Текст книги "Жюль Верн"

Автор книги: Жан Жюль-Верн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Многие задумывались над тем, кто был прообразом капитана Немо. Мы знаем из одного письма к Этцелю, находящегося в Национальной библиотеке, что им мог быть Шаррас[69]  [69] Шаррас, Жан (1810-1865) – полковник, буржуазный республиканец, участник революций 1830 и 1848 гг. Участвовал в подавлении июньского восстания парижских рабочих. После государственного переворота 2 декабря 1851 г. был арестован и выслан из Франции. Дальнейшее его поведение в эмиграции сделало его в глазах республиканцев национальным героем. Шаррас был убежденным противником Наполеона III, но его радикальность не следует преувеличивать. Этцель хорошо знал Шарраса лично и симпатизировал ему также как земляку-эльзасцу. Именно по совету Этцеля художник Риу придал капитану Немо черты портретного сходства с Шаррасом.


[Закрыть], но что сам писатель подумал об этом уже после того, как написал книгу. Физический облик Немо – это действительно Шаррас. Есть сходство и в их психике: оба полны энергии, порою доходящей до ярости. Оба патриоты, воодушевленные передовыми идеями, страстно любящие свободу и восстающие против несправедливости.

Полковник Шаррас родился в 1810 году в Пфальцбурге. В 1848 году он был депутатом Учредительного собрания и военным министром. Этот непримиримый эльзасец был в 1852 году изгнан правительством президента-принца. Гордый, надменный, он отказался воспользоваться амнистией и заявил, что вернется во Францию лишь тогда, когда там восторжествует свобода. Умер он в начале 1865 года. До конца непримиримый, он потребовал, чтобы его похоронили в Базеле, не желая, чтобы останки его покоились во Франции, пока там царствует Наполеон III.

Поэтому нетрудно найти аналогию между характерами Шарраса и Немо. Разумеется, есть и существенное различие, но весьма вероятно, что, очутившись в тех же условиях, что и Немо, Шаррас и повел бы себя так же, как он. Не будем сомневаться в том, что капитан «Наутилуса» выражает взгляды автора, с которым они очень близки.

23. «ВОКРУГ ЛУНЫ»

Жюль Верн превращает свой снаряд в спутник Луны, но Барбикен, как и астронавты «Аполло-XIII», сумеет возвратиться на Землю.

Этцель как-то упрекнул Жюля Верна за то, что тот пишет три книги одновременно. Писатель стал возражать. Но упрек не был лишен основания. Нет! Он не пишет трех книг одновременно, но ему случалось задумывать в одно и то же время несколько книг. Здесь крылась опасность, против которой его надо было предостеречь. Одна мысль порождает другую. Пущенная в ход на потребу читателя, она, словно бумеранг, возвращается в мозг автора, который в пылу творчества обретает в ней новую пищу. Если он поддастся увлечению, может произойти путаница. Похоже, что Жюль Верн не останавливался перед тем, чтобы на время оставить текущую работу и заняться развитием внезапно соблазнившей его повой мысли. Мы уже видели, как, занимаясь «Гаттерасом», произведением, требовавшим времени, он вдруг увлекся поэтической стороной гипотезы, выдвинутой доктором Клоубонни, притом настолько, что бросил своего героя на полюсе холода и в один присест написал путешествие Акселя к центру Земли. Тем временем некое актуальное событие, происшедшее в конце Гражданской войны в США, подсказало ему тему «С Земли на Луну». Однако, закрыв эти скобки, он снова принялся за «Гаттераса» и закончил его с тем же увлечением, с каким начал. Герои, оставленные им как бы в летаргическом сне очнулись, полные жизни, после этой паузы, позволившей подсознанию автора объединить еще рассеянные элементы замысла. «Таинственный остров» долго оставался в зачаточном состоянии, в то время как подводное путешествие не продвигалось вперед, а «Дети капитана Гранта» редактировались. Однако эти скачки мысли в постоянно кипящем мозге не вызывали никакой путаницы, и каждое произведение сохраняло свое единство и жило своей особой жизнью.

Можно задать вопрос, как мог он задуматься над возвращением своих «трех авантюристов», которые пять лет назад были запущены по направлению к Луне. Правда, он дал себе зарок вернуть их на Землю, но как не удивляться тому, что он «заперся в своем снаряде», будучи в то же время поглощенным еще не законченным подводным путешествием? Не фраза ли из IX главы второго тома «Двадцати тысяч лье под водой» вновь вернула его к мысли о своем плане насчет возвращения с Луны? Когда Немо ступал по затопленной почве Атлантиды и раздумывал об исчезнувших поколениях людей, мысленно расспрашивая их о тайне судеб человеческих, «…Луна проглянула сквозь водную толщу и бросила свои бледные лучи на потонувший материк».

Вспомним, что роман «С Земли на Луну» заканчивается сообщением директора Кембриджской обсерватории о том, что снаряд колумбиады не достиг цели и движется теперь по эллиптической орбите вокруг Луны, став ее спутником. Поскольку данные о новом светиле еще не определены, астроном выдвигал две гипотезы: либо притяжение Луны в конце концов возобладает и путешественники достигнут цели, либо снаряд будет вращаться вокруг лунного диска до скончания веков. Во вступлении ко второму тому указывается, что сообщение было составлено слишком поспешно и что существует еще и третья гипотеза.

Мысль о превращении снаряда в лунный спутник возникла у писателя с самого начала, ибо рукопись первого тома озаглавлена «С Земли на Луну и вокруг Луны». Но вторая часть этого лунного путешествия некоторое время существовала лишь в стадии замысла. По-видимому, Жюль Верн приступил к его реализации лишь в 1868 году: в письме от 31 декабря 1868 года из Нанта говорится, что он работает над возвращением с Луны.

В феврале 1869 года он уже полностью закончил второй том «Луны» и «наполовину переписал второй том „Двадцати тысяч лье под водой"».

Надо признать, что авторские раздумья за время, протекшее между появлением первого и второго томов, не были бесполезными. Полет снаряда, выпущенного на Луну, натолкнулся на непреодолимые трудности. Они отмечены самим автором, и лишь его юмор их так или иначе замаскировал. Жюль Верн тотчас же понял – и это немалая заслуга, – что, если его герои попадут на Луну, возвратиться оттуда они уже не смогут. Даже если бы снаряд заменен был ракетой, возвращение все равно было бы неосуществимым. И действительно, груз горючей смеси, необходимой для того, чтобы затормозить спуск, а затем преодолеть силу лунного притяжения и оторваться от Луны, оказался бы чрезмерным; при отсутствии атомного двигателя, предприятие по возвращению на Землю можно было бы планировать только за счет гравитации. Межпланетный корабль, превратившийся в лунный спутник и движущийся по эллиптической орбите, в течение половины времени обращения испытывает влияние лунного притяжения. Когда во время этого обращения он приближается к зоне притяжения земного, достаточно будет силы, не столь уж значительной, чтобы его траектория изменилась и он устремился к Земле.

Можно ответить на это, что нашим современным космонавтам удалось и спуститься на поверхность Луны, и оторваться от нее. Но они достигли этого лишь благодаря капсуле Лема, более легкой, чем ракета, от которой она отделилась, благодаря чему она смогла использовать меньшую порцию горючего и для торможения при спуске, и для последующего отрыва от лунной поверхности и возвращения на орбиту. Не располагая этой капсулой и не имея возможности маневрировать, Барбикен для возвращения на нашу планету мог прибегнуть лишь к одному способу: постараться изменить траекторию с помощью подсобных ракет. По правде говоря, не Барбикен, упорно стремившийся попасть на Луну, совершил этот подвиг, а сам романист, достаточно хорошо знакомый со всеми возможностями небесной механики, чтобы вообразить себе технику возвращения на Землю.

Когда в 1868 году он задумал продолжение – вышедшее в 1870 году – рискованного путешествия Барбикена, Мишеля Ардана и Николя, превратившихся в спутники Луны, он сообщил о своем замысле Бертрану, непременному секретарю Академии паук, усмотревшему в этом замысле «лишь материал для легковесной книжонки». Но если бы он «подумал с недельку», пишет Жюль Верн, которого воображение преобразило в астронавта, «он пришел бы к другому мнению». «Я живу в своем снаряде», – пишет он другу-издателю. За время этого существования в космосе он сталкивается с трудными проблемами, которые приходится разрешать, и он разрешил их: представленный на суд Бертрана замысел писателя получает одобрение великого математика.

Так как первоначальная траектория была нарушена и снаряд обращается вокруг Луны, необходимо внести исправления, чтобы он не затерялся в солнечной системе. Первая коррекция обеспечивается появлением небесного тела в то время, когда снаряд находится на невидимой стороне Луны. Вторая совершится в момент, когда на снаряд снова окажет свое влияние притяжение Земли. Барбикен пустит в ход вспомогательные ракеты. Те же коррекции были, несомненно, сделаны нашими современными астронавтами, и тоже с помощью вспомогательных ракет.

«Здесь не может быть речи о простых совпадениях», – пишет астронавт Фрэнк Борман[70]  [70] Борман, Фрэнк – американский астронавт; в 1973 г. во главе экипажа из трех человек, в ракетном корабле «Аполло-XIII», обогнул Луну и приводнился в Тихом океане в 4-х километрах от той точки, куда упал воображаемый снаряд Барбикена. Позже встретился в Париже с Жаном Жюль-Верном и получил от него в качестве сувенира 1-е издание «С Земли на Луну» и «Вокруг Луны».


[Закрыть], чей космический корабль, пущенный из Флориды, так же как и снаряд Барбикена, такого же веса и высоты, упал в Тихий океан в месте, на четыре километра отстоящем от пункта, указанного в романе. Фрэнк Борман сообщил мне, кроме того, что его жена, прочитав «С Земли на Луну», была крайне встревожена грозившей ему судьбой и что он принужден был посоветовать ей прочесть «Вокруг Луны», чтобы ее успокоить!

В примечательном вступлении к изданию «Ранконтр» Шарль-Ноэль Мартен[71]  [71] Мартен, Шарль-Ноэль – автор сопроводительных статей к романам Жюля Верна, выпускаемым издательством «Ранконтр» в Лозанне (1960-1970), и книги «Жюль Верн, его жизнь и творчество» (1971).


[Закрыть], отдавая дань писателю, подчеркивает:

«Только он, и он один, имел смелость и необыкновенную интуицию, позволившие ему представить себе возможность послать на Луну снаряд так же, как и вообразить еще более удивительный факт превращения снаряда в спутник Луны (о чем было упомянуто Ньютоном в его «Началах» в 1687 году), к которому он не раз возвращается в своем творчестве. Снаряд обращается вокруг Луны после того, как он встретил вторую Луну Земли[72]  [72] Для мотивировки возможности возвращения снаряда, ставшего сателлитом Луны, Жюль Верн воспользовался гипотезой французского астронома М. Пти о наличии у Земли второго спутника, который будто бы обращается за 3 ч 20 м. Встреча снаряда Барбикена с этим вторым спутником, едва не приведшая к столкновению, как известно, оказалась спасительной для пассажиров «вагона-снаряда».


[Закрыть], а труп собаки вращается, как спутник, вокруг снаряда).

Рассуждение это тем более существенно, что романисту неизвестно было о замечании Ньютона. «Почему же Бертран, которому мы рассказывали нашу историю, не сказал нам, что Ньютону пришла в голову мысль о посылке снаряда на Луну?» – пишет он Этцелю.

Произведение это весьма характерно. Юморист превращается в поэта, обращающегося к науке для обоснования своей мечты и для того, чтобы поднять ее до высокого уровня научно-технического проекта, которому суждено будет осуществиться. До какой же степени верно, что глубочайшим побудителем научного поиска является поэтическое чувство!

Госпожа Вьерн отметила, что две эти книги о путешествии к Луне представляют несомненный интерес и с чисто литературной точки зрения, приведя в своей статье цитаты, свидетельствующие об их поэтическом значении[73]  [73] «Бюллетень Жюль-верновского общества», новая серия, № 15, 1970.


[Закрыть].

Жюль Верн полагался на Гарсе, который должен был тщательно проверить точность его допущений.

«Как только в руках у меня будут корректуры первой части «Луны», я дам их прочесть моему математику, весьма компетентному космографу. Лишь тогда я буду уверен, что не допустил несуразность. Чем больше я читаю и правлю, тем лучше мне все это кажется, и я очень надеюсь, что читатели, несмотря на странность и смелость некоторых положений, допустят возможность приключений наших трех героев и вполне переварят их».

Впрочем, никаких иллюзий насчет участи этого произведения он себе не строит:

«Я разделяю все Ваши взгляды на «Луну», я чувствовал это, когда писал книгу. На нее можно смотреть как на своего рода фокус, но для фельетона она не годится. Поэтому что касается меня, то я охотно отказался бы от чести печататься в «Деба», если бы Вы со своей стороны отказались от прибыли… Если Вы сразу же отдадите ее в набор, меня это очень устроит, так как я дам читать корректуру моему ученому кузену, а это будет гораздо лучше».

Следовательно, он отнюдь не легкомысленно вообразил себе события, которые в конце концов осуществились на деле: воображение его опиралось на математику и законы небесной механики. Если бы дело обстояло иначе, Борман не написал бы, что здесь нет никаких случайных совпадений и что Жюль Верн может рассматриваться как один из пионеров путешествия в космос.

Издателю, у которого уже были неприятности с епархией, находившей его предприятие чрезмерно мирским, и который поэтому несколько беспокоился насчет того, что могут подумать духовные власти о человеческих подвигах, опирающихся на одну только пауку, романист ответил, что, насколько ему помнится, «где-то в романе верующий Барбикен говорит: „Некий бог хранит нас"»…

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ

24. ВОЙНА

Вo время войны 1870 года Жюль Верн состоит в Национальной гвардии в Кротуа. Онорина же продолжает жить в Амьене. Он пишет «Крушение „Ченслера"».

Кротуа находится лишь в семидесяти километрах от Амьена. Онорина, естественно, любит бывать в этом городе, где живет ее семья. Муж совершенно согласен с ней, что зимой в Кротуа довольно уныло и что из Амьена ему легче ездить в Париж, где он часто живет довольно подолгу. Поэтому он снял небольшую квартирку в Амьене, на бульваре Гианкур. Через несколько лет он переселится в Амьен, на бульвар Лонгвиль, 44.

Тем не менее Кротуа из-за этого отнюдь не покинут, Жюль Верн сохраняет там свой дом и живет в течение многих лет с весны до осени. Они зимуют в Амьене главным образом потому, что «Сен-Мишель I» в это время без оснастки и не выходит в море.

Год 1869 закончился для Жюля Верна блестящим успехом. «Журнал воспитания» напечатал наконец «Двадцать тысяч лье под водой», но автор был очень огорчен тем, что в журнале его вещь «раздроблена на мелкие части», поскольку она много от этого теряет. К счастью, отдельной книгой роман должен выйти в конце года. Одновременно «Журналь де Деба» напечатал «Вокруг Луны».

Писатель уже забыл два произведения, над которыми работал с такой страстностью. Он с увлечением пишет «Историю великих путешествий и великих путешественников», «убивая себя» на этой работе, и, вероятно, для того чтобы рассеяться, подумывает о своем «Робинзоне», который «идет хорошо и писать которого занятно».

Всеобщая история великих путешествий составит «3-4 тома, которые дополнят библиотеку воспитания на улице Жакоб[74]  [74] Параллельно с журналом Этцель издавал для юношества одноименную «Библиотеку воспитания и развлечения».


[Закрыть]», что касается «Робинзона», он надеется выслать издателю первую часть, в мае 1870 года.

«Я целиком погрузился в Робинзона. Нашел изумительные вещи! Работаю вовсю и не могу думать ни о чем другом, за исключением Парижа, куда приезжаю всегда furens amore[75]  [75] Пылая любовью (лат.).


[Закрыть], возвращаюсь в том же состоянии». Это письмо действительно послано из Парижа, где писатель провел несколько дней, намереваясь возвратиться туда еще на две недели в конце месяца. Судя по контексту, письмо это следует отнести к началу 1870 года: он отмечает температуру 8° ниже нуля и говорит, что в Париже не совсем спокойно.

«Furens amore!» Это латинское выражение способно вызвать у нас улыбку, по если подумать, то в смысле, который ему придавал Гораций, оно лишь соответствует французскому «plein d'ardeur» – «полный пыла!».

Если Париж неизменно влечет к себе Жюля Верна и если он приезжает туда «furens amore», то, находясь там, он также «furens amore» мечтает только о своем рабочем кабинете в Амьене или в Кротуа, чтобы жить там жизнью героев, о которых он в данное время пишет.

В письме из Кротуа – по-видимому, от мая 1870 года – сообщается о посылке корректур «Плавающего города» и последних страниц «Вокруг Луны», печатавшихся фельетоном в «Деба». В нем же раскрываются и политические воззрения Жюля Верна:

«Депеша извещает о пяти миллионах голосов «за» и одном миллионе «против», и должны поступить еще сведения о 116 округах. Он[76]  [76] Наполеон III.


[Закрыть] получит огромное большинство, здесь, в Кротуа, 285 – «за», 10-«против», 5 воздержавшихся. Что бы им там ни говорили, все они голосовали против Республики, миленький народец!»[77]  [77] Двоюродный брат Наполеона III Пьер Бонапарт, грубо оскорблявший в печати деятелей республиканской оппозиции и редакторов прогрессивных газет, был вызван на дуэль Паскалем Груссе. 10 января 1870 г. Груссе послал к нему на дом своего секунданта, молодого журналиста Виктора Нуара, которого П. Бонапарт убил выстрелом из револьвера. Это вызвало народные волнения и мощную манифестацию в день похорон В. Нуара. Плебисцит 10 мая 1870 г. был для Наполеона III вынужденной мерой и проходил в обстановке полицейского произвола. Вместе с тем плебисцит показал живучесть бонапартистских иллюзий, которые были окончательно развеяны последующими событиями, приведшими к падению Второй империи.


[Закрыть]

Действительно, плебисцит 10 мая 1870 года дал семь миллионов голосов «за» и полтора миллиона – «против» при голосовании за реформы и власть императора, оказавшегося четыре месяца спустя низложенным! Что касается Жюля Верна, то он был непоколебимым.

Империя казалась еще очень сильной, несмотря на демонстрации, имевшие место на погребении Виктора Нуара, которого убил выстрелом из пистолета Пьер Бонапарт. Однако политика Эмиля Оливье[78]  [78] Оливье, Эмиль (1825-1913) – французский политический деятель, умеренный республиканец; с 1864 г. сблизился с Наполеоном III и, когда его трон пошатнулся, образовал в 1870 г. первое парламентское министерство Империи.


[Закрыть], ставшего сторонником Империи, была не по вкусу отшельнику из Кротуа. Опасение перед возможностью войны проявляется у него впервые тогда, когда он убеждает Этцеля поехать лечиться в Швейцарию: «Здесь все как будто полагают, что будет война с Пруссией. Я лично не могу этому поверить, не верю ни одному слову. А Вы?» Он не хочет верить в вооруженный конфликт, так как войны представляются ему нелепостью. Одному воинственно настроенному жителю Нанта он отвечает так: «У меня никогда не было особого желания поколотить пруссаков, а еще меньше – быть ими поколоченным, что – увы! – очень может случиться».

В этом проявляется дальновидность, которой отнюдь не обладало большинство французов, недооценивавших силу Пруссии и не понимавших, что ее поддерживает вся Германия.

Ранней весной он возвратился в Кротуа уже на все лето: «Здесь все идет отлично! Ах, друг мой, бушлат, башмаки на деревянной подошве, морской воздух, корабль, Кротуа! Вот где мое здоровье! То, от чего я простужался в Париже, здесь меня излечивает от простуды».

В совершенно неожиданном постскриптуме он просит друга написать ему, будто необходимо его присутствие в конце месяца в Париже из-за корректур «Плавающего города». Невольно задаешь вопрос, что же пришло ему в голову? На самом деле у него возник проект, не лишенный фантазии, но вскрывающий неустойчивость его настроений:

«Вы пишете, что приедете в Кротуа, возвращаясь из Брюсселя: отлично! Но не забывайте, что к 25 числу (вероятно, июля месяца) я намерен предпринять длинное путешествие в Париж на «Сен-Мишеле I». В своем последнем письме я даже просил Вас написать мне, что мое присутствие в Париже необходимо для согласования иллюстраций к «Плавающему городу». Итак, торопите меня».

Подняться вверх по Сене на «Сен-Мишеле I»! Странная идея! Онорина не одобряет этой поездки, считая ее экстравагантной выдумкой. Она пишет об этом своей тетке Амели де Провен: «Жюль только что приехал и уже намеревается оставить меня! Вбил себе в голову мысль отправиться в Париж на «Сен-Мишеле». При такой засухе он обязательно сядет на песчаную мель. Ну и пускай! Так ему и надо. Такой непоседа!»

По возвращении в Кротуа он пишет 20 августа отцу: «Вот я и возвратился из длинного путешествия в Париж, которое прошло довольно легко. В течение десяти дней «Сен-Мишель» стоял у Моста искусств и имел честь вызывать немалые скопления публики. На обратном пути у нас было множество происшествий, и, если бы кораблик задержался еще хоть на день, не знаю, когда бы удалось ему подойти к своему постоянному причалу, так как в Сене совершенно нет воды».

Мы можем добавить, что он вовремя добрался до Кротуа: война была объявлена 19 июля. В августе прусские войска уже проникли во Францию, а затем вскоре последовали поражения при Бори, Резонвилле, Гебвиллере и Сен-Прива.

Домой он возвратился 13 августа, о чем свидетельствует датированное этим числом письмо к Этцелю, в котором он благодарит его за приятный сюрприз, ожидавший его по возвращении: известие о декрете, награждавшем его орденом Почетного легиона[79]  [79] Кажется, это последний декрет, подписанный императрицей-регентшей. По иронии судьбы, этот противник монархии наградой своей обязан был умирающей империи. – Прим. автора


[Закрыть].

«Вы пишете, что рады были хоть что-то для меня сделать в данном случае. Считайте, что Вы сделали все, абсолютно все, и что только Вам я этим обязан»… Несколько дней спустя он добавляет: «Жду все время известий из Нанта и после этого поеду. Может быть, теперь я решу ускорить это путешествие и предприму его сейчас, не откладывая до зимы. Мы очень обеспокоены тем, что происходит в Париже… Здесь распространился слух, что там воздвигают баррикады. Несомненный факт, что из французских городов вызывают в Париж всех пожарных-добровольцев. Несмотря ни на что, я верю в победу французов на равнинах Шампани, во второе Вальми[80]  [80] В битве у Вальми 20 сентября 1792 г. французская революционная армия одержала победу над австро-прусскими войсками и вынудила отступить интервентов.


[Закрыть]».

Нервное состояние мужа тревожит Онорину, и она сама берется за перо, чтобы написать Этцелю и поблагодарить за его письмо Жюлю. При этом она делает довольно грустные признания:

«Сегодня утром Ваше милое письмо осчастливило нас, и, может быть, оно вернет радость в наш дом, ведь Вам хорошо известно, что Жюль вот уже несколько месяцев загрустил и все хандрит. Устает ли он от работы? Или она ему труднее дается? Одним словом, он как-то приуныл. И при этом изливает на меня всю досаду, которую вызывает в нем эта хандра. Я замечаю, что он с трудом садится за работу: сел – и тотчас же снова встает, жалуется на все это и винит меня. Что мне делать? Что говорить? Я плачу и прихожу в отчаянье. Когда ему докучает и его утомляет семейная жизнь, он садится на свой корабль, уезжает, и большей частью я даже не знаю куда. Вы вот изо всех сил стараетесь сделать его хорошим писателем. Как Вы думаете, неужели нужно оставить надежду сделать из него приличного мужа? Простите меня за это откровенничанье. Начав писать, я сперва хотела только поблагодарить Вас, но огромная радость, которую Вы нам доставили, побуждает к признаниям…»

Издатель тотчас же ответил на благодарственное письмо своего автора:

«Крестик свой Вы заслужили, каковы бы ни были политические обстоятельства момента… Я рад, что Вы получили его и что я имел к этому некоторое отношение. Напишите же пару слов Вейсу, он вел себя молодцом. Литератор в данном случае дает орден литератору…»

Известие о здоровье отца, которое получает Жюль Верн, крайне тревожно, и, как он сам предполагал, ему приходится поторопиться с поездкой в Нант.

«Приезд мой, – пишет он, – доставил отцу большую радость… Бедняга, я нашел его очень изменившимся, очень постаревшим физически, но с живым по-прежнему умом и сознанием. Семья, где прежде все были такими веселыми, опечалена, да и обстановка, по правде сказать, безрадостная: кое-кто из близких погиб на войне в тех частях, которые больше всего участвовали в активных действиях, или же от них нет никаких известий. Все здесь до крайности восстановлены против императора. Никому и в голову не приходит, что он мог бы вернуться в Париж, безразлично – победителем или побежденным. Ополченцы наши здесь весьма задиристы, только и думают, как бы «дать в морду» офицеру, и их организация проходит с большим трудом. Между тем похоже на то, что новости стали получше. Если пруссаки и окажутся под Парижем, то их будет немного, и мне кажется, что осады вам опасаться нечего. Их выдвинувшиеся вперед части, по-видимому, остановились».

Однако события развертываются очень быстро. Седанская капитуляция 2 сентября, о которой стало известно 4-го, привела к падению Империи. Жюль Верн все еще в Нанте, откуда он пишет Этцелю:

«Что же теперь будет с Вами?… Нашествие продолжается. Пруссаки идут на Париж. Что предпримет Республика? Здесь, как и везде, к новому правительству относятся с большим одобрением. Но один вопрос является важнейшим: есть ли у нас оружие? Все дело в этом, и, к сожалению, кажется, что оружия совершенно нет».

С трудом удается ему вернуться в Кротуа: через Париж ехать нельзя, приходится его объезжать. Дойдет ли до Этцеля письмо, отправленное 21 сентября? Сомнительно, так как дорога на Мане будет вот-вот перерезана. Жюль Верн хочет, чтобы Этцель-сын знал, что у него нет более искреннего, верного, преданного друга и, «что бы ни случилось, ничто их не разлучит. Однако нынешнее ужасное положение слишком напряженно, чтобы все это могло долго продолжаться. Если Париж окажет сопротивление, пруссаки сами вынуждены будут просить мира, так как зима обернется против них. К тому же они не могут обстреливать Париж, не взяв хотя бы одного форта, а говорят, что форты эти неприступны. Нет! Если не будет измены изнутри, они не возьмут Парижа. Провинция готова защищаться изо всех сил. Но нам необходимо оружие, оружие! А здесь его совершенно нет. В Нанте на каждую роту в 400 человек имеется только пятнадцать ударных ружей. Всюду организуется национальная гвардия. Но, повторяю, оружия всюду не хватает».

Жюль Верн опасается также, что прервано будет сообщение с Амьеном. Он лично состоит в Национальной гвардии Кротуа. Онорина с детьми в Амьене с сентября 1870 года: там, в большом городе, они меньше подвергаются опасности. «Пруссаки усвоили весьма отвратительную привычку жечь и грабить деревни, и лучше, чтобы женщины были подальше», – пишет он отцу.

Все же ему удается повидаться с Онориной в оккупированном городе и провести три дня среди пруссаков.

«В нашем доме их четверо, – пишет он отцу, – домом они очень довольны, чему легко поверить! У себя они так не питаются. Им дают много риса, чтобы их крепило, так удобнее. Это тихие, кроткие парни из 65-го линейного полка. Впрочем, Онорина, весьма смыслящая в подобных делах, все отлично организовала. Я возвратился в Кротуа, это мое законное местопребывание, и я должен постоянно находиться там… Париж – герой, но выстоит ли он до наступления голода?… Мы очень мало знаем о Париже и о Луарской армии, которая, несомненно, отступила очень далеко. Есть ли у Вас лично какая-нибудь надежда?»

Ему удалось 3 января 1871 года отправить Этцелю письмо, однако – открытое. В нем он признается, что от оккупации они не слишком страдали.

Правительство национальной обороны издало декрет о массовой мобилизации всех мужчин от двадцати до сорока лет. Если это распространится и на мужчин до сорока пяти, Жюлю тоже надо будет идти, и он уже заранее приобрел шасно[81]  [81] Тип винтовки. – Прим. автора


[Закрыть]. «Но, – добавляет он, – законен ли этот декрет и в какой мере ему будут подчиняться? Если Учредительное собрание одобрит эти декреты, тогда спорить не о чем. Поэтому, на мой взгляд, сделали большую ошибку: надо было с самого начала собрать где-нибудь Учредительное собрание».

Мысль эта была правильной, ибо Бисмарк желал договариваться только с законным правительством, и отчасти поэтому закончилась неудачей встреча, которую имели с ним Жюль Фавр[82]  [82] Фавр, Жюль (1809-1880) – французский адвокат и политический деятель. По его предложению Вторая империя была официально низложена (4 сентября 1870 г.) и образовано правительство национальной обороны, в состав которого и вошел Фавр.


[Закрыть] и Ферриер 15 сентября 1870 года. Далее в письме он пишет:

«Теперь я верю, что скоро будет заключен мир, и мне кажется, что все в этом заинтересованы.

Сейчас, в момент, когда я пишу, перемирие, наверно, уже подписано. Я твердо в это верю, и если мы отделаемся только двумя миллиардами контрибуции и разоружением крепостей в Эльзасе и Лотарингии, то это будет не так уж плохо…»

Обмен ратифицированными грамотами мирного договора состоялся 21 мая 1871 года, в день, когда Версальская армия вступила в Париж. Жизнь в столице медленно и с трудом входила в свое русло. Жюль Верн возвратился туда в первый раз в июне вместе с братом и сообщил об этом Этцелю: он посетил «эти жалкие развалины… Вашей улице Жакоб, кажется, повезло, она отделалась несколькими царапинами. Но там же по соседству улица Лилль, какой разгром! Это просто ужасно!»

Он беспокоится о будущем, начинает блуждать около Биржи, не зная, сможет ли «заняться литературным трудом в такие времена».

15 февраля 1871 года Жюль Верн написал «своему дражайшему Этцелю», извещая его о своей деятельности:

«Да, я основательно поработал. Да, у меня на это хватило сил. К тому же я жил здесь один. Приеду к Вам с двумя законченными томами. Но я не продолжал Робинзона, о нем нам с Вамп надо будет еще поговорить. Вы знаете, что я держусь за свои мысли с упрямством бретонца. Да, Париж оказался Робинзоном в грандиозном масштабе. Но это дело третьего тома, а не первого. Когда задуманы три тома, приходится экономно расходовать эффектные ситуации и задумываться над кульминацией, – иначе погибнешь.

Итак, я привезу Вам том, полный ужасающего реализма. Заглавие – «Крушение „Ченслера”». Думаю, что и на плоту «Медузы» не творилось таких ужасов[83]  [83] Картина французского живописца-романтика Теодора Жерико (1791 – 1824) «Плот „Медузы”», изображающая потерпевших крушение, отчасти повлияла на замысел романа Жюля Верна «Крушение „Ченслера”».


[Закрыть]. А главное, надеюсь, что все это будет выглядеть правдиво, если я не самообольщаюсь.

Вторая книга пока не имеет заглавия, разве что «Приключение полудюжины ученых в Южной Африке». Речь идет о некоей ученой комиссии из англичан и русских, направляющихся туда измерять дугу меридиана. Это научно, да не слишком… Вдохновили меня на это дело труды Араго[84]  [84] Речь идет о старшем из трех братьев, выдающемся ученом Доминике-Франсуа Араго (1786-1853), который после окончания парижской Политехнической школы занимался измерениями дуги меридиана. Роман Жюля Верна получил название «Приключения трех русских и трех англичан в Южной Африке». В нем отразились, по-видимому, и некоторые факты из биографии Д.-Ф. Араго.


[Закрыть].

Наконец, приступаю сейчас к новой вещи – «В стране мехов». Мне кажется, что мы в провинции были лучше осведомлены о положении в Париже, чем Вы до последнего времени о провинции. Парижу не помогли, да и не могли бы помочь отдельные воинские части (какой я стратег!). Париж неизбежно должен был пасть. Вы не знаете провинции, особенно провинции, захваченной неприятелем. Итак, что же произошло? После Седана у нас могла бы быть только откровенно республиканская палата. А теперь, несмотря на все наши усилия, она будет таковой лишь наполовину».

Здесь можно явственно увидеть, о чем пеклись оба друга: о республиканской форме правления. Провозглашение Коммуны их возмутило не столько из-за доктрин, которые она пыталась проводить в жизнь, сколько из-за того, что она подвергла опасности Республику.

Окружение Этцеля, каким бы сторонником порядка он ни был, оставалось в общем достаточно эклектичным. Издатель никогда не опасался принимать авторов из революционной среды. Он поддерживал Прудона. Если он и не сочувствовал Коммуне, то, во всяком случае, много сделал для таких коммунаров, как Груссе и Реклю. Жюль Верн, как известно, подружился с Груссе и восхищался Реклю.