355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Жан-Пьер Милованофф » Орелин » Текст книги (страница 7)
Орелин
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 11:15

Текст книги "Орелин"


Автор книги: Жан-Пьер Милованофф



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

В Копенгагене я ходил к проституткам на Истедгад, обычно выбирая молодых женщин со светлыми волосами, которые издали напоминали Орелин. Эти пресные встречи при свете неоновой лампы представляли собой смесь коммерции, гигиены и деловитости. Если добавить к этому мое незнание языка, то становится понятной приходившая затем животная тоска. Здесь же ничего похожего! Я был влюблен, влюблен до безумия! Наши губы, руки, взгляды, казалось, не могли расстаться друг с другом. Я держал в объятиях плоть мира, крепко впившись в нее всеми своими девятью пальцами.

Наконец поздно ночью, исчерпав силы, я с облегченным сердцем заснул на плече у Орелин. Это был мой первый счастливый сон за пятнадцать лет. Прекращение огня в разгар войны. Рождественское перемирие. Аллилуйя!

Незадолго до рассвета мне приснился «Country Club». Во сне была ночь. Звездная летняя ночь. В траве стрекотали сверчки, на улице распевала молодежь, а соседский петух, обманутый луной, оглашал окрестности несвоевременным кукареканьем. Как в старые времена, мы собрались на террасе, освещенной рядом фонариков. Мать в черной косынке, закрывавшей седые волосы, решала кроссворд. Она никак не могла отгадать слово из шести букв, синоним неблагодарного сына. «Начинается на М, вторая буква А, предпоследняя И». Я один знал ответ, но решил, что лучше промолчать. «Почему, – думал я, – вместо того чтобы заполнять клеточки и придираться ко мне, мать не стряхнет снег со своих волос? Орелин бы на ее месте так и сделала». Жозеф в шапочке для купанья пожал плечами и с воинственным видом заявил, что сейчас проведет поверку, чтобы выяснить, кто отсутствует. Но Зита высказалась против такого метода наведения дисциплины. В этот момент в гостиной кто-то заиграл на рояле «Child of Disordered Brain», шедевр Эрла Хайнца. На этот раз запротестовал я:

– Кто это играет на моем инструменте, да к тому же лучше меня?

– Готов поспорить, что вы уже отчаялись меня увидеть, – сказал отец, появляясь на террасе и держа в каждой руке по чемоданчику с проигрывателем.

– Где ты пропадал? – спросила мать. – Ведь ты же умер пять лет назад?

– У каждого свои маленькие секреты. И я здесь не один такой скрытный. Вы знаете новость? В следующую субботу Максим женится на Орелин!

– Но он не имеет права! – завопил Жозеф. – Это я на ней женюсь! Мы уже купили кольца на Вандомской площади, а вот два билета в свадебное путешествие!

– Здорово сработано, – ехидно сказала Зита, на этот раз вставшая на мою сторону.

– Нашла! Я нашла слово из шести букв! – воскликнула мать. – МАГНИТ!

– Но оно не соответствует определению, – возразил Жозеф.

– Как раз это и доказывает, что Максима нельзя назвать неблагодарным сыном.

Был у меня в ту ночь еще один сон, – а может, это был все тот же, только продолжившийся в другом месте. Я сидел за белым роялем на сцене итальянского театра. Ложи и балконы в стиле рококо. Кресла малинового бархата. Многочисленная публика в смокингах и вечерних платьях. Я уже было собрался начинать, когда вдруг увидел, как Орелин подает отчаянные знаки из-за кулис. Что случилось? Неужели она не успела застегнуть свое шелковое платье с оборкой от колен? Нет, дело не в этом. Кажется, не с ней, а со мной что-то не так. Я огляделся, пытаясь понять, в чем дело, и увидел, что моя одежда сложена под роялем, а сам я сижу на кожаном табурете абсолютно голый…

Когда около полудня я открыл глаза, то сразу же, еще не совсем придя в себя от обычного после пробуждения оцепенения, протянул руку и коснулся светлых волос Орелин. Она могла тихо встать и уйти, оставив на прощанье записку в моем блокноте. Но нет. Слава богу! Она здесь, никуда не делась, никуда не ушла, лежит неподвижно рядом со мной, погруженная в глубокий сон. Лицо спрятала под подушкой, пытаясь защититься от яркого света, проникающего в окно без занавесок. Легким pianissimo я дотронулся кончиками пальцев до ее затылка, стараясь удержаться от искушающего forte, которое разбудило бы ее и лишило бы меня счастья в одиночестве мечтать о нашем будущем.

В моем воображении все теперь представлялось мне ясным. Во мне Орелин нашла идеального аккомпаниатора. Я буду сочинять музыку к ее песням и помогать ей шлифовать исполнение. У меня есть один знакомый, русский по происхождению, живущий недалеко от Авиньона, с которым можно договориться о сочинении текстов. Еще нам будет нужен сценограф и специалист по свету. Придется начинать с нуля. На все надо положить восемнадцать месяцев, может быть, даже больше.

Занятый этими размышлениями и проектами, которым не суждено было исполниться, я попытался приподнять одеяло и разглядеть спящую. Моим глазам представились очертания груди и колена. «Максим, – сказал я себе, – ты жил не напрасно, красота мира теперь принадлежит тебе, и все отныне пойдет по-другому, не так, как раньше». Мое движение разбудило Орелин, и она запротестовала.

Я встал и пошел в душ. Десять минут спустя, оставив на столе записку, сообщавшую, что я пошел за круассанами, я повязал шарф поверх воротника пальто и вышел из дома. Шляпу надевать не стал.

На смену ночному снегопаду пришла прекрасная солнечная погода. Воздух был свеж и прозрачен. Снег таял на крышах и тротуарах. На шоссе его почти не осталось, машины превратили его в грязное месиво, которое расползлось по всей дороге. Темные очки остались в машине, и теперь солнечный свет ел мне глаза. Я шел пошатываясь, но чувствовал себя легко, как никогда.

На автобусной остановке стояла молодая женщина. С неизведанной доселе непринужденностью и даже с некоторой солидностью я спросил у нее адрес ближайшей булочной и цветочного магазина.

– В конце бульвара есть торговый центр.

– Это далеко?

– Метров пятьсот. Идите прямо и как раз выйдете на него.

Я пошел в указанном направлении, напевая блюз, сочиненный сегодня ночью. На некоем подобии эстрады, сооруженном у входа в супермаркет, антилец с заплетенными в косички волосами играл на синтезаторе, а мужчина в цилиндре выкрикивал в микрофон текст рождественской рекламы: гусиный паштет, устрицы, шампанское, крепкие напитки, выпечка, украшения. Я слышал, как музыкант заиграл рэгги Боба Марли.

Как это часто бывает со мной в те дни, когда я накануне слишком мало спал, в моей голове стали проноситься причудливые образы. Я видел воинов в ледяных доспехах, сражающихся посреди горящего леса, баржу кроваво-красного цвета, глубоко осевшую в речной воде под грузом пуговиц и голов мертвецов, отца в черном костюме, несущего на плечах снеговика размером с автомобиль с дисками вместо глаз. Мысленно я представил себе, как Орелин выступает на сцене с песнями, которые мы будем репетировать вместе – долго, терпеливо, как настоящие профессионалы. Мне хотелось контролировать все: музыку, освещение, выбор костюмов, выбор текстов. Словом, все.

Я купил шесть круассанов с маслом, булочки с орехами, длинный батон белого хлеба, большой горшок акациевого меда и еще кое-какие сладости в шоколаде. Все это продавщица сложила в бумажный пакет и протянула мне с улыбкой, приберегаемой специально для таких любителей сладостей, как я. Чуть больше времени потребовалось, чтобы выбрать семь желтых роз, показавшихся мне самыми красивыми из всех, что были в магазине, благодаря своему бледному оттенку и тонким, шелковистым лепесткам.

Я думал обернуться быстро, но оказалось, что на все покупки ушло около часа. Вернувшись, я с сожалением увидел, что постель пуста, а Орелин собирается уходить.

– Мне надо ехать в «Руль», – сказала она, не глядя на меня. – Я опаздываю.

– Почему бы нам не позавтракать вместе? А после я отвезу тебя в город на машине.

– Ладно, давай, только быстро.

Я сложил свои покупки на стол и пошел на кухню готовить кофе. Орелин занялась цветами. Меня обеспокоил такой непредвиденный оборот событий – теперь день будет испорчен, а может, и вечер тоже. Интересно, все так и было задумано с самого начала или кто-то позвонил ей, пока меня не было? Мне показалось, что ситуация ускользает от меня и оборачивается не в мою пользу.

Мы устроились возле окна, лицом друг к другу. Я и теперь вижу эту картину: солнечные лучи сбоку, стол у окна, дымящийся в чашках кофе. Орелин разрезает круассан вдоль, намазывает ножом мед на одну половинку, как это делают англосаксы, затем складывает обе вместе и макает в кофе. Я смотрю, как солнечный свет играет у нее в волосах и на щеке. Мне хочется прикоснуться к ней, коснуться ее рук, груди, коленей, хочется снять с нее платье. Не расстегивать аккуратно пуговицу за пуговицей, а стащить прямо через голову, уложить ее на пол и целовать, как вчера ночью.

Она оборачивается и смотрит на цветы. Говорит, что не видела таких красивых с тех пор, как ей приносили их охапками после каждого концерта. Да, красные розы – это ее цвет, но самые любимые – желтые. Иногда гладиолусы и никогда гвоздики. Левой рукой я обхватываю ее запястье и поглаживаю кожу большим пальцем. Она не уклоняется, но на лице у нее по-прежнему серьезное выражение, которое не приглашает к продолжению. Я снова думаю о встрече, на которую она собирается. Наверняка, говорю я себе, наверняка она бы о ней даже и не вспомнила, если бы осталась в том неисчерпаемом и бесконечном времени, которое навсегда принадлежит нам, только нам, и больше никому.

Зазвонил телефон. Она подошла и низким голосом заговорила в трубку, повернувшись ко мне спиной:

– Да… да… хорошо, приеду попозже… нет проблем… ну да, конечно.

Я уже съел один круассан и принялся за второй.

– У нас еще целый час, чтобы поболтать.

Поболтать! Отвратительное слово. Но я промолчал: трудно что-либо возразить, если у тебя набит рот. Что самое мучительное, так это та нежность, с которой она говорила по телефону. Я-то в своем безумии вообразил, что некоторые интонации отныне принадлежат только мне.

– О чем ты думаешь, Максим?

– О тебе. О прошлой ночи.

Она отодвинула свой стул от стола и улыбнулась, глядя на меня сквозь растопыренные пальцы, как расшалившаяся девочка. Мы знакомы так давно, что она может позволить себе некоторые вещи. Я пытаюсь поймать ее взгляд за ладонями, пытаюсь найти в нем подтверждение тем словам, которые она шептала мне на ухо. Но она сдвигает пальцы, и теперь ее игра скрыта от меня. Если это игра. Я замечаю, что на руках у нее нет никаких украшений. Почему? Тут же, как идиот, я даю себе обещание подарить ей кольцо с рубином из моего следующего гонорара. Да, с рубином. Или с изумрудом? Из этой мысли рождается другая, еще более глупая: я должен жениться на ней.

– Максим, ты мне не сказал, как тебе понравился мой концерт? Знаешь, ведь вчера вечером был последний. Ну, скажи, как по-твоему, имею я право на шампанское?

– К сожалению, я пришел в самом конце.

– Ну и все-таки, какое у тебя впечатление?

Сегодня я знаю, что когда артист с обманчивой непринужденностью спрашивает ваше мнение о своей работе, следует ступать мягко, как кошка, втянув коготки. Все, чего от вас ожидают, – это полное и абсолютное одобрение. Сдержанная похвала или малейшая уклончивость подарит вам лишнего врага. (Примите это к сведению, дорогие друзья, если как-нибудь придете послушать меня в «Лесной уголок». И чтобы никаких жидких аплодисментов!) Но во времена моей молодости, как только речь заходила о музыке, я становился непримирим.

– Мне понравилась песня, которую я слышал. И твой голос в некоторые моменты. Все остальное надо переделать: постановку, освещение, декорации, костюм гитариста.

– Ты единственный, кто меня критикует. Всем остальным нравится, и они благодарны мне.

– Кто эти остальные? Те, что приходят посмотреть стриптиз?

Пожалуй, я выбрал не самый подходящий момент, чтобы ссориться с Орелин или обижать ее. Что за вздорная мысль – начинать сейчас эту дискуссию! Но мне не терпится доказать ей, что она идет по ложному пути, что она стоит большего, чем ее теперешние выступления. Мне так хочется быть ее наставником! И вот я уже пускаюсь в длинные рассуждения о том, что такая певица, как она, могла бы достичь большего, имей она чуть больше требовательности и вкуса. Я даю ей понять, что ее талант до сих пор не был по-настоящему использован и что ей просто необходим художественный руководитель. Все это время я не осмеливаюсь смотреть ей в глаза, ведь я лью воду на свою мельницу. Но то ли из снисходительности, то ли потому, что происходящее уже не имеет значения, Орелин слушает меня не перебивая. Она закуривает сигарету с фильтром и сидит, положив ногу на ногу. Беловатый дымок поднимается в солнечном луче. А я думаю об ее коленях. Но у меня хватает трезвости рассудка, чтобы понять, что на этот раз я вряд ли буду принят благосклонно.

Час истек. Мы выходим из квартиры. На лестнице, не обращая внимания на чувство обреченности, я все еще продолжаю разглагольствовать.

Из бардачка я достал темные очки и теперь еду против своего обыкновения быстро. На улицах оживленное движение. На повороте я пытаюсь обогнать мотоцикл с коляской, и только в самый последний момент мне удается избежать столкновения. Орелин видит, что я плохо веду машину, но не просит ехать помедленнее. Она молчит. Наверное, она думает о том мужчине с усами, который ждет ее в баре отеля. Впрочем, кто знает.

До самой Английской аллеи мы не произносим ни слова. И только там, возле моря и пальм, она нарушает молчание. Но я с трудом понимаю, что она говорит. Мне трудно сконцентрироваться. Я лишь замечаю, что говорит она тихо и спокойно, не повышая голоса, как разговаривают с возбужденным человеком, чтобы его успокоить. «Я была очень рада повидаться… Уверена, мы еще не раз встретимся… Мы занимаемся почти одним и тем же ремеслом…» Затем она упоминает какой-то давний долг, о котором не забудет никогда. Какой долг? Ничего не понимаю. Долг по отношению к твоему отцу, говорит она. Но при чем тут мой отец? Она объясняет. Это единственный человек, который ей помог и не пытался извлечь из этого выгоду. Она любила его больше, чем всех остальных мужчин. Меня сразу же пронзила мысль: так, значит, это моему отцу я обязан тем, что провел ночь с Орелин! Это ему она отдавалась, а не мне. Кто знает, в тот раз, когда она навестила его в больнице, не попросил ли он ее быть поприветливей со мной? «Не могла бы ты быть немного поприветливей с ним?» – должно быть, именно так он и сказал со своей обычной улыбкой в глубине глаз, против которой невозможно устоять. Она поняла, что означало «поприветливей», и просто-напросто уплатила свой долг посмертно, вот и все.

Такие мысли могут свести с ума, потому что они упрямы, навязчивы и никто не может вас от них освободить. Мне хотелось узнать побольше о том, что говорил ей отец, но мы уже приехали. Я остановил машину во втором ряду перед входом в «Руль». Здесь, это я знаю точно, история для меня заканчивается.

Прежде чем выйти, Орелин положила мне руку на плечо:

– Послушай, Максим, я вдруг подумала, что…

– ?

– Если ты хочешь переночевать у меня сегодня, я дам тебе ключ от квартиры. Когда будешь уходить, бросишь его в почтовый ящик.

– Спасибо, не стоит.

– Точно?

– Да.

Она наклонилась и быстро с благодарностью поцеловала меня. Я не стал дожидаться, пока она скроется за дверьми отеля, и сорвался с места. Уезжая из Ниццы, я направился в сторону Винтимильи. Поправляя зеркало заднего вида, я все повторял без конца: сегодня вечером я буду в Италии, вечером я буду в Италии…

По причинам, о которых я с позволения читателя умолчу, за двадцать дней я не написал ни строчки. Сейчас, перечитав последнюю страницу в тетради, что я обычно делаю, прежде чем продолжить записи, я не спешу вернуться к своей исповеди. Дело в том, что настоящее давит на меня. Оно навязывает мне свои обязанности, свое настроение и свою тиранию. В пятницу вечером, например, в «Лесном уголке» после исполнения пьесы в быстром темпе мне стало плохо, и меня на такси отвезли домой. В воскресенье заходил Жозеф и снова предостерег меня от недостойного (по его мнению) использования семейных тайн. Позавчера я провел вечер у Мореито в его загородном доме в Трамбле. Там я снова увидел флигель, в котором Орелин закончила свои дни. В довершение ко всему, сегодня около семи часов утра мне позвонила Зита и голосом таким торжествующим, что я уже было подумал, не собирается ли она опять объявить о счастливом событии, сообщила, что написала о нашей родственнице еще тридцать страниц, которые она перешлет мне завтра срочной почтой. Не слишком-то все это ободряюще!

По счастью, сегодня я ничем не занят и, глядя, как дождь набирает силу за окном, могу слушать последний альбом Кочаяна и разучивать новые танго. Они теперь снова в моде, и мне их часто заказывают. Только что, заваривая кофе, я вдруг понял, почему все медлю и не спешу подхватить нить моего повествования, если только это и в самом деле нить, а не беспорядочное переплетение разрозненных отрывков. Меня удерживает не меланхолия и уж конечно не сомнение. Даже если бы мне удалось сохранить только одну сторону медали, это все же было бы много лучше, чем монотонный шум ливня, барабанящего в оконное стекло. Нет, просто-напросто мне не хочется воскрешать в памяти те серые годы, когда все мои устремления – музыкальные, артистические или какие-либо еще – покинули меня. Я их так и называю – мои свинцовые годы.

Об этом периоде, который я бы не решился точно обозначить во времени, так как он не имеет четких границ, можно было бы сказать, что он напоминает путешествие через пустыню. Но есть вещи более изнурительные, чем путешествие через пустыню: это дни, в которых не видно горизонта, те дни, когда пустыня проходит сквозь нас, наполняет своей безжизненностью, просачивается в мозг и оттуда медленно стекает в сердце. Иногда в каком-нибудь отдаленном уголке этой Сахары нашей души вдруг поднимется ветер, закружится в вихре, и на этом месте появляется дюна. Мне кажется, что на гребне этой дюны я различаю силуэт Орелин, который так же, как и я, борется с ветром и пустыней. Кто из них победит? Выстоит ли она? Если при жизни я не смог ее удержать, то где мне найти ее теперь?

В тридцать лет я был намного беззаботнее и радикальнее, чем сейчас. Вступив на некий путь, я шел по нему до конца, и если, пройдя несколько шагов, узнавал, что эта самая дорога и есть дорога к моей погибели, то устремлялся вперед очертя голову и со всей прытью, на которую был способен. В тот самый момент, когда Орелин вышла из моей машины и я понял, что несчастье поразило меня, я приложил все силы, чтобы раздуть его и сделать непоправимым. Я сжег иллюзию, нашептывавшую мне, что однажды я буду любим, и теперь осталось спалить то подобие таланта, которое эта иллюзия питала.

Как я уже написал, выехав из Ниццы, я направился в сторону Винтимильи. Так оно и было. Только попасть в Италию мне было не суждено – ни в ту ночь, ни после. В нескольких километрах от Ментона, пытаясь обогнать едущую впереди машину, я столкнулся с фургоном для перевозки скота. Я-то вышел из этого инцидента целым и невредимым, но моя машина оказалась в мастерской обездвиженной на многие недели. Поскольку у меня не было даже четверти необходимой суммы, чтобы заплатить за ремонт, каждое утро я находил седой волос на подушке в крохотном гостиничном номере, из окна которого можно было видеть море, сверкающее за набережной Бонапарта. Моя хозяйка, госпожа Шалофф, с которой я как-то, совершенно упав духом, поделился своими неприятностями, по моему добродушному лицу заключила, что я не какой-нибудь проходимец, и взяла ситуацию в свои руки. Специально для меня она стала вырезать объявления в газетах и наконец в «Нис-Матен» нашла следующее, которое я могу процитировать по памяти:

«Для организации танцевальных вечеров, музыкальных и хоровых занятий требуется артист эстрады. Требования: элегантность, опыт, вкус, преданность. Оплата по договоренности». Далее следовал адрес «Камелий», дорогого дома для престарелых, ставшего известным год назад благодаря статье в «Пари-матч», в которой было написано, что многие кинозвезды исполнили в этом заведении свою последнюю роль.

Попасть туда я мог либо одолжив в гостинице женский велосипед с низким рулем и корзинкой для продуктов, либо воспользовавшись состарившимся сельским автобусом, который делал остановку в пяти километрах от моей цели. Я выбрал наименее рискованный вариант и отбыл сразу же после завтрака, оснащенный благодаря хозяйке гостиницы картой местности, компасом и бутербродом.

Автобус высадил меня на перекрестке. Было десять часов утра. Я сверился с картой и компасом, съел бутерброд и пустился в путь. Пройдя метров пятьсот, я остановил малолитражку с открытым верхом, за рулем которой сидел монах, перевозивший огромное церковное распятие. Голова Христа в терновом венце, высовываясь из машины, словно плыла над извилистой проселочной дорогой. Капуцин попросил меня как можно крепче держать распятие, так как на каждом повороте кого-нибудь из нас могло придавить.

– И заметьте, молодой человек, оно только что отреставрировано!

– Вы хоть бы привязали его к сиденью. Как вы поедете дальше, когда останетесь один?

– Верующий никогда не остается один, дорогой мой. С ним всегда его ангел-хранитель. Иногда, увы, и демоны тоже.

– Я хотел сказать, что вы будете делать, когда я выйду?

– А, я подумал об этом. Сначала мы заедем в монастырь, а затем я отвезу вас в «Камелии».

Я помог монаху вытащить крест из машины и перенести его в здание монастыря. После чего он, угостив меня сыром и черствым хлебом, снова сел за руль и незадолго до полудня высадил меня у подъезда большого розового строения в генуэзском стиле, расположенного на окраине кедрового парка, и, поручив заботам Провидения, милость которого беспредельна, уехал, забыв отжать ручной тормоз.

Я поднялся на высокое крыльцо, прошел через входной тамбур и обратился к первому встретившемуся мне в холле лицу. Этим лицом оказалась директриса учреждения, госпожа Жоржиа Б., женщина с барашковой шевелюрой, ростом чуть выше меня, светлый и прямой взгляд которой, казалось, был готов сразу же пресечь всякую фамильярность. Я извинился, что не условился о встрече заранее, и в нескольких словах изложил причину своего визита. Выслушав меня, она несколько раз обошла вокруг моей персоны, сощурив глаза и приглядываясь, словно садовник, изучающий трещину в цветочном горшке. Неизвестно, что она там увидела, но, как бы то ни было, она пригласила меня пройти к ней в кабинет и предложила сесть рядом с зеленым растением в кадке.

– Не скрою от вас, господин Мило…

– Милано…

– Не скрою от вас, господин Милано, что вы сто одиннадцатый человек, откликнувшийся на наше объявление.

– Ну что ж, мои шансы уменьшаются.

– Напротив, они возрастают! Вы сказали, что вы пианист.

– Да, это так.

– С девятью пальцами?

– А, вы заметили!

– Это не единственное наблюдение, которое я сделала относительно вас. Я заметила также, что вы аккуратны, впечатлительны, в настоящий момент чем-то огорчены, живете один, не купаетесь в роскоши, курите и очень дорожите своим именем. Разбираться в людях – мое ремесло и моя страсть. Если вы не можете увидеть, что пуговица не годится для петли, не становитесь портным. Ваши родители живы?

– Мать.

– А дедушки и бабушки?

– Я их никогда не знал.

– Это большое несчастье. И источник ваших проблем. Но все-таки скажите мне, что именно привело вас сюда? Или нет, не говорите ничего, я сама угадаю. Вы полагаете, что достаточно хороши, чтобы играть для пожилых людей, которые, по вашему мнению, не очень-то требовательны. Иначе говоря, ваше отношение к будущей аудитории не лишено высокомерия.

Видя оборот, который принимает дело, я понял, что судьба моя решена, и почувствовал себя достаточно свободно, чтобы отвечать шутками на вопросы. Однако всякий раз, когда я пытался положить конец разговору, начиная беспокойно возиться в кресле как медведь, госпожа Жоржиа хмурила брови, и наша беседа продолжалась.

– Прежде всего, если вы артист, которому не чуждо чувство, а я именно так и думаю о вас, если вы не просто охотник за гонорарами, как тот игрок на окарине, который сидел вчера на вашем месте, то вы должны как следует уяснить себе характер нашего заведения. Наши пансионеры не какие-нибудь монстры или археологические курьезы. Для нас совершенно неприемлемо видеть в них тени и призраки. Все они, или большая их часть, принадлежат к человеческому роду, который не способен смириться со своим жизненным уделом. С тех самых пор, когда появились первые говорящие животные, или хорошо известный homo sapiens, никакая группа, господин Милано, никакое человеческое сообщество не почивает на ложе истинной реальности. Мы живем в мире представлений и фантасмагорий. Воображение нам так же необходимо, как воздух. Тот, кто считает, что деньги превыше всего на свете, – мой личный враг, даже если он обклеен дипломами с головы до ног.

Произнеся эту речь, она указала на меня ножом для разрезания бумаг из пожелтевшей бронзы, который в умелых руках мог бы с легкостью перерезать горло. Я поспешил клятвенно заверить ее, что я тоже живу в мире химер и что даже при помощи лупы в моем прошлом невозможно найти и тени диплома.

– Я догадываюсь об этом, господин Милано. Вот почему я приглашаю вас сделать следующий шаг в понимании особенностей нашего заведения. Это не больница и не тюрьма. Характерным свойством живущих здесь людей является то, что они пережили свою первую жизнь. Мне кажется милосердным предположить, что во многом эта первая жизнь была лучшей. Но разве это причина, чтобы считать старость изолированным континентом или пустыней в пустыне? Пойдемте со мной.

Мы отправились в «праздничный зал», просторное помещение с голыми стенами, два больших окна-двери которого выходили в парк. В глубине стоял «Плейель» с клавишами из пожелтевшей слоновой кости, – инструмент мечты, с которым не сравниться тем посудинам, на которых мне обычно приходилось играть в барах и кабаре. По знаку госпожи Жоржии я сел на табурет, слишком низкий для меня, и взял несколько аккордов.

– Вы знаете «Желтые листья»?

– Конечно.

– Итак, слушаю вас.

Я сыграл одну за другой две версии гениального шлягера. Одну – сентиментальную и патетическую, обильно сдобренную педалью, вторую – с упругим синкопированным ритмом и закончил арпеджио в манере Татума без единой фальшивой ноты.

– Есть ли в вашем репертуаре какие-нибудь вальсы и танго?

Я сыграл «На прекрасном голубом Дунае», «Мулен-Руж», «Палому» и «Кумпарситу», увенчав все это для ровного счета явой, которая в некотором роде тоже вальс.

– Теперь представьте себе, что вас попросят сыграть какую-нибудь старую мелодию. Вы не будете застигнуты врасплох?

После короткого размышления я сочинил импровизацию на тему «Барабанщика», «На ступеньках дворца», «Храброго моряка», «Мальбрука» и «В нантских тюрьмах». Это попурри я закончил любимой песней отца, которую жестокость Орелин позволила мне теперь оценить в полной мере.

 
Кому букет боярышника? – Не иначе,
Красотке, что свела меня с ума.
А тумаки, шипы и голод? – Старой кляче,
Которая давно с ума сошла сама.[20]20
  Перевод Е. Пучковой.


[Закрыть]

 

Госпожа Жоржиа, как я полагаю, умышленно не закрыла за нами дверь, так что возвращавшиеся из столовой пансионеры свободно входили в зал, брали складные стулья, стоявшие у стены, и располагались полукругом возле рояля, как на концерте. Присутствие аудитории придало мне сил. Я принадлежу к тем людям, которые считают, что музыка выигрывает оттого, что ее слушают, так же как выигрывают картины, если на них смотрят. Мне известно, что среди музыкантов существует другой подход, приверженцы которого, вдохновляемые Аттилой, не подпускают слушателей на пушечный выстрел под тем предлогом, что наш век жесток, а их сочинения отражают его. Но лично я не вижу никаких причин так изводить публику. Тем не менее я был очень удивлен, когда услышал, как госпожа Жоржиа со всей значительностью, которую ей придавала занимаемая должность, объявила за моей спиной:

– Позвольте вам представить нашего нового музыкального сотрудника, господина Милано. С сегодняшнего дня он работает у нас (рассеянные аплодисменты) и находится в вашем распоряжении, чтобы играть музыку, которую вы любите (крики «браво!»). Если вы пожелаете услышать какую-нибудь из любимых вами пьес, он с удовольствием исполнит ее для вас в оригинальной интерпретации (беспокойное движение на складных стульях). И если кто-нибудь из вас почувствует желание спеть, он будет вам аккомпанировать, как, несмотря на свою молодость, аккомпанировал раньше многим певицам и певцам (шепот и восклицания).

Чего только она еще не наговорила! Со всех сторон стали подниматься руки; меня просили сыграть арии из оперетт, которые сошли с афиш сразу же после войны, или песни, популярные в 1930 году. Если по случайности мелодия была мне знакома, – как, например, «Китайская ночь» или «Хмурое воскресенье», – я сразу же начинал играть ее в своей манере. Названия же произведений, которых я не знал, госпожа Жоржиа записывала в блокнот, чтобы после заказать ноты. Всякий раз, когда мне представлялась возможность взять на себя инициативу, я предлагал блюзы – скорее в соответствии со своим настроением – или какую-нибудь хорошо обкатанную румбу из танцевального репертуара.

Прерываемое короткими паузами или спорами, принимавшими иногда весьма оживленный характер, это, так сказать, экзаменационное прослушивание затянулось надолго и, перейдя все разумные пределы, продолжалось до полдника, когда по чьему-то любезному распоряжению ко мне прикатили столик с горой пирожных, а мои слушатели отправились в чайную гостиную, расположенную в другом крыле корпуса.

– Мне кажется, они вас приняли, – сказала госпожа Жоржиа с некоторой напыщенностью. – Тем лучше, это позволит выиграть время. Если вы начнете репетиции на этой неделе, то к Четырнадцатому июля[21]21
  Четырнадцатое июля – День независимости. (Прим. ред.)


[Закрыть]
сможете подготовить программу концерта. Это наша традиция. Мы показываем гостям результаты нашей работы за год. Прошлым летом нам оказал честь своим присутствием представитель господина Мальро…

– Мне бы хотелось…

– Я поняла вас. Вы хотели бы прежде условиться об оплате? Видите ли, наше учреждение переживает нелегкий период… Ограниченные средства… Кризис… Обогащающий опыт… Замечательная публика… Культурный проект… Субсидии… Два занятия по четыре часа… Включая напитки… Гонорар, который мы можем вам предложить…

До сих пор не могу понять, каким образом я согласился на такие смехотворные условия при столь масштабных запросах. И это не единственная загадка. Ни разу не попросив ни прибавки к жалованью, ни какой-либо премии, я проработал пианистом и организатором музыкальных вечеров в «Камелиях» двенадцать лет! Я мог бы сослаться на то, что с самого начала был в положении человека, которому приставили нож к горлу, и что, уплатив по счету за ремонт моей машины, госпожа Жоржиа сделала меня своим должником. Но это было бы довольно жалким объяснением. В действительности в тот самый момент, когда в «праздничном зале» с голыми стенами мои пальцы легли на клавиши плейелевского инструмента из слоновой кости, возникла какая-то невидимая связь между зимним видом парка, преклонным возрастом пансионеров и моим собственным отчаянием. «Вот прекрасное место, – сказал я себе, – чтобы начать карьеру в полном уединении и забвении. Здесь никто не станет меня разыскивать и никто не явится спросить отчета. Я буду жить вдали от суеты и волнений, еще более невидимый и незаметный, чем в оживленных столичных городах, обозреваемых бдительным оком полиции. Здесь мне ничто не будет напоминать об Орелин, и она станет тенью для меня, точно так же, как я стал тенью для нее».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю