355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Жорж Сименон » Голубая комната » Текст книги (страница 4)
Голубая комната
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 04:49

Текст книги "Голубая комната"


Автор книги: Жорж Сименон



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

ГЛАВА IV

Ему приходилось ждать в коридоре, у двери кабинета следователя, сидя на скамейке в наручниках, между двумя жандармами, которые менялись почти каждый раз.

Он уже не чувствовал себя униженным, не выходил из себя. Он смотрел на людей – обвиняемых, свидетелей, которые ждали у других дверей, на проходящих в своих мантиях адвокатов, размахивающих рукавами, словно крыльями, и уже больше не обращал внимания, когда на него бросали любопытные взгляды или даже оборачивались.

Когда он входил в кабинет, с него снимали наручники, охранники выходили по знаку следователя, и Дьем, извиняясь за опоздание: «Простите меня задержали», – протягивал ему свой серебряный портсигар. Это уже стало традицией, машинальным жестом.

Все вокруг было обветшавшим, сомнительной чистоты, как бывает на вокзалах или в административных зданиях, – стены, выкрашенные в грязно-зеленый цвет, камин из черного мрамора, над которым висели черные же часы, которые уже многие годы показывали без пяти двенадцать.

Часто следователь сразу говорил:

– Думаю, вы сегодня мне больше не понадобитесь, господин Тринке.

Секретарь с черными усами уходил, забрав свою работу, – Бог весть, где он будет ее делать, – значит, сегодня о фактах речь не пойдет.

– Я думаю, вы поняли, почему я задаю вам вопросы, которые, казалось бы, не имеют отношения к делу. Я хочу докопаться до самой сути, составить ваше личное досье.

Слышался обычный шум города. На другой стороне улицы через распахнутые окна можно было увидеть людей, которые занимались своими повседневными делами. Следователь не мешал Тони вставать, когда тому хотелось немного размяться, расхаживать по кабинету или просто смотреть на улицу.

– Мне бы хотелось, например, узнать распорядок вашего дня.

– Знаете, он меняется в зависимости от времени года и дня недели, особенно от рыночных и ярмарочных дней.

Тони вдруг понял, что он говорит в настоящем времени и, улыбнувшись, поправился:

– Вернее сказать, менялся. Я обслуживал ярмарки в радиусе тридцати километров, в Вирье, Амбассе, Широне. Хотите, чтобы я назвал все?

– Нет, это лишнее.

– В такие дни я выезжал рано утром, иногда в пять.

– Жена вставала, чтобы приготовить вам завтрак?

– Да, она сама так хотела. В другие дни у меня были встречи на фермах, я демонстрировал или ремонтировал машины. Наконец, я принимал фермеров у себя в ангаре.

– Давайте возьмем средний день.

– Жизель вставала первая в шесть часов.

Она тихонечко выскальзывала из кровати, выходила, быстро натягивая свой розовый халатик, и чуть позже он слышал, как она разжигала огонь в плите, как раз под их комнатой. Потом она выходила во двор засыпать зерна курам и накормить кроликов.

Около половины седьмого он спускался вниз, не умываясь, едва коснувшись расческой своих жестких волос. Стол в кухне был без скатерти, с пластиковой столешницей. Они завтракали сидя друг против друга, Мариан еще спала – ей разрешалось спать, сколько захочет.

– Конечно, когда она пошла в школу, приходилось будить ее в семь часов.

– Ее провожали?

– Только первые два-три дня.

– Вы?

– Нет, жена, заодно она делала и покупки. Обычно она шла в деревню около девяти, заходила в мясную лавку, колбасную, бакалейную…

– В бакалею Депьера?

– В Сен-Жюстене практически нет другой.

Каждый день по утрам под низкими сводами магазина собиралось с полдюжины женщин, которые болтали, ожидая своей очереди. Однажды, неизвестно почему, ему пришло на ум сравнить лавку с ризницей.

– Ваша жена никогда не просила вас сделать покупки?

– Только когда я ездил в Триан или другой город, купить что-нибудь, чего не было в деревне.

Он догадывался, что эти вопросы были не так безобидны, как казалось на первый взгляд, но все равно отвечал откровенно, стараясь быть точным.

– Вы не заходили к Депьерам?

– Возможно, раз в два месяца. В дни генеральной уборки, например, или если жена болела.

– По каким дням бывала генеральная уборка?

– По субботам.

Почти как у всех. По понедельникам был день большой стирки, во вторник или в среду, по мере того, как белье сохло, в зависимости от погоды, – гладили. Так было в большинстве семей, и по утрам в определенные дни во всех дворах полоскалось на ветру развешанное белье.

– Когда вы получали почту?

– Нам не приносили ее домой. Поезд проходит через Сен-Жюстен в 8:07 утра, и мешки с корреспонденцией относят прямо на почту. Мы живем на краю деревни, поэтому почтальон добирается до нас только к полудню. Я предпочитал сам ходить на почту и забирать корреспонденцию, иногда мне приходилось даже ждать, пока ее разберут. В других случаях мне просто оставляли мои письма.

– Мы еще вернемся к этому вопросу. Вы ходили туда пешком?

– В основном – да. Я брал машину, только если у меня были дела за пределами деревни.

– Раз в два-три дня?

– Скорее раз в два дня, только зимой у меня было меньше поездок.

Надо было бы объяснить все тонкости его ремесла, которое зависело от смены сезонов и сельхозработ. Например, когда они вернулись из Сабль-Долонь, в разгаре был сезон ярмарок. Потом наступило время сбора винограда, затем осенняя страда, так что ему и вздохнуть было некогда.

В первый четверг он не поехал по Новой улице – не хотел смотреть, повесила Андре полотенце на окно или нет. Он уже говорил об этом Дьему, но тот настаивал:

– Вы решили больше с ней не встречаться?

– Я сказал, что это было твердое решение.

– Может быть, она подавала весточку другим способом?

На этот раз он совершил ошибку – и понял это, как только открыл рот. Но было поздно. Слова уже слетели с его губ:

– Я не получал от нее вестей.

Он солгал не из-за себя. И не потому, что он хранил верность Андре или из рыцарских побуждений.

Тони вспомнил, что в день этого допроса шел дождь, и месье Тринке, секретарь, сидел на своем месте у стола.

– Вы вернулись с Песков с женой и дочерью семнадцатого августа. Вопреки вашим привычкам, в четверг вы не поехали в Триан. Боялись встретить Андре Депьер?

– Может быть, но я бы не стал употреблять это слово.

– Ладно. На следующий четверг у вас была намечена встреча с неким Фелисьеном Урло, секретарем сельхозкооператива. Вы встретились у вашего брата, пообедали со своим клиентом и вернулись в Сен-Жюстен, минуя рыночную площадь. По-прежнему чтобы не столкнуться со своей любовницей?

Он бы не смог ответить на этот вопрос, он и в самом деле не знал. Он прожил эти недели как в пустоте, не задавая себе никаких вопросов и не принимая никакого решения.

Одно он знал наверняка – он отдалился от Андре. И еще – он больше времени проводил дома, словно нуждался в общении с близкими.

– Четвертого сентября…

Пока следователь говорил, Тони пытался припомнить, что могла означать эта дата.

– Четвертого сентября вы получили первое письмо.

Он покраснел:

– Я не знаю, о каком письме вы говорите.

– Ваше имя и адрес были написаны на конверте печатными буквами. На марке стоял штемпель Триана.

– Не помню.

Он продолжал лгать, решив, что отступать уже поздно.

– Начальник почты господин Бувье еще отпустил замечание по поводу этого письма.

Дьем вынул из папки листок бумаги и стал читать:

– «Я сказал ему: “Похоже на анонимку, Тони. Обычно их пишут таким почерком”». Вы по-прежнему ничего не вспомнили?

Он покачал головой. Ему было стыдно лгать, да и лгал он плохо, краснея, уставившись в одну точку, чтобы в его глазах не прочли смущение.

Письмо без подписи все же было не совсем анонимным. Коротенькая записка, тоже написанная печатными буквами, гласила: «Все в порядке. Не волнуйся».

– Видите ли, месье Фальконе, я уверен, что особа, которая вам писала и отправила письмо из Триана, изменила свой почерк не потому, что вы могли его узнать, а потому, что его мог узнать почтальон. Следовательно, это был кто-нибудь из Сен-Жюстена, чей почерк мог знать господин Бувье. На следующей неделе на ваше имя пришел еще один точно такой же конверт. «Слушай-ка, – сказал вам, шутя, почтальон, – я, видно, ошибся. Тут пахнет любовными делами». Текст был не длиннее предыдущего:

«Я все помню. Люблю тебя».

Эти письма произвели на него такое впечатление, что он стал делать крюк, когда ездил на вокзал, где иногда получал с курьерским запчасти – лишь бы не проезжать по Новой улице.

В таком подавленном состоянии духа он провел много недель, разъезжая по рынкам и фермам или работая у себя в ангаре.

Теперь он чаще пересекал лужайку, которая отделяла ангар от дома, чтобы увидеть Жизель, которая то чистила овощи, то терла кафель на кухне, то занималась уборкой наверху. Пока Мариан была в школе, дом словно пустел. В четыре часа она приходила, и ему очень хотелось пойти посмотреть на них обеих, как они сидят на кухне напротив друг друга и лакомятся каждая из своей баночки.

Об этом тоже не раз будут говорить потом. Мариан любила только клубничное варенье, а у ее матери была от него крапивница, поэтому она предпочитала сливовый компот.

В начале их совместной жизни вкусы Жизель его забавляли, и он часто поддразнивал ее.

Многим она казалась эфирным созданием из-за своих светлых волос и бледного худенького лица.

Между тем она предпочитала грубую пищу – копченую селедку, салаты с чесноком, обильно приправленные уксусом, острые сыры. Ему нередко случалось видеть, как жена, работая в огороде, с удовольствием грызла сырую луковицу. Она никогда не ела конфет и десерта, он же был лакомкой и обожал всякие сладости.

Были и другие странности в их семье. Его родители, как истинные итальянцы, воспитали их с братом в католической вере, и в его детских воспоминаниях остались звуки органа и воскресные утра, когда женщины и девушки в шелковых платьях шли к мессе, надушенные и напудренные рисовой пудрой, что позволялось только в этот день.

Он знал в деревне каждый дом и каждый камень, помнил даже столбик, на который ставил ногу, чтобы завязать шнурки, возвращаясь из школы, но церковь, конечно, занимала самое главное место. Над хорами, где горели свечи, было три витража с именами благотворителей, на правом окне было увековечено имя Депьера, который приходился Николя не то дедом, не то прадедом. Остальные окна были простыми.

Он и теперь ходил к воскресной мессе с Мариан, а жена оставалась дома. Она была некрещеной. Ее отец проповедовал атеизм и единственное, что прочел за всю свою жизнь – четыре или пять романов Золя.

– Я всего лишь рабочий, Тони, но скажу тебе, что «Жерминаль»…

У них было все не так, как в других семьях, где мужчины провожали своих жен до дверей церкви, а сами шли пропустить по стаканчику в ближайшее кафе, ожидая конца мессы.

– Осмелитесь ли вы утверждать, господин Фальконе, что, к примеру в октябре, не ожидали никакого события?

Ничего определенного он не ждал. Он чувствовал что-то вроде легкого недомогания, которое обычно предшествует болезни. Октябрь выдался очень дождливым, и Тони по целым дням не снимал высокие ботинки на шнуровке и брюки для верховой езды, что, вместе с коричневой «канадкой», составляло его обычный зимний гардероб.

Мариан была увлечена школой и рассказывала о ней не переставая и за обедом, и за ужином.

– Вы ничего не помните и о третьем письме? У господина Бувье память получше. По его словам, вы получили его в пятницу, как и предыдущие, где-то в двадцатых числах.

Оно было самым коротким и самым тревожным:

«До скорой встречи. Люблю тебя».

– Предполагаю, вы сожгли эти письма, как и все последующие?

Нет. Он порвал их на мелкие кусочки и бросил в Орно, чьи вздувшиеся от дождей бурые воды уносили ветки, трупы животных и разный мусор.

– Если верить моему опыту, вы скоро перемените тактику. По всем другим пунктам вы, кажется, отвечали откровенно. Я удивлен, что ваш адвокат не посоветовал придерживаться той же линии в отношении этих писем – тогда вы могли бы сказать мне, в каком состоянии духа вы находились в конце октября.

Это было бы невозможно. Его состояние духа менялось каждый час. Он старался не задумываться и чувствовал, что Жизель наблюдает за ним с любопытством, если не с тревогой.

Она уже не спрашивала его: «О чем ты думаешь?»

Она лишь вяло интересовалась: «Ты не голоден?»

Он потерял аппетит. Трижды он ходил на рассвете за грибами на луг, который был между его домом и кузницей, на самом верху холма, рядом с вишневым садом. Он продал несколько тракторов, два из них сельхозкооперативу в Вирье, который сдавал их внаем мелким фермерам, и от него же получил заказ на сноповязалку к будущему лету.

Это был удачный год, и он смог выплатить значительную сумму за дом.

– Итак, мы дошли до тридцать первого октября. Что вы делали в этот день?

– Я поехал на встречу с клиентом в Вермуаз – это примерно в тридцати двух километрах, а остальную часть дня я чинил трактор. Я никак не мог найти неисправность и пообедал на ферме.

– Вы возвращались через Триан? А к брату зашли?

– Да, это было по дороге, и у меня вошло в привычку зайти поболтать с Венсаном и Лючией.

– Вы не говорили им о своих опасениях? Или о возможных переменах в вашей жизни?

– Каких переменах?

– Мы вернемся к этому позже. Итак, вы пришли домой, поужинали. Потом посмотрели телевизор, который купили двумя неделями раньше. Так вы рассказывали инспектору криминальной полиции, вот его рапорт. Вы поднялись в спальню вместе с женой?

– Да, конечно.

– Вы не знали о том, что происходит менее чем за полкилометра от вашего дома?

– Как я мог об этом узнать?

– Вы забываете о письмах, Фальконе. Правда, вы отрицаете их существование, но я-то знаю о них. На следующий день, день Всех святых, вы подошли к церкви около десяти часов, держа дочь за руку.

– Да, это так.

– Значит, вы прошли мимо бакалейной лавки?

– Ставни были закрыты, как бывает по воскресеньям и праздникам.

– Окна второго этажа были тоже закрыты?

– Я не посмотрел наверх.

– Ваше безразличие означало, что вы считали отношения с Андре Депьер законченными?

– Думаю, да.

– Или же вы не посмотрели наверх, потому что уже знали?

– Я ни о чем не знал. – На тротуаре перед магазином собралась толпа.

– Каждое воскресенье на площади собирается толпа перед мессой и после ее окончания.

– Когда вы узнали о смерти Николя?

– В начале службы. Поднявшись на кафедру, аббат Луветт призвал всех верующих молиться вместе с ним за упокой души Николя Депьера, скончавшегося сегодня ночью в возрасте тридцати трех лет.

– Как вы восприняли это?

– Я был поражен.

– Вы отдавали себе отчет в том, что после речи священника, многие прихожане стали оглядываться на вас?

– Нет.

– У меня есть данное под присягой свидетельство жестянщика Пиру, одновременно являвшегося и сельским полицейским, которое это подтверждает.

– Возможно. Я не знаю, каким образом жители Сен-Жюстена могли узнать.

– Что узнать?

– О моих отношениях с Андре.

– Выйдя из церкви, вы не задержались и не пошли на могилу своей матери.

– Мы договорились с женой, что после обеда вместе пойдем на кладбище.

– По дороге вас догнал кузнец Дидье, ваш ближайший сосед, и часть пути вы шли вместе. Он вам сказал: «Ясно, что это должно было произойти когда-нибудь, но я не думал что так скоро. Вот подфартило-то ей!»

– Может быть, и сказал. Я не помню.

– Вероятно, вы были слишком взволнованы, чтобы слушать его?

Что тут ответить? Да? Нет? Он не находил слов, его словно оглушили. Он помнил только ручонку Мариан в шерстяной перчатке в своей руке и то, что снова пошел дождь.

На столе следователя зазвонил телефон, и допрос был прерван длинным разговором, в котором шла речь о некоем Мартене, ювелирном магазине и свидетеле, который отказывался рассказать то, что знает.

Насколько Тони понял, на том конце провода был прокурор Республики – очень важный человек, которого он видел только однажды в течение получаса и очень боялся.

Дьема он не боялся. Он испытывал совсем другое чувство: ему все казалось, что еще чуть-чуть – и они поймут друг друга, и даже станут друзьями, но этого «чуть-чуть» все не хватало.

– Извините меня, месье Фальконе, – пробормотал он, повесив трубку.

– Ничего.

– На чем мы остановились? Ах да, на вашем возвращении с мессы. Должно быть, вы сообщили новость жене?

– Дочка сказала. Она вырвала у меня свою ручку и прямо с порога побежала на кухню.

В доме стоял воскресный запах жаркого, которое Жизель, сидя на корточках у открытой плиты, поливала соком. Они всегда по воскресеньям ели жаркое из говядины, нашпигованное гвоздикой, с зеленым горошком и картофельным пюре. По вторникам у них было тушеное мясо с овощами.

Тогда он не думал о том, насколько важны для него эти традиции.

– Вы помните слова вашей дочери?

– Она крикнула: «Мама! Такая новость! Николя умер!»

– Какова была реакция вашей жены?

– Она повернулась ко мне и спросила: «Правда, Тони?»

Он снова лгал, вернее, не договаривал всего и избегал взгляда судьи. На самом деле Жизель побледнела и едва не уронила деревянную ложку. Он был взволнован не меньше ее. Лишь спустя какое-то время она пробормотала вполголоса, ни к кому не обращаясь: «Надо же, он только вчера утром сам меня обслуживал».

Он бы мог повторить эту фразу судье. Но хотя в ней, казалось бы, не было ничего опасного, он предпочитал не рассказывать этого следствию. В разговор вмешалась Мариан:

– Я пойду на похороны?

– Дети не ходят на похороны.

– А Жозетта ходила.

– Потому что умер ее дедушка.

Мариан пошла играть в соседнюю комнату, и тогда Жизель, не глядя на мужа спросила:

– Что будет делать Андре?

– Я не знаю.

– Не нужно ли выразить ей наши соболезнования?

– Не сегодня. Еще будет время утром в день погребения.

– Это произошло вчера вечером или ночью?

Весь этот день Жизель была сама не своя.

– А в последующие дни? – допытывался судья.

– Я почти не бывал дома.

– Вы не пытались узнать, при каких обстоятельствах умер Николя?

– Я не был в деревне.

– Даже чтобы забрать почту?

– Я ходил только на почту, не дальше.

Дьем заглянул в свои бумаги:

– Здесь сказано, что, хотя бакалея и не работала в день Всех святых, в день Поминовения она была открыта с самого утра.

– Такой обычай в деревне.

– Кто стоял за прилавком?

– Не знаю.

– Ваша жена в этот день не ходила за покупками к Депьерам?

– Не помню. Возможно.

– Но она вам ничего не сказала?

– Нет.

Он помнила только, что в тот день шел дождь и ветер раскачивал деревья, а Мариан капризничала, как всегда, когда не могла играть на улице.

– Я расскажу вам, что произошло в лавке. Уже несколько дней Николя нервничал и был молчалив, что обычно предвещало приступ. В такие периоды, по рекомендации доктора Рике, который это подтверждает, он принимал на ночь порошок брома. Тридцать первого октября около восьми часов вечера, после обеда, мать зашла его проведать и пожаловалась, что у нее, кажется, начинается грипп. Андре в это время мыла посуду.

Тони уже слышал эту историю.

– Известно ли вам, месье Фальконе, что, против обыкновения, доктора Рике не было в тот вечер в Сен-Жюстене, он уехал в Ниор до следующего утра навестить больную сестру?

– Я не знал этого.

– Полагаю, он лечил и вашу семью тоже. Следовательно, вы должны знать, что он практически всегда был на месте и никогда не брал отпуска. Накануне, незадолго до полудня, он зашел в лавку проведать Николя и объявить о своем отъезде.

Доктор с вечно всклокоченной бородой был похож на спаниеля. Он никогда не пренебрегал стаканчиком вина, сидя за картами в привокзальном кафе.

– Добавьте к его отсутствию грипп мадам Депьер. Понимаете, к чему я клоню? В три часа дня ваша подружка Андре звонит доктору, якобы не зная о его отсутствии. Она застала только служанку, так как мадам Рике уехала вместе с мужем. Вместо того чтобы вызвать доктора из Триана, она в халате отправилась через сад будить мадам Депьер, и, когда обе женщины вошли в комнату, Николя был уже мертв.

Тони слушал в смущении, не зная, как реагировать.

– Мадам Депьер не сочла нужным пригласить доктора со стороны, да и в любом случае было уже слишком поздно, и только на следующий день в одиннадцать часов утра прибыл доктор Рике. Зная историю его болезни, он совершил лишь беглый осмотр и подписал разрешение на захоронение. В дальнейшем он изложил медицинскую точку зрения, согласно которой девяносто из ста его коллег поступили бы так же. Тем не менее, уже на следующее утро по деревне поползли слухи. Вы знали об этом?

– Нет.

На этот раз Тони говорил правду. Гораздо позже он с удивлением узнал, что уже тогда его имя связывали с именем Андре.

– Вы знаете деревню лучше меня, месье Фальконе. Вас не должно удивлять, что такие слухи редко доходят до заинтересованных лиц, и почти никогда – до полиции или властей. Надо было, чтобы прошли месяцы и произошли новые события, прежде чем языки развязались. И даже тогда инспектору Мани и мне с трудом удалось получить достоверные показания. Благодаря нашему терпению мы преуспели, и вот передо мной лежит это объемистое дело, с которым ваш адвокат был ознакомлен. Мэтр Дюмарье, должно быть, говорил вам об этом.

Он кивнул. В действительности же он никак не мог до конца понять – ведь в течение одиннадцати месяцев они с Андре принимали все мыслимые предосторожности, чтобы никто не догадался об их отношениях.

Тони не только избегал заходить в лавку, но и тогда, когда ему приходилось это делать, он обращался больше к Николя, чем к его жене. Если же он встречался с ней в толпе на рынке, то лишь издалека махал ей рукой.

За исключением встречи на обочине дороги в сентябре, они встречались только в голубой комнате, куда входили порознь, через разные двери, оставляя свои машины на изрядном расстоянии от гостиницы.

Он был уверен, что ни его брат, ни невестка не проболтались и Франсуаза тоже держала язык за зубами.

– Ваши имена уже так прочно соединили, что на похоронах все наблюдали за вами и с жалостью смотрели на вашу жену.

Он тогда почувствовал это и испугался.

– Трудно понять, как эти слухи зарождаются, но, если они уже поползли, их не остановить. Сначала шептались о том, что Николя умер вовремя и его жена, надо думать, вздохнула с облегчением. Потом кто-то вспомнил об отсутствии врача этой ночью, которое было бы очень кстати для того, кто хотел избавиться от бакалейщика и заставить всех поверить, что он умер вследствие очередного приступа. Если бы доктора позвали раньше, когда Николя был еще жив, он, несомненно, поставил бы другой диагноз.

Все это было правдой – ему было нечего возразить.

– Также всеми отмечено, что во время похорон вы были в последнем ряду, будто старались держаться как можно дальше от своей любовницы, и ваше поведение многие расценили как уловку.

Тони вытер лицо платком: на лбу у него выступил пот. Он прожил целые месяцы, не подозревая, что за ним внимательно наблюдают и что все в Сен-Жюстене знали о его связи с Андре и ждали развития событий.

– Фальконе, положа руку на сердце, вы действительно думаете, что ваша жена знала меньше остальных и что, в отличие от всех, она не была готова к продолжению событий?

Он вяло покачал головой. Он уже ни в чем не был уверен.

– Если предположить, что жена знала о ваших отношениях с Андре, она бы сказала вам об этом?

– Возможно, и нет.

Конечно, нет. Это было не в ее характере. Ведь она никогда, даже намеком, не упоминала о других его похождениях, о которых она знала.

Тони ни за что в жизни не согласился бы еще раз пережить эту зиму, и в то же время он никогда раньше не чувствовал так остро, что принадлежит своим близким, что их трое и они – единое целое. Это было чувство почти животной близости, как будто он спрятался в норе со своей самкой и детенышем.

Атмосфера в доме, который они когда-то выкрасили в такие веселые цвета, стала тяжелой и гнетущей. Когда дела того требовали, он отрывался от дома скрепя сердце, предчувствуя опасность, которая подстерегала семью в его отсутствие.

– Вы не виделись с вашей любовницей всю зиму, господин Фальконе?

– Я видел ее издалека. Клянусь, я ни разу даже не заговорил с ней.

– Вы не искали встречи с ней у брата?

– Тем более нет.

– Она неоднократно подавала вам условный знак?

– Я видел его только один раз. По четвергам я особенно избегал Новой улицы.

– Значит, однажды вам все же пришлось в четверг проехать по ней? Когда это было?

– В начале декабря. Я спешил на вокзал и поехал короткой дорогой. Я удивился, увидев на окне полотенце, и подумал, не случайность ли это.

– Вы не поехали в Триан в этот день?

– Нет.

– Вы видели, как проезжал «ситроен»?

– Только на обратном пути. Я был у себя в кабинете, когда услышал два или три гудка, – видимо, это Андре сигналила, проезжая мимо.

– Ваш брат рассказал о ее посещении?

– Да.

– Он рассказал вам, что она поднялась прямо в голубую комнату, и, как говорит Франсуаза, разделась, и больше получаса ждала вас в постели?

– Да.

– О чем она попросила Франсуазу?

– Передать мне, что нам необходимо увидеться.

– Франсуаза описала вам, в каком состоянии находилась Андре после получасового ожидания?

– Она призналась мне, что Андре испугала ее.

– Почему?

– Она не смогла этого объяснить.

– Вы говорили об этом с братом?

– Да. Он посоветовал мне завязать. Именно это слово он употребил. Я ответил, что уже давно это сделал. Он возразил: «Возможно, для тебя все закончено, но для нее – нет!»

Дожди продолжались до середины декабря, они затопили низины, потом довольно сильно похолодало, двадцатого или двадцать первого пошел снег. Мариан была вне себя от радости и каждое утро первым делом подбегала к окну посмотреть, не растаял ли он.

– Мне бы так хотелось, чтобы он продержался до Рождества.

Ей еще ни разу не удалось встретить «белое» Рождество – все предыдущие годы либо шел дождь, либо подмораживало.

Теперь, когда Мариан была уже большая – так она с гордостью говорила, с тех пор как пошла в школу, – она помогала отцу наряжать елку и сама развесила гипсовых овечек и пастухов рядом с яслями.

– Вы по-прежнему утверждаете, что не знали, как живут Депьеры?

– От жены я знал, что мать снова встала за прилавок, но обе женщины по-прежнему не разговаривали между собой.

– Говорили ли о суде?

– Я что-то слышал в кафе.

Его работа обязывала посещать эти деревенские кафе, где местные жители подолгу неподвижно просиживали над своими стаканчиками за беседой, которая к вечеру становилась все более оживленной. В Сен-Жюстене было шесть кафе, правда, три из них заполнялись только в дни ярмарок.

– Вы, как и все, ожидали, что они будут судиться?

– Клянусь, господин следователь, я просто не думал об этом.

– Вы что, даже не были в курсе событий?

– Не больше, чем все остальные. Поговаривали, что старуха Депьер хоть и была очень хитра, но просчиталась, а Андре в итоге взяла верх.

– Вам известно было, так ли это на самом деле?

– Откуда я мог узнать?

– Ваша любовница за все одиннадцать месяцев ваших отношений не рассказала вам, что их брачный контракт был заключен на правах совместной собственности?

– Мы никогда не говорили о ее замужестве.

На самом деле они вообще говорили очень мало, а лучше бы им и вовсе молчать. Может быть, тогда у Дьема не было бы повода вернуться к тому последнему четвергу в голубой комнате.

– Однако вы обсуждали ваше общее будущее.

– Это было несерьезно, так, вскользь брошенные фразы.

– Вы уверены, что со стороны Андре это тоже было несерьезно? Позвольте вам напомнить, что она обсуждала вероятность смерти мужа за два месяца до того, как это случилось.

Тони хотел возразить, но Дьем продолжил:

– Может быть, она не совсем прямо говорила об этом, но все же намекала на то, что его не станет, когда спрашивала, что вы будете делать, если она освободится.

Он отдал бы любую часть своего тела – руку, ногу, даже глаз, за то, чтобы иные слова никогда не были бы произнесены. Ему было стыдно вспоминать, что он слушал их не возражая, он ненавидел того Тони, который стоял тогда перед зеркалом, вытирая кровь с губы, довольный тем, что он – великолепный самец, которым любуются, – стоит обнаженный в солнечном свете, с гордостью глядя на свою сперму вытекающую из лона самки.

– Ты бы хотел прожить со мной всю жизнь?

И чуть позже:

– Кровь все идет?

Она радовалась, что укусила его, что он вернется к жене и дочери со следами их любовных игр на лице.

– Что ты скажешь, если она тебя спросит?

«Она» – это Жизель, а он говорил так легко, словно ее вообще можно не принимать в расчет:

– Скажу, например, что ударился о ветровое стекло, когда затормозил слишком резко.

Он хорошо понимал, что это предательство, и, когда не Жизель, а Мариан спросила его, он решил заменить ветровое стекло на столб.

– Ты хотел бы прожить со мной всю жизнь?

А что, если бы не гудок локомотива, словно посланное ему предупреждение, когда она своим грудным голосом произнесла:

– Скажи, Тони, а если бы я была свободна?

Как он ненавидел теперь эти слова:

– Ты бы тоже освободился?

Они всю зиму звучали у него в ушах, он слышал их за столом, в кухне с запотевшими окнами, помимо своей воли, он слышал их, даже когда дочь искала под рождественской елкой свои подарки. Но стоило ли говорить следователю об этом?

Тем временем Дьем безжалостно продолжал:

– Бакалейная лавка на Новой улице, дома, фермы, хутор Гипот на сегодняшний день являются собственностью двух женщин, и Андре Депьер имеет право потребовать публичных торгов, чтобы получить свою долю наследства.

Он сделал длинную паузу.

– Об этом много говорили в Сен-Жюстене?

– Кажется, да.

– Все считали, что старуха Депьер не захочет отдать часть своей собственности в чужие руки, не так ли? Поэтому она и вернулась за прилавок и стоит теперь рядом со своей невесткой, которую ненавидит и с которой уже давно не разговаривает? Окончательное решение зависело от Андре, а решение Андре зависело от вашего…

Он подскочил на месте и уже открыл рот, чтобы опровергнуть это надуманное обвинение.

– Я только повторяю, о чем шептались люди. Вот почему за вами наблюдали, размышляя, чью сторону вы примете. Старуха Депьер – коренная жительница деревни, она срослась с ней, пусть ее и считают бесчувственной и жадной. И напротив – аристократические замашки Андре никогда никому не нравились, ее терпели только в память об отце. Что же касается вас, то мало того, что вы иностранец, но вы еще и уехали на десять лет из деревни, и многие задумывались над причиной вашего возвращения.

– К чему вы клоните?

– Ни к чему определенному. В деревне уже заключались пари. Многие были готовы к тому, что Андре устроит торги, несмотря ни на что, пусть даже ей придется обратиться в суд, и, получив свою долю, уедет из Сен-Жюстена вместе с вами. Больше всех жалели вашу жену, хотя у нее были довольно прохладные отношения с односельчанами. Знаете, как ее называли? Маленькая кроткая женщина, которая бьется из последних сил.

Дьем улыбнулся, указывая пальцем на одну из папок:

– Все, о чем я говорю вам сегодня, записано здесь черным по белому. В конце концов они разговорились. Повторяю, у вашего адвоката есть дубликат этого досье. Он мог бы присутствовать на этих допросах. Он предоставил вам отвечать самому, заручившись вашим согласием.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю