Текст книги "Дух из черной комнаты"
Автор книги: Жан-Франсуа Шаба
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)
К счастью, чудовищное существо по-прежнему оставалось запертым в черной комнате. Сухарики и резинка остались там, а Тотор – нет. Питомец Джалилы крутился в своем колесе в изголовье моей кровати. Он мог гордиться собой – ведь он совершил храбрый поступок. А без хомяка – никакой Унги. Так что таоракнаборстильсен остался взаперти. Мое напряжение начало спадать. Я лежал в сумраке своей комнаты, и через щель между шторами просачивался лунный свет. Я уже засыпал, когда краем глаза заметил что-то яблочно-зеленого цвета.
– Ку-ку!
Я открыл рот, чтобы позвать на помощь, но монстр был намного проворнее. Одну из своих огромных лап он положил мне на губы. Три других руки держали меня безо всяких усилий. Он был чудовищнее – хотя это казалось невозможным, – чем я запомнил. Щупальца, вылезавшие из-за воротника куртки, щекотали ему подбородок с таким же омерзительным звуком, как когда возят мокрой половой тряпкой по кафелю.
– Ну что, уже думал, что избавился от дядюшки таоракнаборстильсена?
– У-м-м-м! Му-му-му-ммм! М-м!
– Что?
– М-м-му-мм!
– Все равно не понимаю. Ах, как я глуп! Это же я не даю тебе говорить! Я пришел сказать спасибо. Благодаря тебе я свободен как ветер. Кажется, я сейчас займусь тем, что буду немного сеять страх и разорение. Это что-то вроде моего хобби, дорогой Эдгар. Ну что ты какой-то удивленный? А, знаю: ты думал, что без этого паршивого хомяка я не смогу завершить Унгу!
Я пытался отбиваться изо всех сил, но это было бесполезно. Таоракнаборстильсен был слишком силен. Он зашептал мне в ухо:
– Для Унги нужна шерсть козла или хомяка, вырванная самое позднее за пятнадцать минут до церемонии. Во время нашего небольшого… спора этот любезный Тотор лишился целого клока шерсти, который я и нашел там, где ты и твоя прелестная семья оставили меня. И я устроил себе первоклассную Унгу! Что? Ты хочешь что-то сказать? Может, у тебя есть последнее желание? Не могу отказать в этом своему спасителю. Глоточек фиалкового ликера? Не тяни, мне еще нужно опустошить целый мир.
Чудовище приподняло руку от моих губ, но ровно настолько, чтобы, если я стану набирать воздух в легкие для крика, тут же заткнуть мне рот. Я смог только прошептать:
– Что вы сделаете с нами?
– Ах, это… Мой мальчик, тут я не стану скрывать, это будет малость неприятно. Но зато потом вас ждет спокойствие. На целую вечность. Это все? Нет? Еще что-то?
– Да! Почему предыдущие жильцы этой квартиры съехали и почему вы их не…
– …не убил? Ты тоже находишь этот факт достойным сожаления, да? Представь себе, я не мог этого сделать. Я же был заточен в этом крошечном чулане. И вышел я из него только благодаря гениальной идее, пришедшей в голову твоим родителям, – превратить его в карцер. Я горячо благодарен им. Да здравствуют наказания по старинке! Да здравствует традиция!
– Почему же торговка овощами говорит, что здесь живут привидения?
– Мне надо было выгнать этих дебильных жильцов, чтобы на их месте поселились более подходящие, вроде тебя, понимаешь? И я начал стенать, смеяться – это весьма удивительно, но говорят, у меня скрипучий смех, – я пел наши песни и стучал в такт по стенам. Они все тут же смылись! Так, ну, я не то чтобы заскучал с тобой, мой дорогой Эдгар, но…
– Подождите! Подождите еще! Вы сказали «наши песни». А откуда вы родом?
– Ха-ха-ха! Это секрет. Разве ты не слышал, что великие «звезды» должны быть немного таинственными?
«Никакая вы не звезда, а липкое чудовище, одетое в безвкусную зеленую куртку!»
Так я должен был ему ответить. Наверное, я не мастер на остроумные ответы, потому что я просто пробормотал:
– Вы злой.
Но для девятилетнего мальчика, столкнувшегося с таоракнаборстильсеном, это было не так плохо. Мои глаза привыкли к полутьме, и я различал все мельчайшие подробности его лица – если это можно было назвать лицом. Впечатление производило не столько его чрезвычайное уродство или странность, сколько источаемая им злость.
– Ну что, теперь моя очередь кусаться. Только на этот раз чуток посильнее…
Пасть на лбу у таоракнаборстильсена распахнулась. И в этот момент чудовище получило удар палкой от метлы.
Послышался звук – скрунк! Монстр выкатил все три своих глаза, как тут – скрунк! – получил еще один удар между ноздрей, то есть по уху. Он рухнул ко мне на кровать, а Жеронима, треснув его в последний раз, окончательно сломала метлу.
Глава 14
Я встретился глазами со своей сестрой. Вид у нее был одновременно довольный и испуганный. Но она никогда не упускает возможности меня уязвить.
– Вот видишь, не зря я за тобой слежу, – сказала она.
Поспорить с ней я не мог. К тому же таоракнаборстильсен сейчас меня беспокоил больше, чем подколки сестры. Я оттолкнул тело, давившее мне на ноги, и выпрыгнул из кровати.
– Надо его привязать!
– Нет, надо позвать маму и папу!
– Жеронима, надо сначала его связать!
– Он без сознания. Мама! Папа!
Сестра кричала во всю глотку. Я зажег свет в спальне и стал искать, чем бы связать монстра.
Вряд ли кто-нибудь когда-нибудь думал о том, как трудно связать чудовище с двумя ногами и четырьмя руками. На это уходит уйма времени. Слишком много времени. В то время как из комнаты родителей послышались шум и грозные крики, таоракнаборстильсен пришел в себя. И настроение у него было не очень добрым.
– Гардабур! Фикситрит гардабур!
Это были его первые слова. Вероятно, это было на таоракнаборстильсенском. Левый глаз у него полностью открылся, а правый и нижний были наполовину закрыты. Из перекошенного рта на нижнюю часть лба свисал раздвоенный змеиный язык синего цвета. Большое ухо на голове нервно дергалось между двумя трепещущими ноздрями.
– Вакс! Гардабур! Вы… агю! Вы мне заплатите за это!
Не придумав ничего лучшего, я выдернул из розетки прикроватную лампу и попытался связать монстра ее проводом. Зубы таоракнаборстильсена клацнули перед моим лицом, словно волчий капкан. Я откинулся назад, не отпуская хватки, но его куртка была скользкой. Я уцепился за одну из ног существа, обутую в своего рода балетку, тоже зеленого цвета. Но балетка осталась у меня в руке, а чудовище выпрямилось на моей кровати и пронзительно завизжало:
– Йек! Йек! Йек!
По-видимому, таоракнаборстильсен полностью пришел в себя, потому что, когда Жеронима хотела треснуть его обломком метлы, которую ловко держала в руках наподобие бейсбольной биты, он наклонился, и удар пришелся по мне. Бам-бам!
Сестра не стала медлить и извиняться. Она вновь нанесла удар в направлении чудовища, раскинувшего руки в стороны, словно регбист перед броском. Но, похоже, таоракнаборстильсен вдруг передумал: он бросился к окну и с криком выпрыгнул сквозь стекло.
– Йиха! Зюм зюмба!
В эту секунду словно из недр ада возникли папа и мама. Наверное, они в чем-то были не менее страшными, чем чудовище. Волосы у мамы торчали во все стороны, а на щеке, подобно пиратскому шраму, отпечатался след от подушки. Глаза отца были ярко-красные, а круги вокруг них – такими же иссиня-черными, как его борода. Оба тяжело дышали: можно было подумать, что они бежали за автобусом.
Жеронима в крайнем возбуждении показала обломком метлы в сторону окна, из которого дул ледяной ветер:
– Он убежал! Там! Он там!
– Три часа ночи. Вы нам за это заплатите, – сказал отец.
– И еще как! Бить окна посреди ночи! – подхватила мама.
Выражение ее лица было особенно жутким.
– Нечасто вы занимаетесь таким свинством вместе, – заметил отец, скотчем приклеивая на разбитое стекло картонку.
– Придется выдумать какое-нибудь особое наказание, – добавила мать.
Они нам ни на секунду не поверили. Я молча сидел в своей кровати, когда вдруг сообразил: я был слишком шокирован и поэтому не подумал о зеленой балетке, но она-то сохранилась! Я стал размахивать ей.
– Вот доказательство! У нас есть доказательство! Вот оно, доказательство! У нас есть обувь таоракнаборстильсена!
Мама вырвала ее из моих рук.
– Зеленая балетная туфля? Единственное, что по ней можно сказать, так это то, что девочка, которая ее носит, редко моется. Какой мерзкий запах. У вас отвратительная подружка.
– Это не подружка, это…
– Таоракна – как там его, я знаю. Но я тоже умею пошутить, ягнятки мои. Завтра я вам покажу, на что способна.
Продолжая грозить расправой, подходящей нашему случаю, мама повела Жерониму в спальню.
Отец, заклеив разбитое окно, посмотрел на часы:
– Нам осталось спать всего четыре часа. Если я услышу хоть шорох…
Мои нервы были так взвинчены родительским недоверием (несмотря на зеленую балетку!), что я бросил:
– Вы всегда можете отправить меня в черную комнату, потому что таоракнаборстильсена там больше нет.
– Это не смешно, – сказал папа. – Мы с мамой работаем на тяжелых работах. Нам нужно высыпаться. А вы с сестрой устроили тут черт те что.
– Папа, я клянусь тебе: таоракнаборстильсен существует на самом деле. Он живет здесь, в квартире, уже давно! Поэтому-то она и стоила дешево!
Отец схватил себя за переносицу, пробормотал что-то и вышел из комнаты, ничего мне не ответив.
Я понял, что мне остается только лечь обратно в кровать. Я прихватил с собой один роликовый конек. Это был самый увесистый предмет, который мне удалось найти; я собирался бросить им в монстра, если тот вернется. Все эти приключения меня утомили, к тому же я не привык поздно ложиться спать. Я уже проваливался в сон, когда услышал фразу, произнесенную с сильным акцентом:
– Нужно действовать быстро, товарищ Эдгар. Нужно обязательно остановить таоракнаборстильсена.
Я вновь зажег лампу у кровати. Комната была пуста.
Неужели этот поганый монстр где-то спрятался и решил меня разыграть, прежде чем наброситься? Но этот голос, низкий, с раскатистыми «р», не был голосом чудища. Поскольку я уже засыпа́л, я решил, что мне показалось. Я собирался выключить лампу, когда некто вновь торопливо заговорил:
– Товарищ Эдгар! Ты потом поспишь!
Не мог же это быть…
Я посмотрел налево, туда, где была клетка с Тотором. Хомяк стоял на задних лапках. Своими крошечными пальчиками он сжимал металлические прутья.
– Открой! Мы разработаем план сражения.
У хомяка был глубокий бас, и да: он говорил с русским акцентом. Это уже было слишком. Сбитый с толку, я неподвижно смотрел на него.
– Простите, – проговорил Тотор, – представляюсь: Федор Федорович Тоторский. Почетный корреспондент[2]. Открой, товарищ! Нам предстоит воевать.
Глава 15
Забравшись ко мне на одеяло, русский хомяк, разгладив усы, пристально посмотрел мне в глаза.
Хотя я уже не первый день сталкивался со всякой чертовщиной, я был потрясен.
– Тотор! Что это значит?
– Это исключение.
– Какое еще исключение?
– Обычно мы не раскрываемся перед людьми. У нас есть специальное исключение из правил, позволяющее раскрываться перед детьми, но нам полностью запрещено при любых обстоятельствах демонстрировать взрослым наши… способности. Иначе они тут же лишат нас жизни. Они такие.
– Но я тоже когда-нибудь стану взрослым.
– Но сейчас-то ты не взрослый.
– А Джалила? Она в курсе?
– Очаровательная малышка. Нет, она ничего не знает. До сих пор мне не нужно было раскрывать свою личность. Но таоракнаборстильсен – это красный уровень опасности. Самый громкий сигнал тревоги для хомяков.
– Откуда у тебя такой странный акцент?
– А как сам думаешь: Федор Федорович – это по-бразильски? Я же русский, у меня русский акцент, товарищ Эдгар. Так, а теперь дай-ка мне эту зеленую балетку…
– Но зачем тебе она?
Я сказал это слишком громко. Тотор – он же Федор Федорович Тоторский – положил палец себе на морду.
– Давай постараемся не разбудить твоих родителей, иначе это плохо скажется на цвете твоего лица. Что я хочу сделать? Это очевидно: прогнать таоракнаборстильсена, лишить его возможности причинять вред. Da, da.
– Вы с ним враги?
Русский хомячок принял свирепый вид и стал размахивать кулаком.
– У таоракнаборстильсена могут быть только враги!
– Это правда?
– И он еще спрашивает, правда ли это, невинная душа! Это чудовище не может вызвать ни у кого ни жалости, ни добрых чувств. Мне кажется, ты-то в этом убедился. А вот с помощью его балетки нам, наверное, удастся избежать худшего.
– С помощью балетки? А что ты с ней хочешь сделать? И почему ты не сказал мне раньше, почему не раскрыл…
– …своей тайной личности? Мы должны раскрываться только в случае крайней необходимости, товарищ. Я же только что объяснил тебе это, ты что – оглох? Я всего лишь немного тебе помог, в подходящий момент укусив монстра. Я думал, ты сам справишься, но теперь таоракнаборстильсен сбежал…
В словах Федора Федоровича Тоторского чувствовался упрек. Мне это показалось очень несправедливым.
– Он едва не убил меня, не забывай.
– Подумаешь! Он хочет убить всех, это же таоракнаборстильсен. А теперь, товарищ Эдгар, давай займемся исправлением твоих глупостей.
– Что касается глупостей, то ты мог бы мне помешать их делать. Достаточно было рассказать, к чему все это могло…
– Пока ты не внес меня в одну из Темных тюрем, я вообще не представлял, что ты там задумал. Как и Джалила, я думал, что ты хочешь одолжить меня своему другу. Я готовился к тому, что меня будут тискать и набивать крошками от гамбургера. Я не ожидал, что окажусь на Унге!
Чем больше Федор Федорович Тоторский объяснял, тем непонятнее все становилось.
– Темные тюрьмы?
– Да, одну из Темных тюрем. У меня нет времени рассказывать об этом. Передай-ка мне балетку. Еще мне потребуется сахарная пудра.
– Ни за что.
– Bojemoï!
– Это что – ругательство? Можешь ругаться сколько хочешь, я не впечатлен. Мне надоело, что со мной обращаются как с недотепой! Я требую объяснений! Что такое Темные тюрьмы?
– Места, куда запирают тех, кто совершает плохие поступки, товарищ Эдгар.
Я схватил себя за переносицу в точности, как это всегда делает папа. Кажется, в этот момент я почувствовал, что испытывает он, когда я вывожу его из себя. Это утомительно.
– Ты вздумал шуточки шутить? Хорошо. Можешь сам сбегать за своей сахарной пудрой, Тотор.
– Полагаю, товарищ, ты не понимаешь, во что влип. Таоракнаборстильсен вернется. Ему нужна балетка, без которой у него недостаточно силы. Он должен быть полностью укомплектованным, с ног до головы.
– Чушь! Это просто балетная туфля, без каких-нибудь…
– Порви ее! Попробуй сделать в ней дырку!
Я взял балетку, брошенную мамой возле кровати, и швейцарский ножик, который подарил крестный, когда мне исполнилось семь лет.
– Да запросто!
От балетки пахло совсем не хорошо. Я, держа туфлю на вытянутых руках, попытался покромсать ее на полоски. Но лезвие не только не разрезало кожу, но даже не оставило на ней ни малейших следов. Я с ожесточением набросился на балетку снова, но с тем же результатом.
– Ну как? – торжествуя, спросил Тотор.
Я вытащил шило, положил обувку на пол и попробовал продырявить. И опять безрезультатно.
– Niet, niet, niet!
– Ну ладно, сдаюсь! Скажи хотя бы, что это за Темная тюрьма, и я пойду тебе за пудрой.
– Темная тюрьма… Это, к примеру, твоя черная комната. Подожди! Не надо делать такую гримасу. Я не подтруниваю над тобой, какой же ты! В результате ужасного совпадения, чудовищного стечения обстоятельств эта комната вашей квартиры оказалась там, где на протяжении тысячелетий находится одна из семнадцати Темных тюрем. В эти тюрьмы, в абсолютную темноту помещают самых страшных существ Скрытого мира.
– Скрытого мира?
– Ну вот я и проговорился. Теперь у меня будут проблемы с Правительством.
– С Правительством? С Правительством Скрытого мира?
– Товарищ Эдгар, больше я не скажу ни слова.
Мордочка Федора Федоровича Тоторского быстро двигалась; его усы дрожали. Он явно нервничал.
– То есть черная комната моей квартиры – это одна из семнадцати Темных тюрем Скрытого мира?
Почетный корреспондент сделал вид, будто зашивает себе рот.
– А есть еще говорящие животные? Да? Их везде можно встретить? Нет? Они тоже русские или есть из других стран? Есть же и из других стран, да? Да? А на что похож Скрытый мир? Можно туда попасть? И как с таким маленьким телом тебе удается говорить таким низким голосом? Меня этот вопрос все время волнует – все-таки это очень странно. Если я тебе принесу сахарной пудры, ты мне расскажешь еще? Баш на баш? Да? Нет? Ладно, понял, иду!
Глава 16
Кухня была полна предметов, так и готовых с грохотом упасть на кафельный пол. Поскольку я не мог зажечь света, приходилось двигаться очень медленно. Если родители проснутся из-за шума, мне останется только молиться. Сахарная пудра хранилась в шкафу над мойкой. Мне предстояло в потемках залезть на табуретку. Как назло, луна скрылась за облаками, и видел я не больше, чем когда сидел в черной комнате. Я уже собирался встать на табуретку, когда кто-то дотронулся до моей попы. Не знаю, как мне удалось не закричать. Наверное, я просто дико испугался.
– Что это ты тут затеял?
Жеронима.
Я не мог ничего придумать, поэтому сказал правду:
– Я пришел за сахарной пудрой.
И почти сразу же пожалел о своей честности. Я ведь привык действовать украдкой и самостоятельно. Я уже собирался соврать что-нибудь, когда меня стала мучить совесть. Ведь Жеронима вместе со мной сражалась с таоракнаборстильсеном. Значит, нет ничего странного в том, что она беспокоится. И значит, не будет ничего странного и в том, что я хотя бы сообщу ей о своих планах. Наша вражда, длившаяся долгие годы, испарилась без следа. Стоя на табуретке, я взял сестру в союзницы.
– Dourak!
– Тотор, будет правильно, если она узнает, что происходит. Она ведь тоже сражалась с чудовищем. Она имеет право знать!
– Niet! Вовсе нет! Ты трезвонишь обо мне на каждом углу!
Русский хомяк был в бешенстве. Он брызгал слюной. А поскольку говорили мы шепотом, его гнев был еще более заметным.
– К тому же это моя сестра. Я могу с ней говорить, это нормально, и она не взрослая, а еще…
– Нет никаких «а еще»! Если вы оба не поклянетесь мне, что все происходящее останется между нами, это будет… У вас будут неприятности!
– Мне угрожает хомяк! Ой-ой! Боюсь! – насмешливо сказала Жеронима.
Почувствовав, что ситуация выходит из-под контроля, я помахал пакетом с сахарной пудрой.
– А что мы будем делать с таоракнаборстильсеном?
– Вы клянетесь? – упрямо спросил Федор Федорович Тоторский.
Я выразительно посмотрел на Жерониму, и мы с ней хором сказали:
– Клянемся!
Почетный корреспондент внимательно оглядел нас, потом перевел взгляд на пакет с сахарной пудрой.
– Взаправду клянетесь? В противном случае…
Жеронима открыла было рот, но я быстро поставил пакет перед Тотором. Немного пудры высыпалось ему на голову.
– Осторожнее, иначе я стану весь липкий! Передай мне балетку, товарищ. Теперь потребуется концентрация. Соберите свои жизненные силы, централизуйте волю…
– О чем это он?
– Жеронима, заткнись.
– Da! Замолчи, дурында!
– Этот мини-русский хуже, чем таоракнаборстильсен, – проворчала Жеронима.
И этими словами моя сестра как будто вызвала монстра, который ворвался через заклеенное окно так легко, словно это был шелк.
– Pipets! – прошептал Федор Федорович Тоторский.
Таоракнаборстильсен развел в стороны все свои четыре руки и стал похож на огромное ужасное насекомое, готовое взлететь ввысь.
– Почетный корреспондент! Я должен был догадаться! – проскрипел он своим гадким металлическим голосом. – Но что это? Сахарная пудра? Где моя туфля?
Чудовище обезумело, запаниковало. Я совершенно не понимал почему. Оно повернулось, чтобы выпрыгнуть в окно, но потом с бешеным криком бросилось прямо на Федора Федоровича Тоторского. Почетный корреспондент сохранял невозмутимость. Он уверенно влез на пакет с сахарной пудрой и нырнул туда головой вниз. Теперь-то уж он точно будет липким. Таоракнаборстильсен с радостным ика́нием схватил пакет. Я не понимал, что происходит, но решил, что надо тоже что-то делать. Я напрыгнул на ужасное существо. Но оно было начеку. Одна из его вытянутых конечностей, словно коса, ударила меня под колени. Я отскочил и грохнулся на ковер.
– Сейчас я подправлю тебе макияж, придурок! – прорычала сестра.
Она размахивала над головой роликовым коньком, о котором я позабыл из-за всей этой суматохи.
Теперь все смешалось. Таоракнаборстильсен пытался уклониться от бешеной ветряной мельницы, в которую превратилась моя сестра. Своими верхними руками он изо всех сил с грохотом бил по пакету с пудрой, в котором спрятался Тотор. При этом он поглядывал на зеленую балетку, лежавшую на полу рядом со мной, и тянул к ней свои нижние руки. Один его глаз был выкачен и выражал вожделение, другой он не сводил с Жеронимы, третий был сосредоточенно прикрыт, змеиный язык молниеносно двигался меж острых зубов, а сверху, словно петушиный гребешок, свешивалось ухо – вряд ли монстру дали бы первый приз на конкурсе красоты. У меня было ощущение, будто я сражаюсь с картиной кубиста.
Я схватил балетку в тот момент, когда таоракнаборстильсену удалось при помощи вероломной уловки повалить мою сестру на пол. Одновременно почетный корреспондент выскочил из дырки в пакете и помчался в мою сторону, семеня лапками что есть мочи. Он несся с такой скоростью, что его заносило то вправо, то влево.
– Алеткуыстр! – просипел он, тяжело дыша.
– Тотор, я не понимаю по-русски.
– Да нет, пф! Я, пф! Говорю, пф-пф! Балетку, пф! Быстро!
Я отдал туфлю хомячку. Таоракнаборстильсен издал странный, почти мелодичный звук. Он отвернулся от Жеронимы и в безнадежном усилии вытянул свои четыре руки… Федор Федорович Тоторский бросил внутрь балетки горстку сахарной пудры, которая у него все это время была зажата в лапке.
Чудовище заревело:
– Так Моекузо Лэктонг Со…
Я узнал эти слова. Это было начало предложения, которое монстр просил меня выучить – как мне теперь казалось, это было много веков назад. Не знаю, была ли это безнадежная попытка призвать на помощь судьбу, но, как бы то ни было, у него ничего не вышло. Он неожиданно замолчал. И исчез.
Дверь моей комнаты с треском распахнулась.
– Мама! – сказала Жеронима.
Вид у нее был намного более испуганный, чем когда она сражалась с монстром. Увидев лицо мамы, я понял почему.
Следом за ней шел папа.
– Вы опять разбили окно, – всхлипнул он.
– Это из-за…
Я остановился на полуслове. Ведь мы обещали Федору Федоровичу Тоторскому молчать. Тот смотрел на нас снизу вверх, шевеля своей симпатичной невинной мордочкой голубого русского хомячка. Голубого и белого – он был покрыт сахарной пудрой.
Глава 17
Нам повезло, что нас не привязали к кроватям и не заклеили рты скотчем. Кажется, родители испытывали соблазн сделать это.
Мама прыгала на месте, словно хотела раздавить целую армию тараканов.
– Да что вам в голову стукнуло? Теперь вы посыпаете пудрой несчастное животное?
– И вы опять разбили окно, – повторил папа.
– Это не мы! Это…
– Слушаю тебя, Эдгар. Это, наверное, хомячок? Уверена, это он. Вон какой у него виноватый вид.
– Но, мама…
– Жеронима, у тебя три секунды, чтобы вернуться в свою комнату. И если выйдешь из нее до того, как надо будет вставать в школу…
– Это несправедливо!
– В спальню, я сказала! А тебе, Эдгар…
Мама немного напоминала Горгону. Я избегал ее взгляда, чтобы не превратиться в каменного человечка.
– Я думаю, что следует – пока не придумала ничего получше – на всю жизнь запретить тебе играть в приставки.
– Когда мне будет восемнадцать, я стану делать что захочу.
– Хорошо. Но уже не в моем доме.
– Когда-нибудь вы поймете! Когда-нибудь вы будете меня благодарить… плакать… от благодарности!
– Жду не дождусь. А это еще что? Ах да, это тот вонючий башмак, который ты нам принес. В помойку!
Услышав эти слова, Федор Федорович Тоторский стал попискивать, как настоящий хомячок. По его мимике я понял, что он в полном ужасе.
– Закрой этого грызуна в клетке! От этих животных одна грязь! – распорядилась мама.
– Все готово, – проворчал папа, заклеивая окно скотчем. – Держаться будет. Не знаю, как им это удалось, но на этот раз окно было как будто выбито снаружи.
Озадаченный, он внимательно посмотрел на меня. Я ничего не сказал. Врать уже не получалось, к тому же эта безумная ночь меня очень утомила.
Наконец родители вышли из моей спальни; мама двумя пальцами несла яблочно-зеленую балетку таоракнаборстильсена.
Почетный корреспондент меж тем прильнул к прутьям клетки и нетерпеливо задергал их.
– Выпусти меня отсюда, товарищ Эдгар! Это катастрофа!
– Ну что теперь? Таоракнаборстильсену капут, все в порядке!
– Капут, какой еще капут? Ему совсем не капут, он в балетке! Его забрала твоя мама!
– О нет, только не это!
– Нельзя было давать этому чудовищу ингредиенты для Унги. Если бы ты не помог ему выбраться, он бы еще тысячи лет сидел в своей Темной тюрьме. Это ты во всем виноват. Вытащи меня отсюда, bistro!
– Его нет в балетке.
– Он в балетке! Говоря техническим языком, он расплавлен-карамелизирован.
– Сам ты расплавлен. И карамелизирован к тому же. Сейчас я хочу спать. Хватит мне сегодня наказаний.
Сапфировый хомячок сложил лапки на груди.
– Именем Кодекса Скрытого мира я, Федор Федорович Тоторский, именуемый Третьим, почетный корреспондент, приказываю тебе подчиниться.
– Ага. Побегай в колесе, это поможет тебе немного расслабиться.
Я набросил на клетку свою майку. После некоторого молчания (представляю, какое выражение было на мордочке у Тотора – к тому времени я его неплохо изучил) послышался едва приглушенный тканью низкий голос с сильным акцентом:
– Он расплавлен-карамелизирован, но он жив. Его так просто не остановишь.
Я вытянулся на кровати и стал думать. Расплавлен-карамелизирован? Я настолько одурел от всех этих событий и бессонной ночи, что ничего не соображал. Вот бы Жеронима была рядом. Это чувство – потребность видеть свою сестру – было совершенно новым для меня. Ведь она проявила мужество и верность – иначе и не скажешь. Я вспомнил о том, что заставил ее пережить за все эти годы, и мне стало стыдно.
Издалека я слышал требования Федора Федоровича Тоторского, доносившиеся из накрытой клетки:
– Расплавление-карамелизация длится только около двух часов. Товарищ, надо сходить за балеткой. Товарищ! Товарищ Эдгар!
Но я засыпал.
– Вставай!
– А? Что? Это не настоящий лесной дух!
Мама хотела открыть окно в моей спальне, но, поскольку оно было кое-как заклеено, не сумела этого сделать. Она повернулась ко мне:
– О нет, только не снова! Хватит этих духов и прочей чуши! Вставай! Конечно, ты как вареный – ведь ты спал всего около часа. Быстро в туалет!
Глава 18
За кухонным столом уже сидела Жеронима. Мы пристально посмотрели друг на друга, как будто хотели найти признаки того, что все произошедшее накануне нам привиделось. Тотор! Спросонок я и забыл про него. Я вернулся в спальню. Майка по-прежнему висела на клетке. Я приподнял ее… Русский хомячок лежал, вытянувшись на спине, со скрещенными на груди лапками и приоткрытым ртом. Кончиками пальцев я тихо постучал по стенкам клетки. В этот момент папа, который несся как смерч по коридору, бросил мне на бегу:
– Я пошел, мой мальчик. Оставь животное в покое. Они любят поспать.
И тут я услышал, как почетный корреспондент храпит. Он не умер, просто он устал еще больше нашего. От облегчения у меня подкосились ноги. Джалила не будет носить по Тотору траур. Но надо бы его разбудить… Я посмотрел на свой будильник. Час с четвертью назад хомяк сказал мне, что расплавление-карамелизация длится два часа. А что будет потом? Надо пока раздобыть зеленую балетку, пусть без его мудрых советов я и не знал, что с ней делать.
Вернувшись на кухню, я услышал, как хлопнула входная дверь.
– Где мама?
– Они с папой только что ушли, – сказала Жеронима.
– О нет! А где балетка? Таоракнаборстильсен расплавлен-карамелизирован внутри нее!
Сестра уронила ложку в миску с хлопьями.
Мы перерыли помойное ведро под раковиной – балетки там не было. В мусорной корзине в гостиной? Тоже нет.
Жеронима беспокоилась:
– Если мы опоздаем в школу и об этом узнает мама, она нас свяжет колючей проволокой и бросит акулам!
– Да, но если таоракнаборстильсен больше не будет расплавлен-карамелизирован…
– Ты слышишь? Расплавлен-карамелизирован… Это смешно! Хомячок решил, что этот монстр – торт? И вообще, что это значит – «расплавлен-карамелизирован»? Мы даже не знаем, что это такое. Пойду спрошу у него, у этого лодыря.
Сестра бросилась в мою спальню. Она стала трясти клетку не жалея сил, словно шейкер для коктейлей. Мне кажется, она была обижена на почетного корреспондента за то, что тот назвал ее дурындой.
– Эй, Тотор! Эй, русский шпион!
– Bo-je-moï!
Федор Федорович Тоторский балансировал в раскачивающейся клетке.
– Пре-кра-ти-не-мед-лен-но-ду-рын-да!
Хомячок плохо знал мою сестру и то, какая она непримиримая феминистка. В ответ она стала трясти клетку совсем уж изо всех сил. Когда мне наконец удалось ее успокоить, почетный корреспондент был весь в опилках. Я поставил клетку на прикроватный столик, но хомяк продолжал какое-то время по инерции танцевать жигу.
Жеронима треснула кулаком по кровати. Удар вышел впечатляющий.
– Я хочу знать, что значит «расплавлен-карамелизирован», прямо сейчас, а не через час!
Тотор оперся на прутья клетки. Он положил розовую лапку на голубоватую грудь, как будто проверяя, как бьется сердце.
– Какой темперамент! – сказал он наконец с более сильным, чем обычно, акцентом. – Мне это нравится!
Сестра схватила клетку.
– Niet! Niet! В результате расплавления-карамелизации существо становится крошечным и мягким. Некоторые могут пребывать в таком состоянии вечно, но не таоракнаборстильсен. У него есть частичный иммунитет. Через два часа он примет прежнюю форму.
– Где он сейчас, где?
– Я вам сто раз говорил: в балетке. Чтобы расплавить-карамелизировать существо из Скрытого мира, надо бросить щепотку сахарной пудры в его обувь. И он оказывается в ней заперт.
– Какой-то дебильный мир, если мне будет позволено заметить, – сказала Жеронима.
– Ничего подобного! Это вы, человеческие существа, смешные!
– А с тобой так можно сделать?
– Можно было бы, если бы у меня была обувь! Ты когда-нибудь видела хомяка в обуви?
– Конечно.
– Извините, что я прерываю вас, хотя мне очень интересно, – сказал я, – но у нас есть не больше получаса – и карамелизация закончится.
– Расплавление-карамелизация, – веско уточнил Тотор.
– Где эта балетка? – спросила сестра.
– Вы ее потеряли, da? Люди вечно творят черт-те что.
– Пожалуй, приготовлю-ка я себе рагу из хомяка.
Я склонился над клеткой. Усы маленького голубоватого животного подрагивали.
– Со мной еще никогда так не обращались! Я все-таки почетный корреспондент!
Он мне очень нравился, даже несмотря на низкий голос. Хотелось почесать ему голову указательным пальцем, но он, скорее всего, не был бы в восторге.
– Vot chert! Опять мне придется делать всю работу! Найду я вам эту туфлю!
