Текст книги "Звонок из Ленинграда"

Автор книги: Жанна Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

XV. Урок самбо

Ксюша убрала со стола грязную посуду, вымыла ее и пошла в комнату застилать постель. На скомканном одеяле, свернувшись в клубок, сладко спал Мишка, прикрыв нос пушистым хвостом. «Значит, будет мороз», – подумала Ксюша. Дед Савелий говорил, что животные заранее чувствуют перемену погоды. Если собака спит, прикрывая нос хвостом, а кошка лапой, – значит, ночью или на следующий день здорово похолодает.

Ксюша согнала Мишку с постели. Он недовольно заворчал, потянулся, раззявив клыкастую розовую пасть, и полез досыпать под тахту. Ксюша аккуратно застелила тахту клетчатым пледом, потом подмела квартиру. Ну вот, кажется, и все. Порученные дела сделаны, можно приниматься за свои.

Ключи от квартиры лежали в коридоре на подзеркальнике. Ксюша надела шубку, сунула ключи в карман и решительно захлопнула входную дверь за собой.

Вчера, когда Ксюша ждала маму и Новиковых в проходной, ей не терпелось поскорее рассказать о записке Игоря Владимировича и о том, что Тиму теперь вылечат. Но когда мама и Новиковы пришли, Ксюша вдруг подумала: а что, если Тиму не смогут вылечить? Все обрадуются, станут хвалить Ксюшу, а Тима будет по-прежнему сидеть у окна худой и бледный… Нет, она не скажет ни одного слова. Даже Саньке. Пусть Тиму сначала вылечат.

Спускаясь на лифте, она пожалела, что не узнала у Саньки, где Тимино окно. Ничего не поделаешь, придется обойти весь дом, заглядывая в окна первого этажа. Конечно, Тима удивится, когда увидит под окном незнакомую девочку. Ну и что? Все люди сначала незнакомые, а потом знакомые. В большом городе, конечно, другое дело, а вот в деревне, куда они с дедом за пшеничной мукой ездили, все с ними здоровались. Это приятно: сразу перестаешь чувствовать себя чужой.

Двор перед домом был огромный. Его даже нельзя было назвать двором. Просто громадное поле, заваленное снежными сугробами, а из сугробов торчат тоненькие голые деревья.

Вокруг дома шла асфальтовая дорожка. Снег с дорожки был сметен на газоны. Ксюша пошла по дорожке вдоль дома, наступая сапогами на прозрачный ледок, затянувший лужи. Ледок трещал под ногами, как тонкое стекло.

Первый этаж дома оказался высоко, выше Ксюшиной головы, и снизу ей были видны только цветочные горшки на подоконниках. Но она все шла и шла, упрямо надеясь увидеть за темным стеклом бледное лицо Тимы.

Возле последнего подъезда на обледенелой скамейке сидел мальчишка в черной лохматой шапке с оторванным ухом и прилаживал крепление к лыже. Он то и дело дул на красные пальцы и был зол на весь мир.

Ксюша подошла и остановилась. Было бы здорово, если бы мальчишка дал ей пробежаться на лыжах по этому снежному полю. Правда, самой Ксюше еще не приходилось прокладывать лыжню. Это делали обычно дед и отец. Но здесь и снег, наверное, не такой глубокий.

– Чего уставилась? – буркнул мальчишка.

– А что, нельзя?

– Проваливай своей дорогой. Здесь не цирк.

– Я и сама догадалась, – миролюбиво согласилась Ксюша, – в цирке звери дрессированные, а ты дикий.

– Чего? Чего?

Мальчишка выронил лыжу и вскочил, сжав кулаки.

– То, что слышал, – сказала Ксюша.

– Нет, ты повтори!

– А то что? Ударишь, да? Ах, как я испугалась!

Мальчишка презрительно фыркнул и сплюнул Ксюше под ноги.

– Девчонку? Руки неохота марать…

– Скажите пожалуйста! – возмутилась Ксюша. – Девчонки, бывает, еще лучше умеют драться!

– Три ха-ха! В косы друг другу вцепятся и пищат, как кошки.

– Да? А самбо не хочешь?

– Чего? Самбо? Не свисти!

И тут Ксюша не выдержала. Она изо всех сил старалась держаться спокойно и гордо, но презрительный тон мальчишки окончательно вывел ее из себя. Да кто ему право дал считать девчонок хуже? Ну, уж нетушки! Нахалов надо учить!

Ксюша метнулась вперед, захватила его правую руку по всем правилам учебника, мгновенно повернулась к нему спиной, так, чтобы его правая рука оказалась у нее на плече, и резко наклонилась вперед. Мальчишка перелетел через Ксюшу и грохнулся к ее ногам.

Все произошло так быстро, что он, уже сидя на ледяной дорожке, все еще не мог опомниться.

– Ты что? Ты что, с ума сошла?! – заорал он наконец.

Ксюша гордо молчала, наслаждаясь победой. Жалко, что Наташе тогда вывихнула руку, а то бы Ксюша еще и не таким приемам успела научиться.

– Вот это да! – крикнули из подъезда, и оттуда выбежал еще один мальчишка, тощий, как цыпленок, с острым красным носиком.

– Ничего себе молодежь растет на нашу голову! – восхищенно сказал он. – Откуда ты возникла? Я тебя раньше не видел. Юрка, вставай… Бой был честный, я видел. Разве девчонок принимают в секцию? Туда только парней записывают, да и то с четырнадцати лет. Я пробовал, знаю.

– А я сама, – сказала Ксюша, – по книжке.

– Брось… Хотя да, – он засмеялся и вытер варежкой мокрый нос, – картина была что надо!

Юрка поднялся, надел шапку и обиженно пробурчал:

– Хватает, дергает… Рада, что научилась. Я к тебе первый лез, да? А тебе, Колька, хорошо смеяться, тебя бы так…

Колька виновато шмыгнул простуженным носом и сказал примирительно:

– Ладно тебе… подумаешь, разок бросили, зато по правилам. Обидно, когда не по правилам, а когда по правилам, тогда честно. – Он повернулся к Ксюше. – Правда, откуда ты такая?

– Из Сыктывкара.

– Из Сыр… Сык… Это что, район такой новый?

– Из Сыктывкара, – поправила Ксюша. – Это столица целой Коми-республики, если хочешь знать.

Мальчишки переглянулись. На лицах у них было такое удивление, словно Ксюша прилетела с другой планеты.

– Это где? – спросил Юрка. – На Севере или в Казахстане?

Ксюша засмеялась, хотя ей было обидно за свою республику.

– Не там и не там. Сторона Коми знаете какая большая? В Воркуте еще зима, а в Сыктывкаре уже весна… За один день на самолете не облетишь. А лес у нас такой… такой, что вы такого и не видели даже! И Бумажный комбинат, и шахты, и… все есть! Все, что хочешь! Я с дедом Савелием и на охоту ходила, и на рыбалку!

Теперь мальчишки смотрели на нее с откровенной завистью.

– А в Ленинград ты надолго?

– Нет. Завтра или послезавтра улетим.

Колька вздохнул. Острый носик его горел огнем и распухал просто на глазах. Он то и дело вытирал его варежкой.

– Везет же людям… Я еще ни разу не летал. Юрка летал, а я нет.

Юрка важно кивнул и сказал с безразличием бывалого летчика:

– Я на всех самолетах летал. Ничего особенного. А ты к кому приехала?

– К Новиковым.

– К Саньке Новикову? – удивились и обрадовались мальчишки. – Мы с ним в одном классе учимся.

Ксюша забеспокоилась. Если Санькины одноклассники дома, может, и он уже пришел? А вдруг у него ключей нет? Но ведь еще рано…

– Разве уроки уже кончились? – спросила она.

Колька засмеялся.

– Нет. У меня ангина, а Юрка за компанию в школу не пошел. Раз мы друзья, – значит, все пополам. Все равно послезавтра каникулы. Одному-то скучно болеть.

– Еще как скучно, – согласилась Ксюша.

Вот это настоящие друзья, подумала она. А Наташка ни разу не осталась дома, когда Ксюша болела… и еще уроки заставляла делать.

– У меня тоже одна настоящая подруга была, только мы с нею поссорились.

– Насовсем?

– Не знаю, – Ксюша вздохнула, – может, и насовсем.

– А мы с Юркой один раз всего поссорились. На прошлой неделе. Нам задачку трудную задали, а по телику кино интересное было. Ну, думаю, завтра у Юрки перед уроками спишу. А он тоже кино смотрел и думал, что у меня спишет. Так нам обоим по паре и влепила училка. Мы с ним сначала поссорились, а потом помирились. Раз обоим одинаково, верно?

– Конечно. Раз вместе, тогда другое дело. А мы с Наташкой всегда вместе уроки готовили. Только она списывать не давала.

– Знаем таких. В отличники лезут, – презрительно сказал Юрка.

– Сам ты лезешь! – рассердилась Ксюша. – Наташка не такая, понял? Она сама по себе хорошо учится, потому что умная. Тихая, тихая, а умная. Ее самой первой в пионеры примут.

– Чего ж ты с нею поссорилась, если она такая хорошая? – ехидно спросил Колька.

– Тебя не спросила, – отрезала Ксюша и насупилась.

Ей не хотелось говорить об этом. Да и что скажешь, если она и сама ничего понять не может? Дружили, дружили, и на тебе – стали чужими. Раньше Ксюша даже не представляла, что так может быть. Если бы кто другой обвинил Ксюшу в трусости, а то Наташка… Мало ли Ксюша за нее заступалась? Никогда ничего не боялась, а тут промолчала просто, и все. Юрка с Колей небось не поссорятся из-за такой ерунды, раз они настоящие друзья. Ну и пусть. Ксюша еще найдет себе настоящих друзей, получше Наташки.

– Пошли с нами на лыжах? – предложил Юрка. – Во-он за тем домом есть законная горка.

– Не могу. Мне еще одного мальчика надо найти.

– В нашем доме? – спросил Юрка. – Как его фамилия?

– Я не знаю. Его зовут Тима… Он не ходит. Может, вы знаете его?

– Еще бы! Конечно, знаем. Он всем картинки нарисованные дарит про космос. Он что, твой знакомый?

– Нет. У меня к нему дело есть. Только я не знаю, где он живет.

Юрка положил лыжи на скамейку и сказал:

– Коль, ты иди покажи, а я пока крепление прилажу.

Коля повел Ксюшу в средний подъезд, поднялся по лестнице на первый этаж и остановился возле двери неподалеку от лифта. Дверь была обита черной кожей.

– Здесь, – сказал Коля, – ну, я пошел. Пока!

Он отошел на несколько шагов и повернулся к Ксюше.

– Слушай… А ты потом выйдешь гулять? – шмыгая носом, спросил он.

– Не знаю… может, и выйду.

– Выходи, ладно? Мы ждать будем!

Колька убежал. Ксюша постояла немного, собираясь с мыслями. А здорово получился этот прием. Ксюша вспомнила, какое ошеломленное лицо было у Юрки, когда он сидел на асфальте и моргал глазами, и улыбнулась. Ничего, этот урок самбо ему на пользу – будет знать, как обижать девчонок. Да что с них взять? Уроки мотают, а где Коми, не знают… совсем еще неграмотные.

Она придирчиво осмотрела шубку, поправила шапку и решительно нажала звонок.

XVI. Вот ты какой, Тима

Дверь открыла рослая женщина с красным мокрым лицом и красными распаренными руками. На оголенных локтях висели клочья мыльной пены. Дверь в ванную была открыта, и оттуда валил пар.

– Постой, я воду прикрою! – сказала женщина и побежала в ванную.

Ксюша осталась стоять в открытой двери, не решаясь войти. В ванной стало тихо. Женщина снова вышла в коридор, оправляя прилипшее к телу, влажное платье.

– Чего не заходишь? Пришла, так проходи, не бойся. Тебе кого?

– Мне… Мне нужен Тима.

– Тима? – удивленно переспросила женщина. – А ты откуда? Не из школы?

– Нет… Я сама по себе.

– Ага… – Женщина кивнула, развязала марлевую косынку и вытерла лицо и шею. – Ф-фу-у… упарилась. В прачечную жалко отдавать – рвут на этих машинах, а теперь трудно стало управляться, годы не те. Значит, сама по себе? А я думала, ты от Ирины Степановны, задачки Тиме принесла.

– Нет, я сама по себе, – повторила Ксюша, – мне Тима нужен. Очень.

– Ну-ну, – сказала женщина, разглядывая Ксюшу маленькими светлыми глазами. Их почти не было видно из-под набрякших век. – А зачем он тебе? Ты чья такая будешь? Что-то я не припомню…

Ксюша почувствовала себя ужасно неловко. Она вспомнила, как удивился дядя Павел: «Ну, посуди сама, с чего бы это я взял и пошел к незнакомым людям? Что я им скажу?» А она-то тогда еще подумала, что дядя Павел безразличный человек… Может, это и есть Тимина мама? А вдруг она не хочет, чтобы к Тиме кто-нибудь приходил, особенно незнакомые? Ну и сказала бы сразу, а то пристала: кто, что, почему… Как будто один человек не может просто так прийти к другому человеку. Разве надо помогать только знакомым?

– Да ты не обижайся… ишь какая гордая. – Женщина усмехнулась. – Нету его, Тимы-то. На деньрожденьи он.

Ксюша растерялась.

– К-как нету? Он же… Разве он уже ходит?

Вот это номер… Значит, она зря старалась? Женщина махнула рукой и вздохнула.

– Какой там ходит… От такой напасти докторов нету. Не изобрели еще. Я и то говорила Марии: куда парнишку тащишь? Своего счастья нету, нечего и на чужие любоваться – только душу травить. Просидел дома семь лет, а теперь нате вам, по гостям таскать сына вздумала. А если грипп какой подцепит?

– Семь лет? – ужаснулась Ксюша.

– Ну да! Четыре годка ему было, когда он свалился с забора и зашиб спину. С той поры и болеет. Мария по докторам все ноги до колен стоптала, да все без толку.

– А как же он пошел на это деньрожденье? – спросила Ксюша.

– Не пошел. Повезли его на машине. Мария с подружкой. У Лизиной дочки праздник сегодня. Дети соберутся, вот они и решили – пусть у нашего Тимофея хоть раз в жизни тоже праздник будет. Я, конечно, против была, да кто старую тетку послушает?

– А когда он вернется?

– Кто его знает. Может, завтра, а может, и послезавтра. Машину закажут и привезут.

Ксюша расстроилась не на шутку. Вдруг Тима действительно вернется только послезавтра? А послезавтра выписывается отец… Неужели она так и уедет, не повидав Тиму? И как же быть теперь с запиской Игоря Владимировича? Эта тетка говорит, что Тимина мама уже была у докторов и ничего не вышло…

– А тетя Мария у всех-всех докторов была?

– Да уж… побегала. У тебя какое дело-то к Тимофею?

Ксюша растерянно молчала, не зная, что сказать. Да и что говорить, если Тимы нет и доктора его уже смотрели?

– Я… Мы к Новиковым приехали, а у Сани картины Тимины на стенах висят…

Тетка понимающе покивала головой.

– Вона что… Значит, потянуло своего к своему.

– Как это – своего? Мы же не знакомые.

– А это здесь ни при чем. Люди, милая, тоже на разные породы делятся. У одних душа к красоте да мечте повернута, а у других – к пирожным. Приходил тут из школы один парнишечка. Такой чистенький да гладенький. Посмотрел Тимофеевы рисунки и говорит – баловство. Нужно, говорит, отражать жизнь, а не выдумывать. Красиво, мол, только то, от чего польза бывает. И кенарь птица бессмысленная, и кошка, поскольку медики давно всех мышей повыводили… Я глянула на Тимофея, а он сидит такой скучный, будто у него вся кровь замерзла. Взяла я тогда этого парнишку за плечико, вывела в коридор и говорю тихонько: «А ну-ка, иди от нас подальше и приноси пользу ногами, если души нет. Человеку не только есть надобно…» А он мне: «Вы, Полина Ивановна, отсталая женщина…»

Полина Ивановна улыбнулась. Светлые глаза словно оттаяли:

– Я теперь к Тимофею просто так не пускаю. А то придет еще такой мускулистый да ненароком ногой на сердце наступит. У тебя душа-то, видно, сродни Тимофеевой… Жаль, что его нету.

В комнате громко запела птица. Сначала отрывисто, точно прокашливалась, пробуя горло, а потом залилась такой длинной трелью, что Ксюша испугалась – вдруг у птицы не хватит дыханья и она задохнется.

– Кто это? – шепотом спросила она.

– Кенарь. Геркулесом зовут. Я уж Тимофея корила: у птицы имя должно быть нежное, а он выдумал… еще вермишелью бы назвал.

Ксюша невольно улыбнулась.

– Геркулес – это был такой герой, самый сильный во всей Древней Греции. Я сама про него читала.

– Ну, раз в книге прописано – другое дело. А Тимофею я еще дам. Вздумал над старухой насмешки строить. Нет, чтоб объяснить… Я ему: «Ты зачем птицу крупой обзываешь?» А он смеется: «Тетя Поленька, человек без каши, как птица без крыльев… ни туды, и ни сюды». А еще у него тритон Гена в банке живет. Ну, чисто крокодил, только маленький. И рыбы всякие. И хомяк Мыслитель. Встанет посреди клетки и стоит часами. Хочешь посмотреть?

– Очень, – сказала Ксюша.

Полина Ивановна открыла дверь в глубине коридорчика.

– Иди. Ты не смотри, что наш Тимофей без ног. Такого выдумщика да насмешника – поискать.

Ксюша следом за Полиной Ивановной вошла в комнату и удивленно огляделась. Эта комната совсем не походила на обыкновенные комнаты, в которых живут. Она была похожа скорее на зимний сад. Ксюша видела такой сад в общежитии шахтеров под Воркутой.

Здесь не было никакой мебели, только письменный стол в углу, да книжные полки в два ряда вдоль стен, чтобы Тиме было удобно, сидя в кресле, взять любую книгу. На стенах висели акварели, а между акварелями чуть ли не с потолка спускались длинные зеленые бороды цветов. И на окне, и на полу под полками тоже стояли разные цветы. Возле окна стоял мольберт с недорисованной картиной, торчали в деревянном стакане кисти, обернутые в аккуратные бумажные колпачки, несколько коробок с красками. Рядом с мольбертом – круглый аквариум с рыбками, а чуть подальше возвышалось розовое дерево. На толстой ветке сидел, надутый, как шарик, серенький кенарь и смотрел на Ксюшу черной бусинкой.

В стене слева был дверной проем во вторую комнату, но двери не было. Вместо двери свисали ветви цветов. Там стояли две кровати, шкаф и пустое кресло на больших колесах. В кресле спал пушистый желтый кот.

– А где Мыслитель? – спросила Ксюша.

– А под столом. Любит спать в темноте, – сказала Полина Ивановна, – а Геннадий в банке на окне. Во-он там, за бегонией. Сейчас я их кормить буду.

– А кот не съест Геркулеса?

– Что ты! Наш Прометей добрый. Тимофей его так воспитал. И с Геркулесом они дружат. Из одной миски едят, можно сказать. Попробуй подойди к кенарю…

Ксюша подошла к дереву, протянула руку. В ту же секунду Прометей одним прыжком перемахнул всю комнату и, вздыбив шерсть, зашипел на Ксюшу. А кенарь раздулся шариком и нахально защелкал, словно предупреждал: «Только тронь… Прометей тебя съест!»

Полина Ивановна засмеялась, довольная.

– Видала? Лучше отойди от кенаря, а то Прометей и укусить может. За себя не укусит, а за друга может. Я сейчас только за кормом схожу.

Ксюша на всякий случай отошла от дерева и принялась рассматривать картины. Здесь они были совсем другими, не такими, как у Саньки. Вот букет цветов на снегу… И видно, что мороз и ветер, а цветам ничего не делается… даже снег вокруг подтаял. На другой – рослая громадная женщина, чем-то похожая на Полину Ивановну и даже на Марью Петровну, прижала рукой к своей груди много-много маленьких людей и отогревает их дыханием. Те, кого она уже согрела, розовые и улыбаются, а другие еще совсем синие… А вот девочка в белом платье танцует на прозрачной планете из острых льдинок. Там, где девочка уже ступила ногой, льдинки растаяли и распустились цветы.

Эта девочка была очень похожа на Наташу. Такая же беленькая и, наверное, тихая… Хотя какая же Наташа тихая? Вон как заговорила… И не с кем-нибудь, а с единственной настоящей подругой… Ксюше стало просто невыносимо грустно. Она хотела отойти от картины и не могла. А девочка все танцевала и танцевала, и от ее танца на холодной планете поселялось тепло… Что же случилось тогда с Наташей? Они же всегда и во всем были вместе, а тут вдруг…

– Нравится? – спросила Полина Ивановна.

– Очень.

– А мне больше всего вот это по сердцу, – Полина Ивановна подошла к акварели, висевшей напротив, и встала, подперев щеку кулаком.

На картине был нарисован космонавт в серебристом комбинезоне. Высокий, широкоплечий, с красным, обожженным лицом. Он только что вышел из помятой, обгорелой ракеты и остановился. В одной руке он сжимал шлем с круглыми очками, а в другой держал обыкновенный подорожник. И плакал, улыбаясь…

– Гляди-ка… через все прошел человек, а увидал родную землю – и дрогнуло сердце, – сказала Полина Ивановна. – То святые слезы… Нет для человека ничего дороже родной земли. Тимофей рассказывал про всякие чудеса, которые на этих планетах водятся. Может, и выдумывал, а может, правда, не скажу, не знаю. Одно знаю – на родимой сторонке и бедовать слаще… Уж так я это понимаю, так понимаю… Чай будем пить?

Полина Ивановна спросила про чай без всякого перехода, и Ксюша сразу даже не поняла, а когда поняла, обрадованно кивнула. Все, все здесь было не так, как Ксюша представляла себе. Не было бледного, несчастного мальчика. Никто не сидел у окна и не смотрел завистливо на заоконную жизнь. Она была здесь, эта настоящая жизнь, в этой комнате, и Ксюше больше всего на свете захотелось не уходить отсюда никогда.

Интересно, а какой Тима на самом деле? Наверное, большой, с сильными руками и веселыми глазами. Слабый не смог бы создать все это. Неужели его нельзя вылечить? Не может такого быть. Наверное, Тимина мама не у всех докторов была. Может, Игорь Владимирович как раз тот доктор и есть, который вылечит Тиму. Ксюша достала из кармана бумажку и решительно пошла на кухню.

XVII. Полина Ивановна

Чайник уже фыркал на огне, а Полина Ивановна, тихонько напевая, протирала полотенцем чашки.

– Как тебя зовут-то? А то говорим, говорим…

– Ксюша… Ксения Ермакова.

– Снимай, Ксюша, пальто и садись к столу.

– Подождите, Полина Ивановна, – нетерпеливо сказала Ксюша. – Здесь, в Ленинграде, есть один доктор… Он даже не просто доктор, а главный, самый главный врач, понимаете? У него в больнице мой папа лежит. Мы к нему приехали. Только папа уже поправился, и, наверное, послезавтра мы улетим домой. Маме на работу надо.

– Так, – сказала Полина Ивановна, нахмурясь, – и что дальше?

– Как что? – удивилась Ксюша. – Он же Тиминой маме свои телефоны написал и велел поскорее позвонить. Он даже сказал, что, наверное, вылечит Тиму.

– А откуда он про Тимофея узнал?

– Я ему сказала, а что? Санька мне рассказал, а ему… Мне просто ужасно обидно стало, что все… ходят, а Тима нет.

Полина Ивановна задумалась, потом сказала хмуро:

– Не знаю, как и быть… Мария зареклась возить Тимофея по врачам. Одно расстройство получается, а толку никакого.

– Мало ли что другие врачи говорили, разве можно им поддаваться? А Игорь Владимирович настоящий, честное слово!

– Страшно, Ксюшенька… Страшно Тимофея понапрасну обнадеживать. А с другой стороны – вдруг не поверим, а он самый случай и есть. Как тут быть – ума не приложу! Мария-то меня слушает, как-никак старшая сестра, вырастила ее заместо матери. Да и Тимофею уже теперь не знаю, кто я, то ли тетка, то ли бабка…

– Надо обязательно звонить, – сказала Ксюша, – Игорь Владимирович поможет, я знаю. Вот увидите.

Полина Ивановна сидела пригорюнившись и все вздыхала:

– А вдруг понапрасну? Тимофей-то уже привык к себе… такому-то.

Ксюша почувствовала, что ей не хватает воздуха, так возмутили ее эти слова.

– Не мог он привыкнуть! Он не такой, понимаете?! Это вы Тиму не знаете! Он никакой правды не испугается!

Полина Ивановна обиделась и встала.

– Это я Тимофея не знаю? Да как ты… Да я, можно сказать, всю свою жизнь ему отдала… У меня, кроме них, никого. – Она всхлипнула и закрыла лицо полотенцем.

Ксюша растерялась.

– Извините… Я не хотела… Это я из-за Тимы…

Полина Ивановна вытерла лицо докрасна и швырнула полотенце на стул.

– Да ладно, чего уж там. Это ты извини. Не со зла я… душа за парнишку вся изболелась.

– Я понимаю, – тихонько сказала Ксюша.

Полина Ивановна взглянула на нее искоса и вдруг улыбнулась.

– Ах ты птаха моя… Понимает! Постой, а может, и правда понимаешь, не умом еще, а сердцем? – Она села, взяла Ксюшу за руки и притянула ее к себе. – Скажи, ты веришь, что этот доктор поможет Тимофею?

– Верю, – твердо сказала Ксюша.

– Ну, быть по-твоему. Попробуем еще раз. А не получится, боле никому не дам парня теребить. Насчет правды-то, Ксюшенька, ты верно сказала – Тимофей не испугается. Он у нас сильный. В прошлом году волю начал закалять… – Она засмеялась. – И закалил! Ох, парень!

Ксюша даже ушам своим не поверила.

– Как волю? А как же он до проруби добрался?!

Полина Ивановна удивленно уставилась на нее, потом прыснула от смеха. Просто вся заходила, заколыхалась от хохота.

– Ну, девка, уморила! В прорубь… Что он, совсем дурной? Где же ты видела, чтобы в прорубь лазили волю закалять? Математику он терпеть не мог, еле тянул. А потом решил: «Буду закалять волю. Не люблю, а заставлю себя заниматься». И заставил. Краски в руки не брал, пока не вышел на одни пятерки. Ирина Сергеевна сначала даже не поверила, что это он сам все осилил… Вот он у нас какой! А ты… в прорубь…

И она снова зашлась смехом, даже закашлялась. Ксюша покраснела и отвернулась, пряча глаза. Если бы Полина Ивановна только узнала, как Ксюша закаляла волю… И чего понесло ее тогда в эту прорубь? Наташа тоже против была, хотя и не спорила особенно. Наверное, тоже не знала, как надо по-настоящему волю закалять.

Полина Ивановна отсмеялась, вытерла ладонью глаза.

– Значит, так. Сегодня Мария не придет, у Лизы ночевать останется. А завтра… Где записка-то? Вот завтра я утречком и поеду к ней на фабрику, вместе и позвоним. Ну, а там видно будет… Нечего наперед загадывать.

– Полина Ивановна, а можно, я завтра с вами поеду?

– Давай. И очень даже хорошо. Надо, чтобы Мария увидела, какой у нашего Тимофея верный друг объявился. Ты в каком городе живешь? Дай-ка я твой адресок запишу… Не люблю настоящих людей терять… Ты думаешь, только рисовать талант нужен? Не-ет, милая ты моя птаха, другом настоящим быть – тоже немалый талант нужен. Иногда друг скажет тебе обидные слова, дурак расфырчится, обидится, а умный задумается: «Для чего эти слова друг сказал? Может, для моей же пользы, может, он сердцем за меня болеет?»

– Полина Ивановна, а бывает так: дружили, дружили, а потом раз… и все? Как будто ничего не было?

Полина Ивановна плеснула горячий чай из чашки в блюдце, поднесла ко рту, подула. И, не отхлебнув, поставила блюдце на стол.

– Если дружба настоящая – не бывает. Настоящего друга потерять – все равно что сердца лишиться. Ничем не заменишь. Да ты пей чай-то, конфеты бери…

Она пододвинула Ксюше вазочку с карамельками. Но Ксюше пить чай что-то расхотелось. Она думала о Наташе, и странное дело, впервые за эти дни она вспоминала подругу не с обидой и злостью, а с болью.

– Полина Ивановна, я пойду, – грустно сказала Ксюша, – я завтра утром приду.

На улице Ксюша постояла немного. Тяжелые мысли ворочались в голове с трудом, как ржавые колеса. Тимины картины и разговор с Полиной Ивановной растревожили ее. Точно вошла она в их квартиру одним человеком, а вышла другим. И этому другому человеку почему-то хотелось плакать. Ну, уж нет! Ермаковы не сдаются! А может, люди растут не постепенно, а рывками? Может, она за это время немного подросла?

– Чего ты так долго? Мы ждем, ждем! – крикнул ей Колька.

Но Ксюша только махнула им рукой и медленно побрела по дорожке вдоль дома. Наверное, впервые в жизни ей захотелось побыть одной. Чтоб никто не мешал и не лез с разговорами.

Где-то там, далеко-далеко, за реками и долами, за бескрайней тайгой остался ее город. Отсюда, из Ленинграда, его и не разглядишь. Точка на карте. Но Ксюше он был хорошо виден и отсюда. Может, даже лучше. Вот она, ее школа… а возле школы, на скользанке Петька Григорьев опять, наверное, устроил кучу малу. Сколько раз из такой кучи Ксюша выбиралась без пуговиц. А чуть подальше, за углом, ее дом. И в этом доме на шестом этаже живет Наташа. Все ребята, как всегда перед каникулами, смазывают лыжи: готовятся к соревнованиям. Может, и Ксюша еще успеет… В прошлом году она заняла первое место среди вторых классов. Потому что всегда сама, как учил отец, смазывала свои и Наташины лыжи. А теперь Наташе некому смазать…

Ксюша словно увидела печальное лицо подруги. Такое же печальное, все запорошенное снегом, как тогда, возле проходной. Может, не надо было тогда вот так, сразу, обижаться на нее, а поговорить? Интересно, Тима поговорил бы? Конечно. Он сильный. Таким другом можно гордиться. И Наташа всегда гордилась Ксюшей и радовалась хорошим Ксюшиным делам больше, чем своим. А потом вдруг…

Ксюше внезапно вспомнился тот далекий разговор с библиотекаршей:

– Дружба на всю жизнь? Чтобы дружить всю жизнь, надо очень уважать друг друга…

И Красный уголок комбината… Софья Петровна тогда все спрашивала, спрашивала, а все молчали. Да они и не видели. Только Наташа знала. Ксюша будто увидела себя со стороны, как она стояла и тряслась от страха, что Наташа выдаст ее. А Наташа не выдала. Она верила, что Ксюша сама скажет… Может, она и плакала оттого, что Ксюша молчала? От стыда?

Ксюша остановилась и сунула сжатые кулаки в карманы. Конечно, Наташа перестала уважать ее после этого. А если нет уважения, какая же дружба? Что же делать? «Любая беда поправима, кроме трусости…» – это Софья Петровна тогда сказала. Значит, с Ксюшей случилась непоправимая беда… Ну, нет. Ермаковы не сдаются! Как только они вернутся домой, Ксюша сразу же пойдет к Софье Петровне. И конца каникул ждать не будет. Прямо домой. И отцу все расскажет. Хватит, один раз промолчала – и ничего хорошего не получилось.

От этого решения на душе Ксюши сразу стало легче. Она оглянулась и увидела, что к ней, размахивая портфелем, бежит Санька.

– Ищу, ищу везде, думал – заблудилась! Ты где была?

– В Сыктывкаре, – сказала Ксюша серьезно.

Санька ухмыльнулся. Он-то, конечно, был уверен, что она шутит. Ксюша не стала разубеждать его.