Текст книги "Повседневная жизнь Аравии Счастливой времен царицы Савской. VIII век до н.э. - I век н.э."

Автор книги: Жан-Франсуа Бретон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Сокотра производит и кинабр, красную смолу, которая за свой цвет называется то «кровью дракона», то «драконовой кровью», то, наконец, «кровью двух братьев» ^{25}. По рассказу Плиния, смола эта вытекла из дракона, когда тот был повержен на землю слоном и затоптан им. Дерево Dracaena cinabri, опознанное только в XIX веке, составляет исключительную принадлежность острова. Из его ствола без всяких надрезов, сами собой сочатся капли этой смолы пурпурно-яркого цвета. Их собирают в емкости, подобные маленьким бурдюкам; а засохшие куски смолы отделяются от ствола посредством ножа. Первосортная смола течет почти с самого верха дерева или, точнее, там, где от ствола отходят самые высокие ветви. Смола низших сортов истекает из самого ствола и состоит из маленьких кусочков. Драконова кровь используется в медицине для остановки кровотечений и при лечении болезней глаз. Ею же окрашивают в красный цвет дерево ценных пород, предназначенное для изготовления мебели.

Но и обитатели Аравии, в свою очередь, ввозят парфюмерию. Упомянем сначала costus, корень, собираемый в дельте Инда и обладающий свойствами стимулятора и возбудителя. За ним следует стиракс, ароматичная смола, которую аравитяне, не скупясь на расходы, ввозят с Кипра и из Анатолии. Настоящий стиракс помогает при катарах, насморке, потере голоса, шуме в ушах, желудочных болях и т. д. Такие способы его употребления более правдоподобны, нежели окуривания при сборе ладана, имевшие целью отогнать крылатых змей и прочую нечисть ^{26}.

Неизвестные величины

Невозможно, хотя бы только приблизительно, определить объем южноаравийского производства благовоний в античную эпоху – прежде всего из-за полного отсутствия сведений по вопросу в южноаравийских текстах. Допустимо прибегнуть к помощи греческих и латинских авторов, но и они очень мало информированы. Калькуляция на базе встречающихся у Плиния данных все же позволяет оценить ежегодный импорт в Римскую империю: ладана – в 1700 тонн, мирры – в 450–600 тонн ^{27}. К этим цифрам следует относиться, однако, с очень большой осторожностью. Впрочем, следующий факт достаточно достоверен: римляне потребляют очень большие количества ароматических продуктов, тем более что запасы последних могут пополняться до бесконечности. Сначала Ливия, дочь Августа, каждый год жертвует храму на Палатинском холме сочащийся каплями смолы корень миррового дерева, возложенный на патерну. Затем Веспасиан освящает на Капитолийском холме и в храме Мира золотые диадемы с инкрустированным киннамом. Наконец, Плиний утверждает, что при погребении Поппеи Нерон воскурил столько ладана, сколько не производится и за год.

А теперь попытайтесь подсчитать число похорон по всей земле только за год, а вместе с ним – и груды благовоний, потребленных на то, чтобы ими почтить трупы. Тех самых благовоний, от которых богам достаются лишь крохи. Впрочем, боги к людям благоволили не меньше и тогда, когда те, вознося свои мольбы, сопровождали их всего лишь подношениями из подсрленной муки. Более того, именно тогда и были они к людям наиболее милостивыми ^{28}.

Можно обратиться и к современной статистике, чтобы получить соотношение ладан-мирра: в 1875 году через Аден транзитом было провезено 300 тонн ладана и 70 тонн мирры. В 1977 году производство ладана в Хадрамауте за шесть месяцев все еще оценивалось в 4200 килограммов. Однако все сведения относительно ладана, опубликованные или только собранные, остаются неполными, даже противоречивыми.

Полуденные пути ладана

Для того чтобы мысленно воспроизвести маршруты, которые связали районы производства ладана с районами его потребления в восточном Средиземноморье, требуется подчас немалая сила воображения. Караванные тропы, разумеется, предопределяются в известной степени и характером ландшафта (ущелья, перевалы и пр.), и прочими условиями (возможность пополнить запасы воды и фуража), но беда в том, что караваны не оставляют за собой следов: и верблюжьи следы, и следы стоянок немедленно заносятся песком.

От Зуфара до Шабвы (около 700 километров) эти маршруты наиболее гадательны, так как на этом участке археологические раскопки только начинаются. Караванщики имеют здесь выбор: либо внутренняя дорога к северу от Хадрамаута, либо южная – через Махру. Оттуда они выходят на вади Масилах (с невысыхающей рекой), поднимаются вверх по вади Хадрамаут до вади Зухур, по которому они и идут, добираясь до Шабвы через ряд укрепленных камнями переходов. Ученые предполагают, что с начала нашей эры ладан из Зуфара частично переправлялся и морским путем до порта Кана'. Тюки, выгруженные там на берег, затем вьючными животными поднимались либо на север по вади Бина и Хаджар, либо на запад по вади Майфа' и 'Амаким – с тем чтобы достичь Шабвы по вади 'Ирма. Два маршрута могли быть задействованы либо параллельно, либо последовательно, в зависимости от причин, которые нам остаются пока неизвестными. Во всех случаях Шабва выступает как точка схождения всех караванных троп и как, без всякого сомнения, один из основных центров заключения торговых сделок.

Шабва действительно представляет собой как бы «караван-сарай высшего класса». Ее оазис служит и пастбищем, и базой для фуража. Вади 'Ирма (регулярно?) питает ее колодцы водой. И, наконец, важна безопасность: Шабву со всех сторон обступают холмы, увенчанные крепостными сооружениями ^{29}. Однако археологические раскопки, ведшиеся не один год, так и не представили на белый свет ни помещений, которые, наверное, могли бы служить складированию ладана, ни какого-либо рынка, где могли бы совершаться торговые сделки. Поскольку ни одна из надписей, обнаруженных на территории города, не говорит ничего о торговле именно ладаном, приходится снова обращаться к Плинию, к его уточнениям (правда, довольно запоздалым, поскольку написаны они уже в I веке н. э.):

Собранный ладан на верблюжьей спине переправляется в Саботу (Шабву), где для него открыты только одни ворота. Идти другим путем равносильно преступлению, за которые цари карают смертью. Там жрецы в пользу бога по имени Сабис (Сийан) взимают десятину – не с веса, но с объема. До уплаты ее к торговле приступать нельзя. Эта десятина служит покрытию общественных расходов, так как бог щедро кормит гостей в течение нескольких дней ^{30}.

Когда люди приносят (свой урожай благовоний в Шабву), каждый выкладывает кучу своего ладана и своей мирры, поручая заботу о ней надсмотрщикам. На своей груде ее собственник оставляет ярлык с указанием меры товара и его цены. Торговцы, ходя по рядам, читают написанное, выбирают кучу, которая им подходит, измеряют ее, забирают и кладут на ее место плату, запрошенную хозяином товара. До того как к делу приступили купцы, по рынку проходит священнослужитель и забирает именем бога треть из каждой выставленной на продажу кучи. Если товар остается невостребованным, он в полной сохранности возвращается его владельцу ^{31}.

Нарисованная Плинием картина рынка благовоний по своей живости наверняка выиграет сравнение с той, которая, может быть, раскроется перед нами в будущем в результате расшифровки какой-нибудь из южноаравийских надписей. Но насколько эта яркая и живая картина достоверна – это уж другой вопрос. Выйдя из Шабвы, караваны могут проследовать двумя маршрутами. Один ведет прямиком до Тамны. Другой, пересекая пустыню Саб'атайн в северо-западном направлении, завершается в Джауфе или еще севернее его, в 'Асире.

В первом случае караваны покидают Шабву с ее западной стороны, проходят вдоль подножия черного купола горы аль-'Укла. Далее идут вдоль фронта больших дюн, выстроившихся с запада, по узкой, шириной в 3–4 километра, полосе земли и выходят к нижнему течению вади Махра, а поднявшись в южном направлении, прибывают в Хаджар Йахирр, бывшую столицу Авсана, где и делают долгожданную остановку. Затем они продвигаются на запад, огибая черные отполированные скалы горы Джебель ан-Нисийин и следуя течению вади Думайс, по которому они поднимаются до самой Тамны. Этот «пробег», длиной максимум в 150 километров, имеет преимущество проходить по населенным зонам, имеющим колодцы, – это вади Марха, Джифа' и Джиба. Такой маршрут предполагает деятельную помощь катабанитов ^{32}, так как далее караваны должны проделать подъем в северном направлении, чтобы достичь Ма'риб, а за ним и Ма'ин, что составит примерно еще 200 километров – и еще одну неделю пути. Верблюды, пересекающие царство Ма'ин, должны идти, как сообщает Плиний, «по одной-единственной тропе». По тропе, без сомнения, хорошо проложенной и заботливо поддерживаемой в должном состоянии, но… Но поныне еще не найденной.

Во втором случае караван покидает Шабву в северном направлении, оставляет за собой скалистые пики Насра, пробирается по узкому коридору Шукайкат между дюнами до тех пор, пока не доберется до горных гребней аль-Арайна и Санийа, которые возвышаются над небольшими травянистыми (после дождя) равнинами. Холмы Рувайк и аль-Алам легко распознаются издали по их живописным контурам, в которых затейливой формы башенки чередуются с надгробиями. И в самом деле, это – кладбище, на котором покоятся караванщики, умершие в пути ^{33}. Через двадцать километров караван вступает в вади Джауф, но ему потребуется преодолеть еще пятьдесят, чтобы достигнуть Ма'ина. От Шабвы до Ма'ина он суммарно проходит около 250 километров, а по времени – от восьми до десяти дней – дней, стоит отметить, очень тяжелых из-за нехватки воды. Более прям и короток маршрут от Рувайка до Наджрана, главного города провинции 'Асир. В Наджране караванщики уже выходят за пределы того южноарабского мира, единству которого служат.

От Аравии до Средиземного моря

Центральная Аравия и Аравия Северная, с их разнообразием пейзажей и природных условий, не знали бы и относительного единства, если бы не известная общность пастушеской жизни да еще не та же самая связь – караванная. Прибыв в Наджран, караваны должны будут пройти еще около 2200 километров, чтобы добраться до Газы. 2 437 500 шагов между Тамной и Газой, портом в Иудее, или 65 привалов (так подсчитывал Плиний), или, по расчетам других авторов, от шестидесяти до восьмидесяти дней пути.

Путь ужасен. Даже для тех, кто идет по нему зимой, в относительно прохладный сезон. Источники воды редки, города удалены один от другого, ветры обжигающи летом, а ночи холодны зимой, тропы, иногда ведущие и над пропастью, неверны и небезопасны от нападений. Всякий караван предполагает организацию, способную противостоять всем и всяческим невзгодам и опасностям, а также обеспечить сосредоточение в одних руках всех финансовых средств. «Жрецы и царские писцы также получают с товара строго определенную долю. Но, помимо них, проводники и воины того племени, по территории которого караван в данный момент проходит, и которые, по договору, должны обеспечить его безопасность, стражники при городских воротах и на мостах, власть имущие в городах – все принимают участие в грабеже. На протяжении всего пути нужно платить – здесь за воду, там за фураж, за право остановиться на отдых, на переправах; прежде чем верблюд достигает наших краев, на него налагается бремя такого рода расходов в 688 сестерциев, – комментирует ситуацию Плиний, основываясь на какой-то информации, которую мы не в состоянии проверить ^{34}.

Напомним основные этапы. Выйдя из Наджрана, караваны идут на север вдоль йеменских гор вплоть до плодородной равнины Сумбала-Табала (ныне Бишах), затем направляются к Йасрибу (ныне Медина), избегая при этом покрытых лавой пространств, весьма характерных для Срединной Аравии; делают привалы сначала в Дедане, столице лихьянитского царства (аль-'Ула), затем в Хиджре (Эгра эпохи набатейцев, ныне Мадаин Салах), где минейцы встречают своих соотечественников. Караванам здесь остается только дойти до оазисов Тайма, Табук и аль-Курайа, а оттуда рукой подать до Петры и Газы, конечных пунктов путешествия.

Другие караваны, покидая Наджран, отклоняются к востоку. Они проходят Карйа аль-Фав, пересекают район Рийада и достигают Катифа на берегу Арабо-Персидского залива или же выходят из Йасриба, имея конечной целью путешествия нижнюю Месопотамию или Вавилонию. Снятые с верблюжьих спин в Газе или в Александрии ароматы морским путем доставляются в Грецию и Рим.

Некоторые цены

Длительность и условия транспортировки благовоний объясняют их продажные цены на рынках Запада. Однако численные данные редки, они практически отсутствуют, за исключением тех, что приводятся Плинием. Наиболее дорога Cassia Daphnis: 300 динариев за фунт; обычная кассия ^{35}: 50 динариев за фунт (или 520 граммов монетного серебра за килограмм). Однако ладан стоит всего от 6 до 3 динариев в зависимости от качества (или от 62 до 31 грамма монетного серебра за килограмм), ладанум – 4 динария (40 асов или 26 граммов монетного серебра за килограмм) и т. д. Достаточно любопытно следующее обстоятельство. Наивысший сорт мирры, стакте, стоит 50 динариев за фунт, а возделываемая мирра – только 11 динариев: низший сорт мирры продается, следовательно, по цене вдвое более высокой, чем ладан. Цены эти высоки, но все же по карману состоятельным людям: 120 динариев в год – жалованье представителя императорской власти в Сирии и Палестине. Солдат Цезаря получает около 72 динариев в год, то есть 6 килограммов ладана в год. Опять по Плинию, в I веке килограмм ладана равноценен 30 килограммам муки.

Плиний указывает, что поклажа одного верблюда облагается суммой в 688 динариев, складываемой из налогов и транзитных платежей. Если эту поклажу оценить в 150 килограммов, требуется по пути уплатить 1,5 динария за каждый перевозимый фунт ^{36}, то есть приблизительно одну четверть от продажной цены, что нельзя считать чрезмерным. Однако римляне постоянно жалуются на бессовестных посредников. Возмущен даже Плиний:

По самой низкой оценке, сто миллионов сестерциев Индия, Серее (Китай) и этот полуостров выкачивают из нашей Империи ежегодно! Вот во что обходятся нам наша роскошь и наши женщины! Какая же часть из этой баснословной суммы возвращается, хотел бы я знать, нашим богам, в том числе подземным? ^{37}

Сотня миллионов сестерциев представила бы собой в золотых монетах около 8 тонн, а в монетном серебре – 85 тонн. Если Плиний полагает, что торговля с Индией обходится Империи никак не менее 50 миллионов сестерциев в год, то на Аравию ложится примерно половина этой половины – 12 миллионов сестерциев. Расчеты и оценки Плиния убеждают не всех современных историков. В самом деле, за невозможностью уравновесить поставки, скажем, из Аравии своими товарами, Империя должна бы была покрывать дефицит своего торгового баланса золотом. По отношению к Индии так оно и было. Археологические изыскания в этой стране подтверждают и важность коммерческого обмена между Востоком и Западом, и наличие в ней большого количества римских монет. Но суть поднимаемой здесь проблемы в следующем: римские золотые монеты, найденные к настоящему времени в Южной Аравии, крайне редки. Красноречивый пример: в Шабве найден один ауреус (золотой) Адриана – всего лишь один!

Организация караванов

Сведения о внутренней организации караванов не обнаружить ни в южноаравийских текстах, ни даже у латинских авторов. Правда, Страбон уподобляет караваны армиям, которые, как челнок в ткацком станке, постоянно снуют между Аравией и Петрой. Но это – образное сравнение, не более того. Ему не хватает точности. Поскольку в упомянутых источниках информация отсутствует, нам не грех обратиться в поисках аналогий к арабским авторам, оставившим описания мекканских караванов в первые века Ислама.

Из-за отсутствия или нехватки лошадей и мулов в караване функцию вьючных животных выполняют исключительно верблюды. Как правило, караван насчитывает до тысячи верблюдов, сопровождаемых тремя сотнями купцов и конвойных. Однако караван в две с половиной тысячи верблюдов – вовсе не редкое исключение. К каравану, по мере его прохождения по различным территориям, будут приставать местные проводники, которые уточнят маршрут, привалы и переходы, которые точно знают расположение водных источников, те опасные места, где путники рискуют быть застигнутыми внезапным губительным паводком или где их могут поджидать банды головорезов. Проводники вновь отыщут тропки, смытые было внезапным наводнением или занесенные песком. И столь важные персоны сочтут умалением собственного достоинства скромное вознаграждение за их бесценный труд. Они частенько отличаются высокой впечатлительностью: издали различив приближение беды (на то они и проводники), они вовремя сбегают, предоставляя караван его горькой участи. Арабские хроники полны известиями и о том, как тот или иной проводник завел доверившийся ему караван прямо в разбойничье гнездо. Так что не раз военный эскорт приходился каравану как нельзя более кстати.

Караваны, эти длинные и торжественные процессии, нуждались, разумеется, в покровительстве тех племен, по территории которых они проходили. И общим правилом было то, что предоставление такого покровительства служило если не всегда главным, то всегда одним из источников дохода соответствующего кочевого племени. О равноправии двух договаривающихся сторон не приходилось и думать: скажем, за использование местных пастбищ караванщикам приходилось платить, зато все утерянное ими совершенно безвозмездно становилось собственностью того племени, на землю которого упала поклажа. В эпоху Пророка плата проводникам, дорожная подать, плата за пользование колодцами, за выгоны для скота и т. д. – все это, взятое в совокупности, достигало четвертой части стоимости перевозимого товара или, как тогда было принято говорить, достигало «четверти пути» ^{38}. Как, впрочем, и в эпоху античности. Кроме того, бедуины были склонны продемонстрировать свое хитроумие по части изобретения новых поборов или выдвижения новых и неожиданных требований, предъявляемых ими караванщикам. Так что все переговоры с шейхами заинтересованных племен следовало завершать до того, как караван двинулся в путь. Предпочтительнее же всего было предварительное заключение с этими племенами союза. Все же нужно признать: как бы ни были ценны сведения о караванах, почерпнутые в средневековых арабских хрониках, они весьма удалены от интересующей нас сабейской эпохи.

При всех принимаемых предосторожностях караваны нередко подвергаются нападениям враждебных племен или волей-неволей вступают на опустошенные войной территории. Именно две эти невзгоды и приключились с минейскими купцами 'Аммисадаком и Са'дом, которые и поведали о них в длинном тексте, высеченном на крепостной стене Баракиша. Сначала им удается выстоять в схватке с сабейцами из Ма'риба и с жителями Сирваха, предпринявшими нападение на минейский караван. Боги предупредили минейских купцов о грозящей опасности, и эта своевременная информация позволила двум компаньонам во главе конвоя выйти из свалки победителями. Далее. Караван прибывает в Египет как раз накануне вторжения в страну «мидийцев». «Мидийцы» же, на самом деле, не кто иной, как персы, которые около 340 года до н. э. при Артаксерксе III ведут войну в Египте. И снова боги спасают караванщиков, которые возвращаются в родные края живыми и здоровыми.

Этот исключительный текст заслуживает частичного воспроизведения:

'Аммисадак (…) и Са'д (…), главы минейских караванщиков, отправились вместе со своими людьми в путешествие, имевшее целью торговлю в Египте, Ассиро-Вавилонии и в Заевфратье (нынешняя Сирия) (…). (Боги) 'Астар зу-Кабд, Вадд и Накрах спасли их жизни и их имущество, предупредив о злых умыслах жителей Сабы и Хавлина против жизни караванщиков, их имущества и их вьючного скота на тропе между Ма'ином и Рагматом (Наджраном) и предупредив их о войне, которая разгорелась между Севером и Югом. (Боги) 'Астар зу-Кабд, Вадд и Накрах спасли их жизни и имущество также в самом сердце Египта, когда началась война между мидийцами и Египтом ^{39}.

В благодарность богам два негоцианта возводят куртину крепостной стены Баракиша, на которой этот рассказ и начертан.

Морские пути

В IV и III веках до н. э. не только сухопутный маршрут соединял Аравию с побережьем Средиземного моря и Персии. Начиная с III тысячелетия египтяне прокладывают и морской путь, направляя экспедиции к Пунту (то есть, по всей видимости, к берегам Судана или Эритреи) в поисках ароматических растений. Около 1500 года до н. э. царица Хатшепсут пытается акклиматизировать вывезенные из Пунта деревца в садах Фив. Храм-погребальница царицы украшен орнаментом, на котором изображена процессия из тридцати человек: каждый из ее участников торжественно несет перед собой ладановое дерево.

Дарий Великий поручил греку Скилаку практически изучить возможности мореплавания в Индию и по Индийскому океану. Скилак через Персидский залив вышел в Индийский океан, достиг устья Инда, поднялся по реке вверх, вернулся к устью, пересек океан в обратном направлении, затем, взяв курс на запад, обогнул южное побережье Аравии, преодолел опасный пролив Баб аль-Мандаб, проник через него в Красное море и прошел до Камеренийских островов (ныне Камараны?) ^{40}. Параллельно велось исследование Красного моря и со стороны Средиземного. Предполагалось вновь открыть канал между Нилом и Красным морем, проложенный еще при фараонах. Эта двойная, предпринятая с двух противоположных сторон и почти одновременная попытка невольно наталкивает на мысль о том, что флот Ахеменидов намеревался взять Красное море в клещи с севера и с юга. Если это не так, то как объяснить стремление Силака незаметно обойти в его повествовании молчанием все то, что относится к его плаванию между Маскатом и Аденом? Тексты не позволяют поверить в настоятельную необходимость установления прямых торговых связей между Персией и Эфиопией. А коли так, единственной стратегической целью всего проекта, как на него ни посмотреть, остается Аравия. От этого проекта вскоре, правда, пришлось отказаться, и никто из преемников Дария так и не попытался претворить в жизнь его идею о морском пути между Суэцем и Персией.

Сто семьдесят лет спустя Александр Великий отправил флот Неарха вдоль побережья Персидского залива к устью Инда с поручением разведать путь и составить его карту. Вернувшись из Индии, Александр приступил к подготовке похода на Аравию ^{41}. Рассказ Арриана, нашего единственного серьезного информатора, не оставляет сомнений относительно мотивов экспедиции. Ее общая и конечная цель – установление власти Александра над всем регионом. В частности же, план предусматривал установление контроля над областями, производящими ладан, и над их торговлей: «Некоторые историки утверждают даже, что Александр намеревался, опираясь на сопровождающий армию флот, пройти большую часть Аравии, Эфиопии и Ливии» ^{42}. Фактически Неарх не поплыл далее мыса, отделяющего Оманский залив от Аравийского моря: «…и этому отказу Неарха (так и не дерзнувшего пересечь невидимую границу залива) флот Александра обязан своим спасением, так как дальнейшее плавание вдоль аравийских пустынь неизбежно завершилось бы его гибелью (…)». В 324 году Неарх встретился с Александром в Сузах, где тогда находилась ставка царя. План был оставлен до лучших времен, которые так и не наступили, так как великий монарх умер в следующем году. Плиний ошибается, говоря о завоевании Александром Аравии как о свершившемся факте:

Однажды Александр, еще мальчиком, возжигал ладан на алтарях богов, переходя всякую меру. Леонид, его воспитатель, попросил своего питомца повременить с проявлениями царственной щедрости до той поры, пока страны, рождающие благовония, не будут им завоеваны. Александр, уже став господином Аравии, направил своему учителю целый корабль, груженный ладаном, дабы его ментор смог бы возблагодарить богов с такой же щедростью ^{43}.

Те торговцы, философы, ученые, ботаники в частности, что сопровождали Александра в его великом азиатском походе, принесли с собой в свое родное Средиземноморье семена множества видов растений, как «пищевых», так и «медицинских». Вместе с ними приходит и новая волна увлечений восточными благовониями, парфюмерией и косметикой. После похода Александра на Восток чувство обоняния у людей Запада становится куда более тонким и притязательным. В затронутых эллинизмом городах местная аристократия вводит в моду новые духи, новые ароматичные масла, новые благовонные мази. Царь Селевк отправляет в знаменитый храм Аполлона в Дидимейоне целую сокровищницу из золотых и серебряных изделий, сопровождая свой дар 360 килограммами ладана, 36 килограммами мирры, 1200 килограммами корицы. В монументальной надписи, восславившей щедрость царя (щедрость безусловно Царскую), говорится также и о киннамоме, и об особом, индийском ладане (костосе ^{44}), однако количественная характеристика этих двух видов дарений почему-то обходится молчанием.

Капитаны судов, посланных Александром как в Персидский залив (на востоке), так и в Красное море (на западе), так никогда и не встретились: между ними осталось непройденное пространство в 1000 километров, а большая часть их путешествий остается неизвестной. Однако в эпоху диадохов и эпигонов плавания греческих судов, по крайней мере по Красному морю, становятся не такой уж редкостью. В частности, об этом свидетельствуют тексты времен династии Лагидов (300–30 годы до н. э.). Так, географ (он же филолог, историк и философ) Агатархид, поднявшийся на борт греческого судна где-то в Суэцком заливе, упоминает прохождение через пролив Баб-аль-Мандаб и описывает один из сабейских портов на юго-восточном побережье Аравии.

Суда за море уходили в поисках благовоний и пряностей, драгоценных камней и черепашьих панцирей. Торговля, производимая капитанами на дальних берегах, остается тем не менее монополией государя. Государство у мореходов скупает все, что они успели добыть, по фиксированным ценам. Оно же иногда входит в пай с купцами. Те из них, кто принимал участие в финансировании экспедиции, получали, по ее счастливом возвращении, соответствующую их вкладу долю прибыли. Сохранился, кстати, один из подобного рода договоров, заключенный между царем Египта Птолемеем VII Эвергетом (II век до н. э.) ^{45}и неким Эвдоксом. Повторявшиеся путешествия служили накоплению географических знаний, чем и подготавливали большие экспедиции – уже в Индийский океан.

А как раз по нему совершают свои опасные плавания торговцы киннамомом и киннамом, этими продуктами Индии и Цейлона.

Троглодиты, рассказывает Плиний, скупают его (киннамом) у своих соседей, а затем перевозят его через огромные морские пространства прямо на плотах – без кормил, без весел, без парусов и без каких бы то ни было средств спасения: человек и его дерзость заменяют все это. Путешествия они совершают, стоит это отметить особо, зимой, в пору солнцестояния, то есть тогда, когда Эвр (зимний муссон) дует особенно неистово. Ветер гонит плоты прямо из одного залива в другой, от одного берега к другому. Обогнув Аравийский мыс, плоты, здесь уже только слегка подталкиваемые дыханием южного ветра, входят в порт Оцелис (Оселис?), принадлежащий катабанитам. Ему они и отдают свое невольное предпочтение. Путешествие в одну сторону, распродажа своих товаров и закупка аравийских и, наконец, возвращение занимают в совокупности более пяти лет. Многие в пути гибнут. Зато уцелевшие привозят на родину мелкий стеклянный товар, бусы, бронзовые вазы, ткани, застежки, браслеты и ожерелья. Вся торговля, выходит, построена на стремлении добиться женской благосклонности и обеспечить супружескую верность жен мореплавателей ^{46}.

Города и деревни

Малонаселенная страна

По убеждению античных авторов, климат «Аравии Счастливой» для человеческого существования настолько благоприятен, а ее водные ресурсы настолько обильны, что она не только может, но прямо-таки должна быть заселена очень плотно. Ими приводится настолько внушительный список аравийских племен, что перед глазами читателя самопроизвольно возникает густая сеть городов и деревень, причем численное преобладание городского населения над сельским представляется истиной, не требующей доказательств.

Действительность же куда более сложна и куда более нюансирована. На Йеменском плоскогорье, на Высоких Землях, процветающее земледелие и в самом деле возможно. Однако его зоны совпадают с не очень-то обширными котловинами, очерченными горными гребнями. На краю пустыни Саб'атайн природные условия другие: земледелие здесь может быть лишь поливным, а в силу этого оно жестко ограничено в пространственном отношении только теми районами, на которые, время от времени, изливается поток паводка. И «наверху», и «внизу» годная к возделыванию территория очень мала, а ее заселенность сравнима с долиной Нила. Возделанные оазисы – всего лишь островки в море песчаной и каменистой пустыни, отделенные один от другого обширными пространствами. Пространства эти долгое время считались полностью безлюдными, ныне же признаются все же заселенными – правда, очень редко ^{1}. Даже на кромке пустыни, где достигается наивысшая плотность населения, города немногочисленны, причем располагаются они крайне неравномерно.

В этой приграничной области число городов, достойных этого названия, едва ли достигнет и трех десятков. В Джауфе, если считать с востока на запад, это: Иннаба, Ма'ин, Баракиш, Хирбат Хамдан, Камна ас-Савда и аль-Байда (Камна, Черная и Белая). Южнее, в вади Рагван, их всего два: аль-Асахиль и Хирбат Са'уд. В вади Зана, если его считать вместе с его притоками, их три: Ма'риб, Сирвах и Йала. Еще южнее, в вади Джуба, только один: Хаджар ар-Райхани. Два города – в вади Хариб: Хуну аз-Зурейр и Кухайла. Один – в Байхане: Тамна'. Четыре – в вади Марха: Талиб, ам-Барка, Ладжиййа и Йахирр. Города на «бордюре» плато Хадрамаута: Барира, Шабва, Накаб аль-Хаджар. В больших внутренних его долинах: Хурайза, Райбун, Суна и, наконец, Шибам и Тарим.

Все эти города – средние по размерам: от 6 до 10 га. Баракиш занимает площадь в 7,25 га, Ма'ин – 5, Камна – едва 10 га. Длина их крепостных стен, как правило, не превышает одного километра. Камна и аль-Байда выглядят как большие города с их стенами, соответственно, в 1350 и 1500 метров ^{2}. Три города являются, однако, исключением из общего правила. Это – столицы Катабана, Хадрамаута и Сабы. Первый, Тамна', обнесен стеной длиной в 1850 метров, что, впрочем, не так уж и много для метрополии некогда обширной империи. Шабва расположена в треугольнике из трех холмов, ограничивающих обширное срединное пространство. Город, в узком смысле, развернулся на южном склоне гребня аль-'Акаб и окружен стеной протяженностью в 1500 метров. Сверх того, возвышающиеся над ним холмы Увенчаны цепью легких фортификационных сооружений длиной в 4000 метров. Город, в широком смысле, занял, таким образом, около 57 га. Ма'риб вызывает почтение своими исключительными размерами: периметр стен – более 4500 метров, площадь – 90 га. Это не только самый большой город Аравии, это – ее единственный город, чья слава перешагнула ее пределы. О численности его населения остается только гадать, однако оценка в 10 тысяч представляется слишком завышенной.