Текст книги "Сердечная тайна королевы"
Автор книги: Жаклин Санд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 12
Принцесса и лейтенант
Принцесса Конде, возвращаясь домой, была не менее задумчива, чем мадемуазель де Лажуа. Даже мысли этих двух красавиц, несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте, оказались в чем-то сходны. Женщины часто думают о мужчинах. На сей раз две женщины думали об одном и том же мужчине.
На выходе из Лувра Шарлотта-Маргарита совершенно неожиданно столкнулась с капитаном де Кавуа. Как правило, принцесса мало обращала внимания на охрану дворца и при случае ограничивалась разве что мимолетным небрежным кивком, адресованным командиру гвардейцев кардинала. Де Кавуа не был особо родовит, да и в свое время слишком рьяно служил Ришелье, чтобы заслужить симпатию Монморанси-Конде. Но на этот раз она неожиданно для себя самой изменила традиции.
– Я слышала, шевалье де Фобер оставил службу у моего сына, чтобы присоединиться к вашим гвардейцам, капитан? – негромко заметила Шарлотта, останавливаясь.
Луи де Кавуа изумленно округлил глаза. Нет, он был прекрасно осведомлен о том, что Мазарини отозвал Эме из действующей армии и предложил сменить должность лейтенанта у герцога Энгиенского на должность лейтенанта кардинальских гвардейцев. Но то, что этим фактом заинтересуется сама принцесса Конде…
– Да, ваше высочество, верно, – капитан растерянно поклонился, лихорадочно пытаясь понять, какую еще информацию потребует выложить дама.
– Я хотела бы перекинуться с этим господином парой слов, – заявила принцесса. – Расспросить о сыне…
– Разумеется, ваше высочество. Как только шевалье вернется в Париж, я передам ему ваше пожелание.
– А сейчас, значит, господин де Фобер не в Париже, – задумчиво уточнила Шарлотта. – Я слышала, еще вчера…
– Вчера после обеда его высокопреосвященство отправил лейтенанта де Фобера в Нуази, – пробормотал окончательно обескураженный капитан де Кавуа. – Расследовать дело об убийстве Филиппа д’Исси-Белльера.
– Вот как. Надолго?
– Не имею чести знать, ваше высочество.
Принцесса Конде рассеянно кивнула.
– Благодарю вас, капитан.
Она почувствовала что-то вроде облегчения и разочарования одновременно. Карета мягко покачивалась на рессорах, Шарлотта куталась в теплую, подбитую мехом куницы накидку, а мысли принцессы вновь и вновь возвращались к событиям семилетней давности. Тогда она влюбилась. Как бы фальшиво это ни звучало в устах избалованной мужским вниманием придворной красавицы, стоящей к тому же на пороге старости. Последнее время ее высочество терпеть не могла то, что видела в зеркале. Ей сорок восемь. И красота, щедро данная природой, уже почти увяла. Да, прекрасные белокурые волосы пока еще неподвластны седине, но морщины не скроешь и не уничтожишь дорогими мазями и примочками, декольтированные платья самое время сменить на более строгие, а талию спасает только жесткость корсета. Когда шестидесятилетняя Маргарита Наваррская – обрюзгшая, располневшая женщина, фактически совсем старуха – таскала в свою спальню восемнадцатилетних юнцов, над ней потешался весь двор. Сейчас Шарлотте казалось, что она понимает королеву Маргариту. И сама собирается добровольно примерить на себя ее шкуру. Конечно, Эме не восемнадцать. И все же она на двадцать лет старше мужчины, который сейчас занимает ее мысли. К тому же де Фобер сам прервал с ней отношения. Или нет?
Принцесса Конде поплотнее закуталась в меха. Нуази. Какое совпадение. Как раз сейчас в Беруаре у Элизы гостит ее дочь. Чем не повод наведаться в аббатство?
Шарлотта прекрасно понимала, что собирается совершить несусветную глупость. Рано или поздно лейтенант вернется в Париж, нет никакой необходимости сломя голову нестись в Нуази. Но ничего не могла с собой поделать. Поистине, когда Господь хочет нас наказать, он лишает нас разума вместе с силой воли.
«Завтра же утром, – решила принцесса Конде, – поеду навестить дочь».
Шум ссоры и характерный звон шпаг Эме расслышал еще за поворотом коридора. Поэтому остаток расстояния до двери преодолел в несколько прыжков. В гостевой комнате царил кавардак. Лавка перевернута, Трюдо со шпагой в руке зловеще наступает на хмурого де Бовиля, под глазом у ветерана красуется свежий кровоподтек. Господин Булот, с глазами, налившимися кровью, подобно разъяренному буйволу, сдерживает остальных своих приятелей, которые явно не прочь принять участие в потасовке. По столу в беспорядке рассыпаны игральные кости и мелочь. А вот, пожалуй, и причина для всего этого безобразия.
– Прекратить! – с порога рявкнул Эме. – Шпаги в ножны!
Это была его вина. Попечению лейтенанта оказалось доверено шестеро здоровых мужчин. И пока командир распивал херес в компании викария и упражнял мозги логическими головоломками, они отчаянно скучали. Аббатство в разгар великого поста поистине одно из самых унылых мест на земле.
– Мне очень жаль, господа, – сообщил де Фобер, когда его подчиненные нехотя спрятали клинки, – но нам придется задержаться в Нуази еще по крайней мере на несколько дней…
Гвардейцы хмуро переглянулись.
– …Но это не повод изображать из себя монахов-затворников, – закончил Эме почти жизнерадостно. – Сейчас я напишу донесение Мазарини. И вы, господин Кароньяк, немедленно отвезете его в Париж. Вернетесь завтра утром. И, умоляю, прихватите с собой несколько бутылок хорошего старого вина. Мы же, господа, завтра поутру отправимся в вояж по окрестным городкам. Говорят, где-то поблизости бродячие фигляры дают занимательные кукольные представления. И, клянусь кровью Христовой, по дороге мы отобедаем в трактире. Лично я сыт по горло здешней монастырской кухней и водой из целебного источника вместо доброго анжуйского.
«К тому же в трактирах, надеюсь, нет обычая травить посетителей», – мысленно добавил он.
Лица солдат посветлели. Планы начальства на этот раз целиком и полностью отвечали их чаяниям.
Следующие полчаса Эме провел, «упражняясь во вранье». Он решил, что о внезапной болезни викария де Линя можно, пожалуй, сообщить Мазарини заранее. Чтобы хоть как-то подсластить известие о том, что в смерти Филиппа д’Исси-Белльера аббат невиновен. Чему имеются свидетели, в число которых входит к тому же дама, герцогиня де Лонгвиль. Именно ее охрана отправила господина д’Исси-Белльера в мир иной, по ошибке приняв за грабителя с большой дороги. Чему этот самый господин имел неосторожность дать повод. На самом деле Эме не был уверен, что все произошло именно так, как он излагает. Но вряд ли кто-то еще станет проверять. Да и Анна-Женевьева, распевающая дуэты с аббатом де Линем, наверняка не побрезгует составить ему алиби.
Засим донесение было подписано и запечатано, сияющий Кароньяк умчался седлать лошадь, без сомнения уже предвкушая сытный ужин и жаркие объятья какой-нибудь хорошенькой мещаночки. Товарищи проводили счастливца завистливыми взглядами. Подходил к концу всего лишь второй день их пребывания в Нуази, но гвардейцам казалось, что эта пытка смирением и унынием длится бесконечно.
Утро, с которым истосковавшиеся по свободе слуги кардинала связывали так много надежд, не задалось. Низкие свинцовые тучи, пронзительный, далеко не весенний ветер. К тому же на рассвете пошел снег. Последние причуды уходящей зимы. Несмотря на это, Эме был полон решимости во что бы то ни стало отыскать заветных кукольников. Расспрашивать в лоб господина де Лекура лейтенант не рискнул. Если именно Николя – тот самый «зверь», на которого он расставляет ловушку, сейчас нельзя его вспугнуть ни малейшим подозрением. Если нет, тем более нужно быть осторожным. И не болтать лишнего в стенах аббатства.
Поэтому при встрече с бывшим помощником викария де Фобер ограничился коротким кивком, а на многозначительный шепот «Аббат де Линь сегодня не стоял заутреннюю. Говорят, он болен» бросил отрывистое «Хорошо». Отделаться от Блеза оказалось труднее.
– Господин де Линь заболел!
Обеспокоенный органист перехватил Эме во дворе, когда тот уже садился в седло.
– Я не врач, – на всякий случай напомнил лейтенант. – Обратитесь к мэтру Вуайэ.
Это было как раз то самое имя, которое вчера назвал ему Андре.
– Лекарь говорит, простуда, – не унимался рыжий. – Лихорадка. Погода-то сегодня какая скверная! – он зябко передернул плечами, кутаясь в плащ. – А у вас камзол расстегнут.
Де Фобер открыл рот. И молча его закрыл.
Ибо на какой-то миг самым натуральным образом лишился дара речи. Похоже, после истории с органом Блез в благодарность пытается о нем «заботиться». Только этого не хватало.
– И плащ совсем тонкий, – продолжал органист тоном сварливой маменьки.
– Знаете что… любезный… – пробормотал Эме, морщась, – моя матушка умерла, когда мне было четырнадцать. Сейчас мне двадцать восемь, и я давно уже не нуждаюсь в няньках, которые застегивают мне камзол. Это понятно?
И, не дожидаясь ответа рыжего, пришпорил лошадь. Тот так и остался стоять посреди двора с укоризненным выражением на веснушчатом лице.
Ворота гвардейцам отворили беспрекословно. Монах-привратник при этом даже поклонился. Видимо, преподобный де Билодо, пораздумав, сменил гнев на милость. И то правда, зачем лишний раз ссориться с Мазарини. Кардинал сейчас в фаворе. Пока.
Зима решила дать весне последний бой. По земле змеилась поземка, а снег был совсем не такой, как, например, на Рождество – мягкий, пушистый, неторопливо летящий с небес. Нет, мелкий, острый и колючий, словно колотый лед. А проклятый ветер при каждом новом порыве загонял тысячи этих крохотных злых иголок то за шиворот, то в рукава, а то и слезящиеся от холода глаза людей.
– Ну и метель, – пробурчал Трюдо, опуская поля шляпы. Вчерашний кровоподтек под глазом гвардейца превратился в роскошный синяк.
– К обеду распогодится, – бодро заявил Эме. – Ветер разгонит тучи. Еще солнцем успеем полюбоваться на закате.
На самом деле он далеко не был убежден в своих словах. Но тут, как говорится, главное уверенность в голосе. Остальное неважно.
– Давайте-ка для начала позавтракаем в Бюре-сюр-Иветте, господа.
До города было недалеко, а мысль о жарко пылающем камине и поросенке, исходящем соком на вертеле, в состоянии согреть человека даже в снегопад. Неожиданно де Бовиль предостерегающе поднял палец.
– Слышите?
Сквозь мутную пелену снега и правда доносились приглушенные ветром голоса.
– Чертыхаются, – удовлетворенно заметил Трюдо.
– Будешь тут… чертыхаться. По такой погодке.
А вскоре на фоне белесого неба и такой же белесой земли проступили темные очертания опасно завалившейся набок кареты. И силуэты троих бедолаг, которые, всячески помогая себе ругательствами, пытались вытащить экипаж из грязи.
– Завязли господа, – тихо позлорадствовал де Бовиль, морщась от очередной порции снежной крошки, обжегшей щеки.
– Чего радуешься? – Трюдо оказался гораздо более дальновидным, чем приятель. – Господа завязли – нам вытаскивать…
Когда поутру принцесса Конде выглянула в окно, первой мыслью было: «Сам Господь препятствует моей глупой затее». Над Парижем безумствовал снегопад. Одна беда – Шарлотта-Маргарита всегда была упряма. Даже в отношениях с Богом. Чем больше препон жизнь ставила на ее пути, тем настойчивее делалась эта женщина в достижении цели. Если, еще поднимаясь с постели, принцесса сомневалась, стоит ли мальчишка, сбежавший от нее семь лет назад, поездки в Беруар, то сейчас она была твердо уверена, что осуществит свою задумку. Назло собственным сомнениям, людской молве и погоде.
Сборы были недолгими – только самое необходимое. В попутчики – кучер и двое лакеев, из особо «преданных», тех, что всегда держат язык за зубами. Бандитов Шарлотта-Маргарита не опасалась, полагая, что герб Конде на дверце кареты защищает лучше, чем дюжина шпаг и мушкетов. Это имя было слишком хорошо известно во Франции, чтобы кто-то из проходимцев рискнул поднять руку на особу королевской крови. Единственное, что не приняла в расчет женщина, – матери-природе нет дела до гербов. Когда до Нуази было уже рукой подать, случилось непредвиденное. Карета, угодив колесом в подмерзшую на ветру грязную канаву, осела набок. Судя по последовавшему за этим скрежету и удару, от которого спокойная дремота герцогини в один миг обернулась жестким падением с сиденья, ось не выдержала рывка, и колесо попросту отскочило.
– Матье?! – экипаж накренился так, что Шарлотта судорожно вцепилась в дверцу, опасаясь, что та сорвется и она, дочь констебля Франции Монморанси, во всех своих украшениях и нарядах вывалится прямо в ледяную грязь. – Матье, что происходит?!
– Мы застряли, ваше высочество! – голос кучера был зол и испуган одновременно. Матье прекрасно понимал, что сил всего трех мужчин явно недостаточно, чтобы спасти карету. И что суровая хозяйка шкуру с них спустит за эту оплошность.
Так что появление на дороге шестерых всадников слуги Конде восприняли не иначе как милость Господню. И тут уж, как говорится, не до цвета мундиров.
– Что у вас случилось, господа? – спросил Эме. И только потом разглядел герб – характерный голубой щит с тремя золотыми лилиями и красной полосой между ними. Лейтенант невольно стиснул зубы. Кого еще занесло в Нуази на этот раз? Неужели самого принца Генриха? Нет, не может быть. Мужчина, окажись он хоть трижды принцем, не стал бы отсиживаться в экипаже, дожидаясь, пока слуги вытянут его из канавы. Значит…
Порыв ледяного ветра ударил ему в лицо, но де Фобер не почувствовал холода.
«Ты хотел, – съязвил он мысленно, – принять должность при дворе и при этом надеялся никогда не встречаться с одной из первых дам королевства?..»
– Колесо, сударь, – голос кучера вывел шевалье из оцепенения. – Тут ремонта на несколько минут, если бы только мы могли поднять карету.
Лейтенант понимающе кивнул и спешился. Гвардейцы с унылыми физиономиями последовали примеру командира. Им предстояло забраться почти по колено в стылую грязь только для того, чтобы оказать услугу особе королевской крови. Вот незадача. К тому же принцы и принцессы как раз из тех, от кого никогда не дождешься благодарности.
Для девяти мужчин дорожный экипаж, даже с женщиной внутри, – небольшой груз. К счастью, Матье не солгал. Когда карета оказалась на твердой земле, он, как и обещал, мигом ловко приладил на место злосчастное колесо.
– Благодарю вас, шевалье де Фобер.
Эме не мог видеть лица женщины, только неясный силуэт за задернутым занавеской окном. Но он сразу узнал принцессу, услышав глубокое грудное контральто. Формальную фразу благодарности. Простой лейтенант вряд ли может рассчитывать на большее. Удивительно, что она все еще помнит его имя.
– Всегда к вашим услугам, ваше высочество.
Де Фобер почтительно снял шляпу, и теперь Шарлотта имела возможность рассмотреть его без помех. Мальчик стал мужчиной. Крепче, шире в плечах. Старше. Он еще в том счастливом возрасте, когда «старше» не означает «старый». В отличие он нее.
«Это знак свыше, – мысли принцессы кружились, словно метель за окнами кареты. – Мне даже не пришлось его разыскивать…»
Лейтенант продолжал стоять с непокрытой головой, и в темные волосы мужчины быстро забивался снег. Снежинки, падающие на лицо, таяли, превращаясь в холодные капли. Эме машинально утерся, на скуле остался грязный мазок. Шарлотта на миг закрыла глаза. Вот точно так же, как этот февральский снег, кружилась когда-то над Фонтенбло метель из опадающего яблоневого цвета. Младший де Фобер (сейчас, по прошествии лет, принцесса, как ни старалась, не могла вспомнить его имени), восемнадцатилетний черноволосый красавчик, слыл отчаянным задирой и бабником. Строгий родитель отправил отпрыска в столицу делать придворную карьеру без присмотра. Но когда слухи о шалостях любимого чада докатились до родной Пикардии, решил проявить запоздалую строгость, отослав в Париж и старшего сына тоже. Поучить уму-разуму брата. Этот выглядел настоящим провинциалом. Черный камзол не по моде, непокорная копна темных волос, которой, похоже, никогда не касались щипцы для завивки, и особенный, настороженный взгляд, присущий человеку «из маленького городка», внезапно попавшему в шумную толпу совершенно чужих ему людей.
Кажется, это был первый большой выезд на королевскую охоту в том году. По такому случаю в Фонтенбло собрался весь двор. Дамы, проскучавшие зиму в устоявшемся кругу парижских салонов, жадно всматривались в новые лица.
«Не правда ли, в нем что-то есть?» – томно протянула госпожа де Немур, пристально разглядывая молодого человека, чьи темные волосы и одежда были почти полностью засыпаны белыми лепестками…
– Вам нужно еще что-то, ваше высочество?
Он стоял и почтительно дожидался разрешения вновь раствориться в снежной круговерти.
«Нужно ли мне еще что-то? Если бы ты знал…»
– Окажите любезность, шевалье, – голос Шарлотты-Маргариты был натянуто-ровным, отстраненным. – Сопроводите меня в Беруар. Еще одного сломанного колеса я просто не переживу.
– Как вам будет угодно…
Трюдо услужливо протянул лейтенанту поводья.
– Погодите, сударь, – принцесса дернула за шелковый шнур у окна, и вымуштрованные лакеи, заслышав звон маленького колокольчика, тут же развернули специальную лесенку-подножку и приглашающе распахнули дверцу экипажа. – Оставьте лошадь на попечение ваших людей и садитесь в карету.
Эме многозначительно покосился на свои измазанные грязью почти до отворотов ботфорты.
– Лучше я все-таки поеду верхом.
– Не спорьте со мной, шевалье. И поторопитесь, иначе нас всех полностью занесет снегом.
Он подчинился. Карета тронулась с места.
– Я вижу, на вас гвардейский мундир, – принцесса первой нарушила молчание. Она как-никак была хозяйкой этой крохотной, мерно покачивающейся на рессорах обители, неторопливо плывущей сквозь снегопад.
– Хотите поговорить о политике, ваше высочество?
Шарлотта улыбнулась. Он никогда не был учтивым. Значит, так и не стал.
– Вовсе нет. Вы знаете, шевалье, что умудрились измазаться грязью буквально с ног до головы? Возьмите платок. Впрочем, постойте. Я сама.
Она осторожно протянула руку и легко провела по щеке де Фобера ароматной прохладой надушенного батиста. Ткань такая тонкая, не удержать. Платок медленно выскользнул из пальцев женщины, а ладонь на какой-то миг задержалась. Эме закрыл глаза. Просто наслаждаясь теплом прикосновения.
«Кто вас любил эти семь лет, шевалье? Кого любили вы?..»
– Не боитесь замараться, ваше высочество?
– Вы знаете, что нет.
В свежескошенной траве было полно васильков. Шарлотта-Маргарита, простоволосая, в венке из полевых цветов, казалась совсем юной. Ни один самый придирчивый ценитель женской красоты не дал бы этому хрупкому белокурому созданию сорока лет.
– Господи, я чувствую себя не принцессой, а какой-то пастушкой. И перестаньте жевать ежевику, Эме. У вас уже губы синие.
– Не боитесь замараться, ваше высочество?
– Вы знаете, что нет…
«Вот так просто, словно расстались только вчера, а не много лет назад. Крепость капитулирует без единого выстрела. Это все потому, что я не верю в совпадения…»
Она сдержалась и не стала говорить всего, что хочется. Вместо этого небрежно поинтересовалась:
– Вы не женились?
– Что вы, нет, мадам. Предпочитаю свободу без обязательств. И никогда никому ничего не обещаю.
– Понимаю. Значит, вы не из тех мужчин, шевалье, которые готовы умереть ради женщины?
– Я не люблю доводить дело до крайностей, ваше высочество. И предпочитаю держаться подальше от дам, которые хотят, чтобы ради них кто-то умер. Я видел достаточно смертей.
– Это потому что вы не влюблены, Эме, – Шарлотта с трудом отвела взгляд от его лица и теперь задумчиво смотрела в окно. В белое кружение снегопада. – Признайте, что вы никогда не были влюблены. Поэтому в вас говорит разум, а не сердце.
Де Фобер осторожно поцеловал женщине запястье.
– Не просите у меня больше, чем я могу дать, ваше высочество.
Глава 13
Испанское письмо
Дидье Ламбер уже хорошо себя чувствовал, однако еще не покинул отель д’Оди и, когда Мари сказала, что хозяйка хочет его видеть, немедленно отправился на зов.
Виолетта ожидала своего друга (за время пребывания студента в этом доме они успели сдружиться) в малой гостиной, рядом с библиотекой. Дидье, уже немного искушенный в интерьере, про себя отметил, что со времени его последнего визита обстановка в доме успела перемениться в лучшую сторону, и в особенности – те покои, которые облюбовала для себя юная маркиза.
– Добрый вечер, – сказал студент, отвешивая девушке легкий поклон.
Еще раньше они договорились, что между собой не будут придерживаться утомительных светских условностей. Поэтому Виолетта просто кивнула ему и указала на ближайшую софу.
– Что-нибудь случилось? – спросил Дидье, внимательно глядя на девушку. – Вы или ваш отец нуждаетесь в помощи?
– О нет, – улыбнулась она, – и со мной, и с отцом все хорошо. Папа почти поправился. Мне… мне только нужен ваш совет, – Виолетта запнулась, не зная, с чего же начать свой рассказ. – Все случилось вчера утром, когда я отправилась погулять…
Девушка рассказала Дидье о том, как она стала обладательницей чужого письма, которое, возможно, и было причиной гибели несчастного посланника. Поделилась и своими сомнениями по этому поводу. Ей в руки случайно попала важная тайна, и что делать с этой тайной, она не представляла.
– Дайте мне взглянуть на него, – проговорил Дидье, – я неплохо знаю испанский и сумею перевести письмо. Тогда станет ясно, может ли оно чем-то угрожать ее величеству. Или, не приведи Господь, вам.
Виолетта протянула юноше бумагу, и Дидье невольно вздрогнул, заметив на ней кровь. Осторожно расправив листок, он положил его на маленький столик, находившийся между ним и девушкой. Юная маркиза д’Оди придвинулась ближе, чуть не касаясь подолом платья башмаков своего гостя.
Сначала студент Сорбонны прочитал послание про себя, несколько раз запнувшись на особенно витиеватых оборотах. Потом расправил листок и стал медленно читать вслух:
– «Моя дорогая сестра,
я счастлив приветствовать в твоем лице будущее Франции. Не сомневаюсь, что после смерти мужа именно ты станешь решать все важные вопросы. Если же у кого-то возникнут сомнения относительно твоей роли в королевстве, я с радостью готов помочь тебе в признании твоих прав. Мне вовсе не безразлично будущее родной сестры, и во имя всего, что нас связывает, я согласен на все. Однако боюсь, что наш союз не станет прочным до тех пор, пока французские войска теснят нас во Фландрии и других местах. Война, неудобная для наших королевств и развязанная нашим злейшим врагом, должна быть окончена как можно скорее. Нам следует объединиться перед лицом другой, более страшной опасности. Еретикам в Империи, Нидерландах и иных странах надо дать достойный отпор, вернув заблудшие души в лоно Святой Матери Церкви. Ришелье мертв, и никто не помешает нам с тобой вспомнить о нежной былой привязанности друг к другу. Неужели твое сердце не скорбит от унижений Испании и страданий ее народа? Ты одна можешь сделать для блага мира больше, чем кто бы то ни было. И для этого не потребуется много усилий…
Нежно любящий тебя,
Филипп».
Дидье вздохнул и украдкой вытер пот со лба. Хотя нужда и заставила его выучить испанский язык, все-таки он владел им не настолько хорошо, чтобы без запинки болтать на нем целыми часами. Поэтому смысл прочитанного дошел до Дидье не сразу, а лишь когда юноша увидел расширившиеся глаза Виолетты.
– Но ведь это ужасно, то, что он ей предлагает… – прошептала девушка. – Королева Франции должна предать свою страну для блага враждебного народа… Это невозможно! Так… так нельзя!
Дидье, хотя и бесконечно далекий от политики, все-таки жил в Париже, был лично знаком с несколькими памфлетистами и издателями, которые чутко реагировали на любые изменения в жизни Франции и столицы, а потому оказался в курсе и некоторых сплетен, и более важных политических новостей.
– Наша королева – испанка, – проговорил он, почесав в затылке и несколько неуверенно глядя на расстроенную Виолетту, – и долго интриговала против Ришелье и его величества. Поэтому…
– Один человек еще не вся Франция, – упрямо возразила девушка, перебивая его. – Ришелье уже умер, и я не верю, чтобы ее величество настолько не любила своих сыновей, чтобы предать их интересы.
– Ну и з-задачка, – протянул Дидье, снова уставившись в текст письма. – Может быть… может, лучше не отдавать ей ничего? Тогда королеве не придется делать выбор, и она останется верна Франции.
– Почему вы полагаете, что она непременно примет сторону своего брата? – обиженно спросила Виолетта. Ей никак не хотелось признавать, что женщина, которую она с детства привыкла считать идеалом, будет низвергнута в пыль, и притом по ее же собственной вине.
– Я так не думаю, – ответил Дидье, виновато разводя руками. – Просто я часто слышу разные разговоры… Сейчас многие говорят о том, что ждет королевство после смерти его величества. Наши профессора в университете, мои друзья – такие же студенты, как я, – столичные чиновники, посетители трактиров, люди на улицах города… Большинство боится, что Франция выйдет из войны и заключит союз с Испанией, если королева станет регентшей. Вот поэтому… я и предположил…
Он не договорил, потому что Виолетта вздохнула и опустила лицо, разглядывая собственную юбку. Дидье понял, что невольно обидел девушку, и решил немедленно исправить свою ошибку.
– Но я тоже думаю, что она может не захотеть никакого союза. Я слышал, как говорили, будто сам покойный кардинал просил короля, чтобы он поставил ее величество во главе совета, если вдруг с королем что-то случится. Мол, теперь, когда у нее есть сыновья, она никому не даст их в обиду и, значит, защитит Францию, их наследство. В таком деле родственные чувства по отношению к брату большой роли не играют…
Виолетта ответила ему благодарной улыбкой, а Дидье, которому в голову внезапно пришла еще одна мысль, торопливо добавил:
– Если вы все же пожелаете отдать ее величеству это письмо, будьте осторожны. Вы приехали в Париж с юга, а Прованс – не так далеко от владений Испании. Вас могут обвинить в том, что вы помогаете ей. А больше всего пострадает королева – ее имя будет запятнано подозрением, и кто знает, чем все это обернется. Будьте осторожны, – повторил он, сложил письмо и протянул девушке. – А лучше – вообще уничтожьте его.
Юная маркиза д’Оди несколько минут молчала, нервно постукивая пальчиками по красному от крови конверту.
– Я… я еще подумаю, – тихо ответила она, не поднимая глаз. – Но все равно, спасибо за совет, Дидье. И за перевод тоже. Вы мне очень помогли…
Следующее утро началось для Виолетты д’Оди с огромного букета цветов, который лакей осторожно внес в гостиную.
– Для вас, ваше сиятельство, – почтительно сообщил он. – Только что прислали.
– И кто же этот безумец? – мадемуазель де Лажуа задала вопрос самым легкомысленным тоном, но щеки девушки слегка порозовели от удовольствия. Цветы были великолепны.
– Я вижу, дитя мое, твоя красота не осталась незамеченной при дворе, – Луи-Батист, тяжело опираясь на руку слуги, медленно спускался по лестнице.
– Что вы, отец. По сравнению с блистательными придворными дамами я просто сельская дурнушка, – Виолетта бережно подхватила маркиза под локоть.
– Кое-кто, как я погляжу, думает иначе, – Луи-Батист многозначительно кивнул головой в сторону букета. И тут же велел слуге: – Любезный, посмотри, нет ли там визитной карточки.
– Есть, ваше сиятельство.
Лакей с поклоном протянул маркизу крохотный тисненый квадратик с вензелем.
– Подумать только, герцог де Бофор.
– Франсуа де Бофор? – разочарованно переспросила мадемуазель де Лажуа. И рассеянно выдернула из букета огромную белую розу.
– Кажется, герцог или букет тебе не по душе, дитя мое? – ласково поинтересовался маркиз. – Или ты ждала цветов от кого-то другого?
– Букет очень мил, – Виолетта сама не замечала, что машинально один за другим обрывает лепестки с несчастного цветка. – И герцог де Бофор тоже… очень мил. Говорят, он фаворит королевы. Я должна как-то отблагодарить герцога за подарок? Послать ему письмо?
– Ни в коем случае, – Луи-Батист заговорщицки подмигнул дочери. – Красивые молодые девушки принимают цветы от почитателей как должное.
Маркиза д’Оди с явным облегчением вздохнула. Но розу продолжала мучить.
– Тебя что-то беспокоит, дочка? Твой первый день в Лувре прошел скверно?
– Нет, наоборот.
Тайну, которая беспокоила девушку, она, к сожалению, не могла поведать отцу. Испанское письмо. Содержание бумаги повергло Виолетту в еще большее смятение. С одной стороны, обещание, данное умирающему человеку. С другой… То, о чем просит король Филипп свою сестру Анну Австрийскую, вряд ли пойдет на пользу Франции. Даже столь юное и неискушенное в большой политике создание, как семнадцатилетняя мадемуазель де Лажуа, было в состоянии это понять. А вдруг королева согласится? Покойный кардинал Ришелье, без сомнения, назвал бы это изменой. Но Ришелье мертв, а письмо – вот оно, у самого сердца, прямо под жесткой пластинкой корсета. Письмо, которое в состоянии погубить королеву. Или множество добрых французских солдат и командиров вроде герцога Энгиенского. Если Анна согласится. Но она ведь не обязана исполнять просьбы брата…
– Позавтракаешь со мной?
– Увы, нет. Я должна быть во дворце к утреннему туалету королевы, – девушка беспокойно посмотрела на часы. – У меня осталось чуть больше получаса.
– Тогда беги, – маркиз понимающе кивнул. – Не заставляй ее величество ждать…
Le lever de la reine (утренний туалет королевы) представлял собою сложную придворную церемонию-постановку с довольно большим количеством участниц и участников. По случаю великого поста это действо проводилось немного скромнее, чем обычно. Зато последнее время, словно предчувствуя близкую кончину короля, многие придворные предпочитали почаще попадаться на глаза ее величеству. Утренний туалет был как раз одной из возможностей оказать знак почтения королеве и заодно добиться, например, личной аудиенции. Поэтому в зале ожидания оказалось очень людно.
Графиня де Брассак, гофмейстерина Анны Австрийской, перехватила Виолетту еще задолго до дверей королевской опочивальни.
– Значит, вы новая фрейлина ее величества? – цепкий взгляд женщины оценивающе скользнул по прическе и фигуре маркизы. – Смотрите и запоминайте, что будут делать другие девицы и дамы. После церемонии не исчезайте никуда – я желаю подробно побеседовать с вами о ваших обязанностях.
Девушка почтительно поклонилась.
– А теперь следуйте за мной, мадемуазель.
Тем временем камер-фрейлина мадемуазель де Бофремон показалась из дверей спальни Анны Австрийской, подавая знак, что ее величество проснулась. Войти в комнату по этому знаку дозволялось не всем. Только гофмейстерине, хранительнице гардероба и драгоценностей королевы мадам де Ла Флот-Отрив и пятерым фрейлинам. Графиня де Брассак легко подтолкнула Виолетту к двери.
