Текст книги "Досье «72»"
Автор книги: Жан Коломбье
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Так вот, когда кардинал вновь предстал перед журналистами, он не позаботился о том, чтобы привести в порядок прическу и одеяния. Пребывая в веселом настроении, в сбившейся набок кардинальской шапочке на растрепанных волосах, в развевающихся на ветру одеяниях, явно старавшийся сдержаться от того, чтобы не запрыгать от радости, последним усилием воли оставаясь в рамках благопристойности, – ведь он только что узнал, что его братьям мусульманам, протестантам, евреям, буддистам и им подобным не стоит приходить плакаться, их не станут слушать, – он удержался от того, чтобы показать пальцами знак победы V. Раздираемый противоречивыми чувствами поспешно благословить тех, кого положено, исполняя свой долг, и проинформировать свою паству, он ограничился улыбкой, пробормотал псалом «Приветствую тебя, Мария» между двумя вопросами журналистов и сразу бросил Марию, чтобы подтвердить, что духовенство действительно добилось права жить. То есть он хотел сказать, что благодаря Господу они смогут продолжить возносить небу молитвы о своем ближнем и приносить моральное утешение, в котором этот ближний будет явно нуждаться… В конце концов, можно предположить, что Господь не шутит, что референдум не… благословляю вас, как и других женщин… да, да, и черное и белое духовенство, все… среди всех женщин и Иисусом… звонить в колокола? Об этом мы не подумали, а почему бы и нет? Нет, он думал обо всех тех, кто… он страдает за них, понимаете ли, Господь в своей милости всех их примет к себе, если референдум… молитесь за ваши души, несчастные грешники… Да, он в отчаянии, но ему пришлось на это пойти. У него много дел, он опаздывает.
Возбужденный больше, чем обычно, его преосвященство впорхнул в свой лимузин, потом выпрыгнул из него на секунду, чтобы дать собеседникам свое благословение, о котором пора было уже подумать сегодня и в час вашей, простите, нашей смерти и которое как две капли воды походило на последнее причастие.
15
Итак?.. Что итак? Как реагируют на все это люди? Молодые, пожилые, на улицах, на работе? За двое суток до голосования Кузен Макс был охвачен беспокойством. Его погружения в среду разночинцев «Регалти» не приносили ему успокоения. Конечно, посетители заведения только об этом и говорили, но тон их разговоров раздражал главу кабинета. У него складывалось впечатление, что люди – хотя всех их это касалось напрямую, даже самых молодых! – относились к этому делу как к шутке. Шутки завсегдатаев не вызывали у него улыбки. Что, папаша, немного сока? Весь зал покатывался при виде старика, к которому обращался какой-нибудь пьяница. Кроме Кузена Макса. Еще немного, и он был готов взобраться на стул и отчитать эту банду придурков, поскольку они и впрямь ничего не воспринимали всерьез. Даже свою близкую смерть. Это полное отсутствие критического отношения заставляло его опасаться самого худшего: они не проголосуют, как надо.
Однако его подружка Браше, великая специалистка по связям с общественностью, творила чудеса. Сказано – сделано, она ужесточила тон. Руководимые ею издания стали в открытую говорить, это самое меньшее, что можно было сказать, о скором изведении стариков. Афиши, газеты, телевидение, все только и говорили о негодных стариках. Да таким злобным тоном, что о шутке и речи больше быть не могло. С настораживавшей злостью. Старики напрасно каялись, говорили, что они не такие, – основной зритель мог только аплодировать будущему поражению отравителей праздников.
Например, рекламный ролик знаменитой марки консервированной соленой капусты. Два молодых человека и один старик – как его занесло на эту галеру? – оказываются на воздушном шаре, который теряет высоту. Надо сбросить балласт. С камнем на сердце молодые люди хватают банки с капустой, которую они очень любят, но тут их взгляды останавливаются на их самом старшем спутнике. Старик показан крупным планом, он вызывает антипатию. Крупным планом взгляд молодых людей. Затем камера стыдливо демонстрирует горизонт, а за кадром слышны проклятия, а потом отчаянный крик противного старика. Воздушный шар снова набирает высоту, а приятный женский голос за кадром произносит: «Ради капусты фирмы „Вебер“ люди готовы пойти на любое прегрешение».
Или еще одна реклама, на которой бабушка, которой оставили на попечение внучат – они такие милые, – готовит для них обед. С хитрым взглядом – ух, что за рожа! Повариха посыпает пирожки мышьяком. Голос за кадром: «Пирожки Савиньо… умереть от удовольствия». Ролик как ролик, по крайней мере, для старушки можно найти смягчающие обстоятельства: слабое зрение, рассеянность. Но этот демонический хохот, который раздается в то время, как сладкоежки набрасываются на свои тарелки, может сделать из самого яростного защитника прав пожилых людей столь же яростного геронтофоба.
Или такой ролик. Семейная пара, естественно, уже пожилых людей, но еще хорошо выглядящих, даже красивых, достойных, отзывчивых – это видно с первого же взгляда, – дарит своим детям и внукам новенький автомобиль «пежо» последней модели: вот, это вам, наши милые, нам теперь она не нужна. А пока вся взволнованная семья машет руками и носовыми платочками, пожилая пара, взявшись за руки, уходит в сторону заходящего солнца под музыку, заставляющую пустить слезу. В какую же загадочную страну уходит эта пара? Об этом не знает никто, но рекламный слоган обращается к телезрителю: «Езжайте дальше на „Пежо-72“».
– Все-таки, все-таки, – шептал Кузен Макс, – послание должно дойти, люди не настолько глупы.
Сегодня вечером он пришел раньше, чем обычно: из-за дебатов зал был полон посетителей. Хозяину «Регалти» пришла в голову мысль поставить в глубине зала телевизор, и теперь в его бистро всегда было полно народа. Каждый репортаж, каждое интервью на эту тему заставляли людей уходить из дома и присоединяться к себе подобным на лавках «Регалти». Там можно было встретить даже семидесятилетних людей, которые потягивали тизан[5] в надежде услышать хотя бы слово солидарности. Чаще всего их ожидания оказывались напрасными, поскольку споры между сторонниками и противниками меры сильно распаляли желчь выпивох, уже подогретых стаканами красного вина. На дверях заведения появилась табличка, указывавшая, что в ночь референдума там будет организован буфет и танцы. Достаточно было записаться и заплатить заранее – хозяин опасался проявления недовольства.
Но до этого было еще далеко: тем, кто хотел потанцевать, набив живот, надо было подождать еще двое суток. А пока продолжались споры. За одним из обсуждений следила вся страна. С того момента, как Филипп Вассеро, знаковая фигура из предыдущего левого правительства, который, по всеобщему мнению, навсегда ушел с политической сцены, бросил действующему премьер-министру официальный вызов. Гарсен, от которого этого никто не ожидал, этот вызов принял. Несмотря на протесты оппозиции, Бофор назначил дату этих дебатов, нарушив правило восьми дней. Дебаты за сорок восемь часов до начала референдума: ведь это означало – или пан, или пропал! «Знаю», – ответил он на это с загадочной улыбкой. Но, в конце концов, Гарсен не справится с Вассеро! «Увидим», – отрезал он, продолжая улыбаться.
– Я опасаюсь худшего. Вассеро быстро расправится с Гарсеном.
Кузен Макс заказал еще бокал бочкового пива, уже четвертый, что было признаком большого возбуждения. Потом попросил хозяина увеличить громкость. Титры передачи, представления напряженных до нельзя кандидатов, показ аудитории в зале, большинство из присутствовавших были раскаленными добела стариками.
– Но ведь это невесть что такое, ловушка, Браше потеряла голову.
Пиво явно не шло на пользу Кузену Максу.
Ведущий объявил программу. Вначале обычная игра в прямом эфире в вопросы-ответы со зрителями, которая, как всем известно, всегда проходит по-честному, потом музыкальная пауза и, наконец, столь долгожданные дебаты.
Внимание зала быстро притупилось: старики на съемочной площадке, такие же колкие, как и в рекламе Браше, задавали вопросы, на которые правительство уже тысячу раз отвечало, приводили высказывания, которые все уже тысячу раз слышали. Их коллеги-старики бурно аплодировали. Им очень хотелось освистать аргументы Гарсена, но организаторы попросили их вести себя прилично, да и с зубными протезами не посвистишь. Один из стариков заявил, что было бы самоубийством для нации отказываться от знаний и опыта ее старшего поколения. Одна старушка пригрозила, что никогда больше не будет голосовать за НПФ. В свои восемьдесят два года она громко воскликнула: «Как можно голосовать за партию, которая поддерживает такую меру? Лучше умереть!» На съемочной площадке наступило молчание. Еще один зритель считал нелепым жертвовать здоровыми семидесятилетними людьми в пользу более молодых инвалидов. Что касалось лично его, то в свои семьдесят три года он чувствовал себя мощным, как гроза. Как гроза в Бресте, добавил он, поскольку знал классиков и еще не достиг рокового возраста семидесяти восьми лет. Бурные аплодисменты. Какой-то завистливый муж высказался против скандального решения – да, именно так он и сказал, скандального! – добавить женщинам три дополнительных года жизни, и он… но возмущенные блеющие голоса заставили его замолчать.
В «Регалти» нам начинало казаться, что дело затягивается:
– Но ведь там выступают одни старики!
– А что, молодежь не имеет права высказаться по этому вопросу, да?
– Бедняга Гарсен, а он неплохо держится в этой клетке с хищниками! Ах, предки, они хорошо подготовились!
Перед самым началом схватки политических тяжеловесов весь зал уже был на стороне Гарсена, окруженного бандой подлецов. Кузен Макс уже не мог сдерживаться:
– Черт возьми, до чего же умна эта Браше, до чего же умна!
Рекламная пауза успокоила умы людей в студии, равно как и собравшихся в «Регалти». Каждый заказал себе очередную порцию выпивки, кроме стариков, которые продолжали хранить верность своему единственному бокалу кира[6].
Но вот началась сама схватка.
Сразу стало видно, что Вассеро был силен, намного сильнее соперника. Он сразу же взял Гарсена за горло, спокойно, но с такой решимостью, которую было трудно ожидать от человека семидесяти девяти лет.
– Господин Гарсен, вы, кажется, христианин? Просто верующий католик или посещаете церковь?
– Конечно же, я католик, – ответил тот, не чувствуя ловушки (все начиналось неплохо! Кузен Макс уже брызгал слюной), – я католик и хожу в церковь. И горжусь этим, в то время как вы…
– Я не католик, если можно так выразиться! Я не верую и не хожу в церковь. Как верный католик, вы знаете и выполняете десять заповедей… Вы можете назвать мне первую заповедь?
– Конечно… Я… Ну, конечно, не убий…
– Вот именно. Не убий. Что вы об этом думаете? Что вы думаете, готовясь к убийству скольких?.. Шести, семи, восьми миллионов невинных?
– Ай-ай-ай, он пропал. Все пропало. Ну, кому в голову пришло устраивать этот телепоединок!
Кузен Макс больше не верил в удачу. Он залпом выпил остаток пива. От пены на его верхней губе образовались усы, придавшие ему вид древнего, семидесятидвухлетнего старца, но его это не заботило. Столько труда, столько надежд, загубленных одной идиотской теледискуссией… Гарсену конец.
– Послушайте, Филипп Вассеро, коль скоро вы хотите поиграть на этой ноте, я хочу присоединиться к вам. Вы говорите шесть, пусть восемь миллионов невинных людей? Я отвечаю вам: шестьдесят три миллиона невинных. Да, шестьдесят три миллиона невинных французов, которым проводимая вами и вашими друзьями политика принесла только одни разочарования. И эта лишенная будущего жизнь, возможно, намного хуже смерти. Теперь я, быть может, вас шокирую, мсье Вассеро, но, поскольку вы говорите о какой-то Варфоломеевской ночи современности, я вам отвечу: речь идет о законной самообороне. Вот именно! Ваша убийственная политика вынудила нас, правительство и меня, прибегнуть к мерам законной самообороны. Франция – моя страна. Ваша страна, она защищается. Если вы знаете другой путь выхода из тупика, умоляю, укажите мне его, пока еще не поздно.
По столиками «Регалти» прошел одобрительный шепоток. Гарсен явно набирал очки. Он меня поражает, просто поражает. Кузен Макс упал с небес: после того, как Бертоно взял Гарсена в свои руки, тот стал уже совсем другим человеком.
Дискуссия приняла более выраженную политическую направленность, каждый из противников критиковал меры, от которых другой клятвенно отрекался. Гарсен держался очень хорошо. Гарсен ставил Вассеро в затруднительное положение: он освежал противнику память. Скажите, Филипп Вассеро, сколько денег вы потратили на то, чтобы привлечь на свою сторону благосклонность людей третьего возраста, которых вы считаете преданными нашему делу? Не лучше ли было использовать эти миллиарды на создание новых рабочих мест? Именно это мы и обещаем сделать. Но нет, вы разыграли карту пожилых людей. Это хорошая мера с точки зрения политиканства, но плохая с точки зрения политики. Если бы мы и дальше позволили вам это делать, Франция стала бы филиалом США со всеми этими стариками, запертыми в позолоченные гетто, где их деньги служат для того, чтобы вырывать молодые дарования из их родных стран и устанавливать свой контроль над предприятиями по всему миру. И они продолжают выжимать сок из лимона, чтобы стать еще богаче, и они требуют 15 %, 20 %, 30 % дивидендов, а руководство увольняет людей, а бедняки становятся еще беднее. Вот какое будущее вы нам готовили!
Новая рекламная пауза позволила Вассеро унять едва сдерживаемую ярость, а завсегдатаям «Регалти» перевести дух.
Когда возобновилась трансляция, мы все почувствовали, что Вассеро сменил тон. Он явно перестал выполнять свою задачу. В его семьдесят девять лет это было вполне естественно. Он решил больше не прибегать к помощи цифр. Он не станет говорить о двухстах миллиардах экономии, которые упомянул его противник, ведь цифры – это всем известно – каждый может толковать по своему разумению. Нет, ему хотелось бы говорить просто и ясно о том, что его ожидало на будущей неделе, если большинство проголосует «за». Он предпочел представить себе нескончаемые колонны жертв, которых набьют в вагоны для перевозки скота, о лагерях смерти, которые будут устроены повсюду, о горе семей, вдов, сирот…
В «Регалти» оживились. Старики у стойки пролили слезу в свой кир – по-прежнему первый и единственный, – они собирались просидеть с ним весь вечер, хозяин готов был их сожрать, большинство посетителей стали возмущаться. Этот Вассеро преувеличивает, он передергивает карты, это нехорошо, он представляется жертвой, хотя сам раздает удары, старый шулер. Заметьте, от стариков можно ждать всего что угодно. Двое или трое пьяниц уставились в свои стаканы. От слов выступающего им сделалось нехорошо, они представили себе, как идут на виселицу под конвоем охранников со злыми собаками, не имея при этом возможности выпить последний стаканчик. Здравый смысл возобладал. Кивком головы они заказали еще выпивку у хозяина. Взяв в руки бокалы с пивом, они повеселели, не будем драматизировать, да что это такое говорит товарищ Вассеро? Но товарищ продолжал в том же духе.
– Итак, начиная с понедельника вам придется иметь дело с восемью миллионами приговоренных к смерти. Я тоже буду в их числе. Какой же конец вы нам уготовили? Расстрельные команды? Газовые камеры? Атомную бомбу? Должны ли мы сами перед смертью рыть себе могилы? В алфавитном порядке? По возрасту или по выслуге лет? Самый старший по званию будет висеть выше всех?
– Вы неправы, Вассеро, воспринимая это в штыки. Эта мера ужасная, согласен, – но я все еще жду, какую вы предложите альтернативу, – потребуются годы размышлений и консультаций, прежде чем она будет приведена в исполнение. Видите, у нас еще будет время все обсудить! Поскольку время моего выступления ограничено, скажу всего еще пару слов. Речь идет о болезненной, но социально оправданной мере: деньги больше не будут помогать прожить дольше. Что вы думаете о страницах газет, купленных упрямыми лоббистами и призывающих проголосовать «против»? Что они защищают? Право на достойную жизнь для бедных? Для тех, кто умирает в безвестности в общих палатах хосписа?
И последний вопрос, который я хочу задать и который касается лично меня: мне семьдесят лет, и пока эта мера меня не касается. Но я говорю перед миллионами свидетелей, я отправлюсь в путешествие в первой команде. Капитан во всем должен подавать пример. И я с гордостью отдам свою жизнь за Францию. А вы, Филипп Вассеро?
– Гм… Конечно, я тоже отдам свою жизнь за Францию, но вопрос не в этом. Вопрос в том, что…
Нет, если говорить объективно, Вассеро закончил дебаты на коленях. Его великолепное начало дало старикам надежду. Но он не смог продержаться всю дистанцию. Где был Вассеро конца прошлого века? Тех трудных лет, когда подрывная деятельность сломила лидера оппозиции. Не надо было ему стареть…
В воскресенье вечером, когда еще не все было окончательно ясно, было заказано шампанское, ибо проведенные его службами опросы на выходе с избирательных участков внушали Бофору оптимизм, члены комитета собрались в одном из салонов Матиньонского дворца. Поскольку Бертоно решил приписать Гарсена к успеху своей команды. На вопрос Бофора: «Что ты сделал такого, что Гарсен так изменился?» – Бертоно ограничился пожиманием плечами предсказателя.
Пока на маленьком экране транслировали процесс подсчета голосов, говорили о рекордной явке избирателей, о рекордных выручках рекламных агентств, ни единого человека не было на улицах, вся страна затаила дыхание, заговорщики уже подводили итоги своей деятельности, делали вид, что испытывают вполне понятное беспокойство, которое Бертоно развеял по-своему:
– Мы победим. Без проблем, благодаря индивидуализму французов. Молодые проголосуют «за» ради того, чтобы жить лучше на пресловутые двести миллиардов, менее молодые ради того, чтобы поскорее вступить в наследство, и даже многие старики проголосуют «за» ради того, чтобы досадить своему более старому соседу. Ах, до чего прекрасна страна Франция! И потом сами увидите, что не так грустно будет увозить их на бойню в эти, как вы их там назвали, «Центры перехода»… Красиво.
Бофор сделал вид, что смутился, так оно и было на самом деле. Рекламный ролик расхваливал достоинства одного бюро ритуальных услуг. Какая-то миловидная женщина подробно перечисляла услуги, которые предоставлялись родным усопшего. Какой у нее рот, вы только посмотрите! Бужон даже заерзал в кресле. А походка королевы, ну, взгляните же!
Никто смотреть не стал. Женщине пришлось уступить место курантам, стрелки которых показывали 23 часа 59 минут. Через минуту, ведущие телепередачи не скрывали своего волнения, Франция все узнает.
В двадцать секунд первого в салоне Матиньонского дворца вылетела пробка из бутылки шампанского.
16
57 %! 57 %! Результаты превзошли все ожидания. Еще лучше, чем в 2005 году! «Страна в шоке» – под таким заголовком вышла в понедельник утром газета «Монд». Эта затасканная формулировка не потребовала от журналиста большой выдумки и отразила состояние прострации, в которое впало население. Небо в прямом смысле рухнуло на головы галлов. В частности, на головы – и без того уже больные – лиц семидесяти лет и старше. Можно было подумать, что шестигранник покрылся плотным слоем снега. Все работало в замедленном темпе, прохожие втягивали головы в плечи и смотрели под ноги, автомобилисты не сигналили, города, казалось, очутились на другой планете.
Возможно, все это имело и более тривиальное объяснение, связанное с синдромом похмелья. Ведь не только были превзойдены рекорды явки избирателей, но и были побиты все рекорды потребления алкоголя, как в частных заведениях, так и в винных погребках или в шапито, где самые предусмотрительные ассоциации догадались поставить огромные экраны и организовать богатые буфеты. И все это в атмосфере праздника, которую драматичность события только оживила.
Вглядываясь в лица окружавших меня людей, я разделял точку зрения хозяина «Регалти», который по понедельникам был сильнее меня в анализе. У французов просто-напросто голова болела с перепоя: пятьдесят семь процентов сначала выпили за удачное голосование, потом отпраздновали свой успех, сорок три процента сначала выпили за удачное голосование, потом напились с горя. Какой успех, какое поражение, об этом я спросить его не осмелился. Мне вдруг показалось, что все слова были лишены смысла.
Известно, что алкоголь никогда и никому не помог по-настоящему решить конкретные проблемы. Согласитесь, что смертный приговор в расцвете сил, в возрасте семидесяти двух лет, ставит конкретную проблему. Пили они или же нет, но старики не смогли забыть свое горе. Я не смог удержаться от того, чтобы не рассказать с нехорошим удовольствием своим приятелям из «Регалти» случай в булочной. Едва проснувшись, я отправился туда за круассанами, рассчитывая, что они помогут мне справиться с головной болью, от которой я маялся всю ночь. Когда продавщица укладывала их в бумажный пакет, в дверях булочной показалось маленькое существо с затравленным взглядом.
– Здравствуйте, мадам Мулен, как поживаете? – спросила булочница, а потом поспешно и неловко добавила: – О, простите.
Она вспомнила, что не время было интересоваться состоянием духа или здоровья восьмидесятилетней женщины. Которая не обратила на эту неловкость внимания. На деле она даже и не расслышала вопроса, мыслями она была в другом месте, она уже отправилась в путешествие в некую злую страну, где стариков мучают перед тем, как убить их под звуки оркестра. Не отрывая взгляда от багетов, она подошла к прилавку и застенчиво показала на них пальцем:
– Могу ли я все-таки купить хлеб?
В «Регалти» это «все-таки» произвело настоящий фурор. В течение многих недель ни один из постоянных его посетителей не делал заказа без того, чтобы не спросить у хозяина: патрон, можешь ли ты все-таки дать мне это?
Мне пришла в голову неплохая мысль взять денек отдыха. Несмотря на мнения одних и других, глядя на молодых и менее молодых на улице, на беззаботность одних и на недоверчивость других, бездеятельность позволила мне почувствовать облегчение от мигрени, а после облегчения задаться вопросом, который меня мучил: был ли я в числе победителей или в числе побежденных? Конечно же, я проголосовал «за» за то, чтобы облегчить страдания семидесятилетних. Когда человеку нет еще тридцати лет, он не задумывается об угрызениях совести, свойственных пожилым людям. Несмотря на то что об этом мало рассуждаешь, все равно понимаешь, насколько они могут быть болезненными. Меня не радовало то, что стариков омолодят и что молодые со временем превратятся в стариков. Мы уже спорили об этом в «Регалти» и очень быстро сошлись во мнении. Мы ни за что не дадим нашим старикам страдать, мы проголосуем «за» ради их же блага. И ради нашего.
Таким образом, голосование не повлияло на мои убеждения. И все же теперь, когда кость была брошена, некое смущение не давало мне возможности насладиться чувством выполненного долга и выходным днем. Речь шла вовсе не о раскаянии или чувстве вины, все это было ерундой, так, камешком в ботинке, но это все же не позволяло мне чувствовать себя полностью в своей тарелке. Короче говоря, я уже не был столь уверен в себе, а точнее, я стал спрашивать себя, не лучше ли мне было задаться этими вопросами до голосования.
Пара-тройка стаканов дали мне возможность более ясно взглянуть на вещи и списать этот момент слабости на последствия мигрени, а также на кошмары, которые я видел во сне. Когорты стариков, выстроившихся перед бойнями, о которых во время теледебатов говорил Вассеро, вероятно, помешали спать спокойно не мне одному.
Появление Кузена Макса положило конец моим вопросам. Держа под мышкой несколько газет, он рухнул на лавочку с лицом, которое свидетельствовало о тяжелом дне. Настроение у него было угрюмое.
– Что за идиоты!
– Кто? Французы?
– Да не французы, они проголосовали так же, как их руководители. Нет, я говорю о газете «Либерасьон». Видел, до чего они докатились?
Нет, я еще не видел их первую полосу, превращенную в сообщение о кончине и трауре. Там был только один заголовок: Восемь миллионов приговоренных к смерти.
– Ну и что? Разве это не так?
– А из тебя вышел бы прекрасный политикан! Да наплевать на правду. Главное, как представить вещи. А тут они не просто сгущают краски в прямом и переносном смысле, они этому радуются. Они воют, как волки на луну, и втихую хихикают. Ну да ладно, давай поговорим о другом… Что говорят по телевизору?
Тут как раз началась программа новостей, и по телевизору наговорили и показали много чего. Сцены всеобщего веселья ночью в центрах городов. Молодые люди, которых в разгар танцев с криками «мы победили, мы победили» спросили о причинах веселья, с трудом смогли объяснить свою радость.
– Ну, мы, это… победили, – сказал один из них в то время как его приятели подталкивали его, чтобы он привел более веские аргументы. – На деньги стариков мы получим работу. Нет, не на деньги стариков, а на деньги, которые государство на них сэкономит. И потом мы будем раньше выходить на пенсию. И потом для стариков это клево, они будут меньше страдать, правда?
Молодежь криками подтвердила свою убежденность в этом, а более взрослые люди встретили эти слова молчанием. Несмотря на продолжительные поиски, журналистам не удалось найти ни единого человека семидесяти лет и старше. Не рассчитывая на их участие в празднике, журналисты с удовольствием показали бы, как старики играли в честную игру, признались бы, да, проиграли, но обиды нет. Но делать было нечего, старики заперлись по домам, пошли слухи об убийстве в восемнадцатом округе: какой-то старик, которому мешал спать шум на улице, якобы открыл огонь по толпе. Но после расследования выяснилось, что это были не звуки выстрелов, а разрывы петарды, что трупы еще шевелились, но были слишком пьяны, чтобы встать на ноги.
Поэтому журналистам пришлось ждать утра, чтобы пощупать пульс находящегося в состоянии нокдауна третьего поколения. Конечно, было уже слишком поздно, никто и никак уже не мог повлиять на результаты голосования, но следовало признать, что опрошенные предки не явили собой столь трогательный имидж своего поколения: недоверчивость, обида, агрессивность, зависть. Потрясенные случившимся, они не успели перед выходом из дома привести себя в порядок, и эта небрежность сильно им навредила. Какая-то старушка в бигуди проскрипела: «Они хотят нас всех убить, что ж, пусть убивают». Ее подруга в домашнем халате объяснила, что хорошо смеется тот, кто смеется последним: она намерена изменить свое завещание! Ее напарник по связке, древний, как лампадка, старик – возникал вопрос: кто кому помогает справить нужду? – погоревал о будущем своего пса, а потом подумал и трагически произнес: «Собака умрет вместе со мной! Да, мы отправимся на кладбище вместе, правда, Султан?»
После ликований и стонов на улице специалисты стали проливать свет на сам референдум и на его результаты, удивившие всех, кроме них. Одна врач-психоаналитик разложила по полочкам темную сторону человеческой души. Оказалось, что в этих темных зонах скрыто чувство безнаказанности за самое ужасное из преступлений, убийство своих родных. Ее коллега-социолог предпочла настоять на определяющей роли общества, где царит закон джунглей, где слабым нет места. Некий экономист предложил смело заглянуть в будущее: что же теперь произойдет? Будут ли достигнуты обещанные успехи? Как смогут воспользоваться ими предприятия?
Мнения специалистов разделились, один политик из оппозиции – из тех, кого большинство считали бесполезным и не любили, – задал вопрос: «Если это не пиррова победа[7], как тогда это назвать?» – и набросился с гневными обвинениями на правительство, чьи маневры только что завели Францию в туннель, из которого нет выхода. И в заключение он не удержался и сообщил свой возраст, о чем его никто не спрашивал. Он не собирается использовать до конца свой депутатский мандат. Он ему надоел, да, надоел!
Иностранные корреспонденты сделали обзор реакции на голосование из других столиц мира: никто не осуждал, никто не предостерегал и ни единой угрозы гуманитарного вмешательства. Нет, представители правительств сообщали, что руководство их стран с большим интересом следило за ходом эксперимента и что, как всегда, принимало во внимание особенность психологии французов. Потом красивая представительница метеослужбы рассказала, что в ближайшее время нас ожидает хорошая погода, а я не мог отделаться от мысли, что, несмотря на прогнозы специалистов и призывы политиков, жизнь начинает входить в обычное русло. Операция «Семьдесят два» еще не стала частью обычая, но, анализируемая, приветствуемая, отвергаемая, она уже стала частью жизни. Через несколько недель она будет пугать людей все меньше и меньше. Люди дадут приручить себя. И тогда придет время внедрять эту операцию в жизнь.
17
А кто будет этим заниматься? Я? Давай говорить начистоту: применение меры входит в сферу компетенции Министерства внутренних дел. Бофор будет постоянно за этим присматривать. Но он попросил меня подумать над проблемами, которые могут при этом возникнуть, и предложить их решение. У него под рукой будет специальная команда, почти все те же люди. Но он очень рассчитывает на меня. Он хочет, чтобы я стал в некотором роде руководителем проекта. Представляешь? Вместе с Бертоно, Бужоном и иже с ними… – Ты доволен?
Кузен Макс озабоченно наморщил лоб – лоб карьериста, который сделал карьеру. Доволен? Он не будет плевать в колодец, Бофор всегда проявлял к нему уважение и симпатию. Но теперь он возлагает на него огромную ответственность. Огромную! Он не жалуется. Понятно, он всю ночь не сомкнул глаз. Потому что понимал, что стояло за этой столь ответственной задачей. Смерть миллионов людей. Одно дело разработать проект, быть уверенным в его непогрешимости и необходимости, знать, что настанет день, и сам станешь жертвой своего проекта, а другое – взбрыкнуть перед препятствием. Особенно когда это препятствие называется смертью. Смерть, смерть, только это в жизни и является настоящим.
– Я – технократ, и, как таковой, я считаю, что индивидуум должен подчиняться общим интересам. Но это не мешает мне иметь совесть. О, она не сможет меня парализовать, я буду вести себя, как дисциплинированный солдат, но… Знаешь, о чем я думал этой ночью? О том молодом солдате СС, который охранял одну из дорог в Орадур-сюр-Глан во время бойни. Он не дал пройти по дороге одной семье, он этим спас им жизнь. И он плакал. А ведь он был солдатом дивизии «Райх». А буду ли я, организовав подобный помноженный на десять тысяч Орадур, похож на этого солдата? Я могу возглавить какой-нибудь комитет, рабочую группу. Смогу ли я назвать это «Райхом»? Ладно, хватит глупостей. Я устал. Не спал, без конца пил весь день в ходе собраний… Давай я лучше расскажу тебе, как провел вечер, это будет намного веселее.
