем, арсеналом, библиотекой и даже университетом одноврменно. Сохранилась также и знаменитая карта венецианца Андреа Бьянки, на которой частично были указаны Карибские острова и кусочек Флориды, отмеченные этим мореплавателем задолго до того, как Христофор Колумб поднял паруса своих каравелл. Были здесь и другие лоции, принадлежавшие когда-то генуэзцам, византийцам, майориканцам или венецианцам, которые владельцы, попадая в плен, предпочитали выбрасывать в море, чтобы они не попали в руки врага.

В расписных шкафах с тяжелыми дверцами были сложены бортовые журналы, древние трактаты по навигации. В одной из витрин выставлены астролябии,[6]6
  Угломерный прибор, служивший до XVIII в. для определения долгот и широт в астрономии.


[Закрыть]
армиллярные сферы и один из первых компасов. Огромный глобус на бронзовом каркасе стоял у окна в лучах солнечного света, а на шкафах выстроились в ряд другие великолепные и бесполезные теперь сферические модели Земли. Затем шли подзорные трубы, секстанты, компасы и удивительная рыба из намагниченного железа, которой, по преданию, пользовались викинги, пересекавшие Атлантический океан, хотя этого понятия в те времена еще не существовало. Весь мир, его история и самые захватывающие приключения, пережитые людьми, уместились на этих полках, заваленных драгоценными фолиантами, переливающимися многоцветием кожи и золотистыми заклепками. Запах прошлого смешался здесь с ароматом вполне современных сигар...

Указательным пальцем Морозини приподнял крышку шкатулки из красного дерева, где в прежние времена хранились длинные гаванские сигары с его гербом на ободке, их выписывали с Кубы. Шкатулка была пуста, но на дне осталось немного крошек, которые Морозини собрал и поднес к носу. Он надеялся, что теперь вновь обретет хотя бы это удовольствие...

Чье-то покашливание вернуло его на грешную землю... Застенчивым голосом кто-то прошептал:

– Гм!.. Надеюсь, я не помешал...

Морозини тут же обернулся к посетителю и протянул ему обе руки:

– Очень рад видеть вас, дорогой мэтр! Как поживаете?

– Хорошо, очень хорошо... спасибо, но прежде следовало бы спросить об этом вас, князь...

– Не говорите мне, что я плохо выгляжу: Чечина уже взяла на себя заботу об этом, поклявшись привести меня в порядок. Садитесь, пожалуйста! – добавил Морозини, указав на кресло, обтянутое старинной кожей и стоявшее рядом с табуретом на крестовине, который он предназначал для себя. – А вы не переменились! – заметил Альдо, разглядывая добродушное лицо с увенчанным пенсне толстым носом и стоящий торчком безупречно накрахмаленный пристегивающийся воротничок, который, должно быть, порадовал душу Дзаккарии. Морозини очень любил мэтра Массарию. Его усы и тронутая сединой бородка принадлежали, пожалуй, ушедшему веку, так же как добрая душа и чистая совесть, но вместе с тем это был человек необыкновенно сведущий в своем деле, очень тонкий, необыкновенно строгий финансовый эксперт и к тому же старый друг семьи. Его безграничная молчаливая преданность матери Альдо ни для кого не была тайной, однако никто не осмеливался даже слегка потешаться над этим, потому что его привязанность была очень трогательной.

Пьетро Массария так и не женился, утверждая, что страстно любит свободу, что позволило ему избежать нескольких браков, навязываемых ему отцом, но в действительности он любил только одну женщину в мире – княгиню Изабеллу. Не смея надеяться – и не без основания! – взять ее в супруги и еще менее – в любовницы, нотариус решил стать самым преданным и смиренным другом любимой женщины, храня в тайнике всегда запертой на три оборота шкатулки свое единственное сокровище – ее маленький портрет, написанный им самим по фотографии; каждое утро он доставал его и ставил перед ним свежий цветок.

Внезапная кончина той, кого он обожал, сразила его. Альдо заметил это, повнимательнее приглядевшись к нотариусу. Несмотря на то что было сказано несколько минут назад, Массария показался ему старше своих шестидесяти двух лет. Его пухленькое тело как-то съежилось, а красные веки за стеклами пенсне свидетельствовали о том, что он слишком часто проливал слезы.

– Итак, каким ветром вас ко мне занесло? – спросил Альдо. – Полагаю, вам не терпится что-то рассказать мне...

– ...коль скоро я осмелился побеспокоить вас сразу по приезде? Я видел, как вы приехали, и очень хотел быть первым из друзей, поздравивших вас с благополучным прибытием. Кроме того, я подумал, не лучше ли будет, если я как можно скорее введу вас в курс ваших дел. Боюсь только, что упомянутый вами ветер покажется вам не совсем благоприятным, но вы всегда были энергичным молодым человеком, а война, как мне кажется, приучила вас смотреть правде в глаза.

– Этого у нее не отнимешь! – бодрым тоном поддержал нотариуса Морозини, довольно ловко скрывший беспокойство, посеянное столь неутешительной преамбулой Массарии. – Но сначала давайте что-нибудь выпьем! Это лучший способ возобновить наши добрые отношения...

Он открыл старый шкафчик, укрепленный на кронштейне, достал из него два стеклянных бокала с золотой гравировкой и соответствующую им бутылку, на три четверти наполненную жидкостью янтарного цвета.

– Токай моего отца! – объявил Альдо. – Вам он нравился, если не ошибаюсь? Судя по всему, Дзаккария берег этот пузырек, как сосуд с мирром, – сохранилось все до последней капли!

Он налил вина гостю и себе, затем, держа свой бокал между пальцев, сел на табурет, предоставив старому другу время насладиться венгерским вином, которое должно было напомнить о старых добрых временах, отхлебнул глоток сам, секунду подержал вино на языке, проглотил его и заявил:

– Вот теперь я готов выслушать вас! Однако... если возможно, мне хотелось бы избежать разговора о моей матушке. Я... я пока еще не могу этого вынести.

– Я тоже... Мне очень тяжело.

Чтобы подбодрить себя, Массария проглотил добрую треть вина из бокала, затем, достав носовой платок, протер пенсне, снова водрузил его на нос и наконец, изобразив дрожащими губами нечто отдаленно напоминающее улыбку, бросил на хозяина скорбный взгляд:

– Простите меня! Смешно в моем возрасте так легко поддаваться эмоциям!

– Я так не считаю, но поговорим о делах! В каком же они состоянии?

– Боюсь, не в лучшем! Вам же известно, что после кончины вашего отца финансы семьи...

– ...претерпели ущерб, – перебил Морозини с легким нетерпением. – Я знаю также, что в начале войны у нас уже не было прежнего состояния, в чем частично есть и моя вина. Поэтому, мой дорогой мэтр, давайте оставим все эти осторожные намеки, скажите прямо, что у меня осталось?

– Это не займет много времени. Небольшая сумма денег... от вашей матушки, вилла де Стра, но она заложена вся целиком, вплоть до громоотвода, и этот дворец, который пока чист от долговых обязательств.

– И это все?

– К моему великому сожалению... Но я настаивал на скорой встрече с вами именно потому, что, кажется, нашел выход...

Альдо не слушал его. Задумавшись, он снова взял в руку бутылку с токаем и, предложив нотариусу выпить еще, от чего тот взмахом руки отказался, направился к камину. Он старался сохранить невозмутимость перед таким ударом судьбы, но на самом деле чувствовал себя подавленным: содержание его дворца, одного из самых больших в Венеции, требовало значительных сумм, ибо, кроме того что надо было поддерживать само здание, постоянно подтачиваемое водой, надо было оплачивать и многочисленный персонал, необходимый для ухода за ним, а когда будет продана вилла в провинции – творение Палладио, – придется выплачивать налоги, и тогда для сохранения главного дома останется совсем немного. Вывод: надо найти – и поскорее! – доходное занятие.

Но какое? Помимо верховой езды, охоты, танцев, игры в гольф, теннис и поло, управления парусником, вождения автомобиля, умения элегантно целовать знатным дамам руку и заниматься любовью, Альдо, к его глубокому сожалению, не научился в жизни ничему. Хилый багаж для того, чтобы начинать карьеру и надеяться развернуться! Оставалось только одно семейное сокровище, о существовании которого было известно только матери и ему, но продавать его совсем не хотелось: Изабелла Морозини так им дорожила!..

Прислонившись к камину и глядя на огонь, Альдо в третий раз наполнил свой бокал и залпом осушил его.

– Надеюсь, вы не собираетесь топить горе в вине, – заметил нотариус с едва заметным упреком. – Минуту назад я сказал вам, что, может быть, нашел способ преодоления ваших бед, но вы меня не выслушали.

– Это правда. Простите меня!.. Так вы нашли выход? Какой же, бог мой!

– Женитьба. Очень достойная, будьте уверены, иначе я не позволил бы себе предложить вам такое...

Миндалевидные глаза князя округлились:

– Я не ослышался?

– Нет, нет, вы не ослышались! Женитесь, и я обещаю вам прекрасное состояние!

– И только? Но вы ведь подчеркнули, что речь идет о достойном предложении! В таком случае исключаются почтенные матроны с угасшими желаниями и вдовы, страдающие от одиночества... но допускаются непристроенные уродины.

– О чем вы говорите! В тридцать пять лет женятся на хорошеньких девушках!

– Неужели? – с иронией заметил Альдо. – Тогда расскажите мне о невесте. Вам ведь до смерти хочется сделать это, и, чтобы вы не огорчились, я не стану вас прерывать.

– О, все очень просто: ей девятнадцать лет, свежа как роза, глаза – красивейшие на свете... и другие очевидные достоинства, если верить слухам.

– Это означает, что вы не видели девушку? И где же вы ее откопали?

– В Швейцарии.

– Вы смеетесь?

– Вопрос звучит довольно обидно для швейцарок! Надеюсь, вам известно, что в этой стране немало красавиц? Но дело вот в чем: у цюрихского банкира Морица Кледермана есть единственная дочь Лиза, которой он ни в чем не отказывает. Говорят, она очаровательна, а ее приданым не погнушается и сам король!

– Это не аргумент. В настоящее время немало царствующих особ еле сводят концы с концами.

– К тому же сидеть сегодня на троне – тоже не синекура! Что же касается Лизы, то она, кажется, влюбилась...

Морозини весело расхохотался:

– Как романтично! Влюбилась в меня... разумеется, увидев мою фотографию лучших времен в каком-нибудь довоенном журнале. А поскольку теперь я уже на себя не похож...

– Что у вас за привычка перебивать, не дослушав фразы? Речь идет вовсе не о вас, а о Венеции.

– О Венеции? – переспросил Морозини, столь очевидно раздосадованный, что нотариус позволил себе улыбнуться.

– Вот именно, о нашем прекрасном городе! О его очаровании, улочках, каналах, дворцах, о его истории! – расчувствовался вдруг нотариус. – Согласитесь, что случай не такой уж и редкий, вспомните госпожу де Полиньяк, герцога Бурбонского, леди Грей, художника Дэниела Кёртиса и его кузена Сарджента... не говоря уж о прежних поклонниках Венеции: Байроне, Вагнере, Браунинге и так далее.

– Cогласен, но тогда почему ваша наследница не поступит так же, как они? Ей надо всего-навсего купить или арендовать дворец, поселиться в нем и наслаждаться жизнью. Здесь немало прекрасных старых домов, которые пустуют, разрушаются и просто взывают о помощи, да и мне тогда не придется на ней жениться.

– Ей не нужен неизвестно какой дворец! Кроме того, она не желает быть одной из туристок, каких много. Ее мечта – обосноваться в Венеции и носить имя, свидетельствующее о принадлежности к старому, покрытому славой роду, одним словом, стать венецианкой, чтобы и ее дети были венецианцами!

– Неужели Вильгельм Телль больше не котируется? Впрочем, чему удивляться? И до этой треклятой войны было немало чокнутых, а после и подавно меньше не стало.

– Перестаньте смеяться, прошу вас! Несомненно одно: вы по всем пунктам соответствуете запросам девушки. Вы – князь, и в Золотой книге Светлейшей Республики ваше имя – одно из наиболее достойных, а ваш дворец – один из самых красивых в Венеции. К тому же у вас отменное здоровье – что немаловажно для девушки, выросшей в благоприятном климате Швейцарии! – и внешне вы довольно привлекательны...

– Вы очень добры! Но есть одна деталь, которую вы, кажется, упустили: княгиней Морозини не может стать швейцарка, которая наверняка исповедует протестантскую веру... если допустить, что я вообще буду рассматривать это предложение.

– Кледерман – австриец по происхождению и католик. Лиза тоже.

– У вас есть ответ на все, не так ли? Однако я не могу позволить себе жениться на незнакомке только для того, чтобы поправить дела. Если бы я согласился, то не осмелился бы больше смотреть на портрет дожа Франческо. Считайте меня сумасшедшим, если хотите, но я поклялся себе никогда не опускаться до...

– Разве жениться на очень привлекательной, умной и доброй девушке значит «опускаться»? В последнее время она ухаживала за ранеными в госпитале.

Морозини отошел от камина, где ему стало слишком жарко, и, подойдя к нотариусу, положил ему на плечо свою большую руку, украшенную сардониксом с выгравированным на нем родовым гербом.

– Мой дорогой друг, я вам бесконечно благодарен за заботу, которую вы проявляете, но хочу быть честен с вами до конца: я еще не дошел до крайности и не готов к подобному торгу. И если когда-нибудь женюсь, то хотел бы последовать примеру родителей и заключить настоящий брак по любви, даже если невеста окажется бедной, как дочь Иова. Видите ли, у меня, кажется, есть средство наладить свои дела.

– Вестготский сапфир вашей матери? – не моргнув глазом спросил Массария. – Не считаете ли вы, что было бы жаль продать его? Ваша матушка так дорожила...

Альдо даже не пытался скрыть своего удивления:

– Она рассказала вам о нем?

Улыбку старика тронула грусть:

– Донна Изабелла соизволила показать его мне однажды вечером. То был самый радостный день в моей жизни, потому что ее жест доверия убедил меня в том, что герцогиня относится ко мне как к преданному другу. И в то же время я был огорчен: видите ли, ваша мать незадолго до этого продала большинство своих драгоценностей, чтобы содержать дворец, но мысль о том, что, может быть, придется расстаться с бесценной семейной реликвией, разрывала ей сердце.

– Она продала свои драгоценности? – воскликнул убитый Альдо.

– Да, и именно на меня, вопреки моему желанию, она возложила хлопоты, связанные с продажей, но сапфир Рецевинта[7]7
  Король вестготов с 649 по 672 г.


[Закрыть]
остался у нее. Что касается вас, то он вам передан на хранение и предназначен вашему старшему сыну, если бог подарит вам детей. Вот почему вы должны посерьезнее отнестись к моему предложению.

– Для того, чтобы сделать внуков швейцарского банкира владельцами королевского камня, насчитывающего более тысячи лет?

– Почему бы и нет? Не привередничайте! Вы же любите камни! Так знайте, что Кледерман собрал великолепную коллекцию драгоценностей, среди которых аметистовое украшение, принадлежавшее Екатерине Великой, изумруд, привезенный из Мексики Кортесом, и два «Мазарини».[8]8
  Кардинал Мазарини, страстный коллекционер бриллиантов, собрал несколько великолепных камней примерно одного размера, которые названы его именем. Часть этих бриллиантов возвращена французской короне, но не все.


[Закрыть]

– Не говорите больше об этом! Коллекция отца для меня большее искушение, нежели приданое дочери. Вам ведь известна моя страсть к камням, которой я обязан добрейшему Бюто! Я не попаду в вашу ловушку! А теперь давайте забудем обо всем. Не согласитесь ли позавтракать со мной?

– Нет, благодарю. Меня ждет мэтр Альфонси, но в ближайший из вечеров я охотно приеду отведать волшебные блюда Чечины.

Нотариус встал, пожал руку Морозини, тот проводил его до двери библиотеки, но гость остановился:

– Обещайте мне подумать над моим предложением! Поверьте, оно очень серьезно.

– Я не сомневаюсь и обещаю, что подумаю... но только для того, чтобы доставить вам удовольствие!

Оставшись один, Альдо закурил сигарету и сделал над собой усилие, чтобы не налить в бокал еще вина. Пил он редко и потому удивился этому внезапному желанию. Быть может, возникшая потребность в вине связана была с тем, что с момента прибытия его терзало ощущение, будто он слишком быстро перенесся из одного мира в другой. Еще вчера он влачил жалкое существование в плену, а теперь вдруг вернулся к прежней жизни, стал таким, каким был когда-то, однако эта прежняя жизнь создавала ощущение огромной пустоты, а от вновь обретенной прежней сущности было почему-то не по себе. Он так мечтал оказаться опять в семейной обстановке, вернуться к привычному укладу жизни, среди дорогих ему людей! И вот, стоило сойти на берег, как ничтожные повседневные заботы обрушились на него! В глубине души Альдо немного сердился на Массарию за то, что тот не дал ему времени для передышки, даже если его визит был продиктован исключительно дружескими чувствами.

Морозини почти тосковал о ледяной комнате в австрийском захолустье, где ему, по крайней мере, было тепло от снов, тогда как сейчас, вернувшись в свое роскошное семейное гнездо, он чувствовал себя здесь чужим. Что могло быть общего между знатным любовником Дианоры Вендрамин и нынешним разоренным и растерянным Альдо?

Ведь он действительно был разорен, и в ближайшее время надеяться ему было не на что. Продажа сапфира – при условии, что он на нее решится, – позволила бы ему продержаться некоторое время, а потом? Не придется ли продать дворец и уехать, обеспечив Чечине и Дзаккарии приличное содержание? Но уехать куда? В Америку, пристанище всех неудачников, чей образ жизни ему совсем не по душе? Записаться во французский Иностранный легион, куда сбежал один из его кузенов? Альдо уже сыт войной. Тогда что же? Неизвестность, небытие?.. А ему так хочется жить! Остается эта нелепая женитьба, которая кому-то могла бы показаться нормальной, но он воспринимал ее как падение, может быть, потому, что до великой катастрофы видел немало странных браков между богатыми наследниками-янки, жаждущими увидеть на своем белье вышитые короны, и обнищавшими вельможами, не способными найти иной выход. То, что кандидатка в его невесты была швейцаркой, не отменяло чувства брезгливости, которое испытывал князь. Ко всему этому примешивалось убеждение, что подобный брак просто подлость: молодая девушка была вправе рассчитывать хоть на каплю любви. Как же можно было связывать себя с ней, если в сердце живет образ Дианоры?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю