Текст книги "Спаси меня, вальс"

Автор книги: Зельда Фицджеральд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– И что это значит? – спросила Алабама.

– Приветствие, – ответил Дэвид. – Почему бы тебе не заглянуть во французский словарь?

В тот же день Алабама по дороге на пляж остановилась около библиотеки. С полок, уставленных книжками в желтых обложках, она взяла словарь и «Le Bal du Comte d'Orgel» [52]52
  «Бал графа д'Оржель» – любовно-психологический роман из великосветской жизни французского писателя Раймона Радиге (1903–1923).


[Закрыть], чтобы позаниматься французским языком.

С четырех часов, словно по предварительной договоренности, ветер прокладывал синюю дорожку в пропитанной морем тени во владениях Жана. Трио, работавшее под американский джаз-бэнд, жаловалось на прилив, избывая печаль популярными мелодиями американцев. Великолепное исполнение «Да, у нас нет бананов…» [53]53
  Очень известная песня джазового композитора Фрэнка Силвера.


[Закрыть]вдохновило несколько пар. Беллендо, нарочито кокетничая, танцевала с мрачным корсиканцем; Полетт и мадам со страстью изображали сложные переходы, уверенные, что именно так надо танцевать настоящий американский фокстрот.

– У них ноги, как у канатоходцев, – заметил Дэвид.

– Забавно. Надо поучиться.

– Тогда придется обойтись без кофе и сигарет.

– Наверно. Месье Жак, вы научите меня?

– Я плохой танцор. К тому же мой опыт ограничивается танцами с мужчинами в Марселе. А настоящие мужчины обычно в танцах не сильны.

Алабама не поняла его французский. Впрочем, это было не важно. Переливчатые золотистые глаза притягивали и отталкивали ее, притягивали и отталкивали под рефрен отсутствия бананов в республике.

– Вам нравится Франция?

– Я люблю Францию.

– Вы не можете любить Францию, – напыщенно заявил он. – Если бы вы любили Францию, то любили бы француза.

О любви Жак говорил на английском языке не в пример лучше, чем о чем-либо еще. Слово «любовь» он произносил как «люб-бовь», особенно выделяя его, словно боялся забыть.

– Я купил словарь, – сказал он. – И собираюсь выучить английский язык.

Алабама засмеялась.

– А я собираюсь выучить французский, чтобы более четко и понятно выражать свою любовь к Франции.

– Вам надо увидеть Арль. Моя мама оттуда, – признался он. – Арлезианки очень красивые.

Печальные романтические нотки в его голосе вернули их в мир, в котором правит своя, не ведомая посторонним логика. Их взгляды устремились поверх голубых волн к голубому горизонту.

– Вы правы… – проговорила Алабама, правда, забыв, к чему это она.

– А ваша мама какая? – спросил он.

– У меня мама старенькая. Она очень мягкая. Никогда ни в чем мне не отказывала, вот и испортила меня. Я и теперь плачу, если мне чего-то не дают.

– Расскажите мне о том времени, когда вы были маленькой, – с нежностью попросил он.

Музыка стихла. Он прижал ее к себе так сильно, что ей показалось, будто под напором его костей гнутся ее кости. Жак сильно загорел, от него пахло песком и солнцем; и Алабама чувствовала под наглаженным льняным костюмом его тело. Она не думала о Дэвиде. Хорошо бы он не видел ее теперь, но в общем-то ей было все равно. Она понимала одно: что ей было бы приятно целоваться с Жаком Шевр-Фейлем на верху Триумфальной арки. Целоваться с незнакомцем в белом льняном костюме все равно что совершать забытый религиозный обряд.

Вечерами, после обеда, Дэвид и Алабама ездили в Сен-Рафаэль. Они купили маленький «рено». Въезд в город был иллюминирован, это напоминало временную декорацию, которой закрывают сцену, когда там меняют реквизит. Лунные лучи, падавшие со стороны моря, пробивали хрупкие светящиеся пещеры в тени массивных платанов. В круглом павильоне на самом берегу деревенский оркестр играл «Фауста» и веселые вальсы. Бродячая уличная ярмарка раскидывала свои шатры, и молодые американцы вместе с молодыми офицерами взмывали в южные небеса на раскачивающихся chevaux de bois [54]54
  На деревянных лошадках ( фр.).


[Закрыть].

– Мадам, в такой толчее малышку подстерегает коклюш, – наставительно произносила няня.

Чтобы уберечься от микробов, няня и Бонни ждали в автомобиле или медленно прогуливались по выметенной площадке перед стоянкой. Потом Бонни сделалась совершенно несговорчивой и так громко рыдала, вожделея ночной ярмарочной жизни, что в конце концов пришлось по вечерам оставлять их с няней дома.

Каждый вечер Алабама и Дэвид встречались в «Кафе де ла Флотт» с Жаком и его друзьями. Молодые люди шумно вели себя и пили много пива, портвейна и, если платил Дэвид, даже шампанского, дурашливо называя официантов «адмиралами». На своем желтом «ситроене» Рене подкатывал по ступенькам отеля «Континенталь». Летчики все без исключения считали себя роялистами. В свободное от полетов время одни рисовали, другие пытались писать, и все были в восторге от гарнизонной жизни. За ночные полеты они получали дополнительную плату. Красно-зеленые огни самолетов Жака и Полетта довольно часто расцвечивали в праздничные цвета небо над морем. Жак терпеть не мог, когда Дэвид платил за его выпивку, а Полетт был не против: у него и его мадам был ребенок, которого они оставили в Алжире с родителями Полетта.

На Ривьере всё соблазн. Ослепительный блеск трепещущей синевы и белейших дворцов на ярком солнце делался еще более ослепительным. Это было до того, как Могущественные властелины «Голубого экспресса», Важные шишки с задворок Биаррица и Главные мэтры среди художников по интерьеру стали использовать здешние синие горизонты как обрамление для своих художественных поисков.

Собравшаяся здесь небольшая компания растрачивала свое время на то, чтобы быть счастливыми, и свое счастье на то, чтобы быть рядом с горячими пальмами и виноградниками, жадно цепляющимися за глинистую почву.

Длинными вечерами Алабама читала Генри Джеймса. Еще она читала Роберта Хью Бенсона, Эдит Вартон и Диккенса, а Дэвид работал. Вечера на Ривьере длинные, тихие, они полны предчувствия ночи, еще прежде чем опустятся сумерки. Летом на судах ярко освещена корма, и с моря доносится ритмичное пыхтение моторов.

«Чем бы мне заняться?» – тревожно размышляла Алабама. Она попыталась перешить платье, но из этого ничего не вышло.

Тогда она пристала к няне.

– Мне кажется, в еде Бонни слишком много крахмала, – не терпящим возражений тоном заявила она.

– Не думаю, мадам, – коротко отозвалась няня. – Ни один ребенок, который был на моем попечении за двадцать лет работы, не получал слишком много крахмала.

Няня пожаловалась Дэвиду.

– Алабама, ты можешь хотя бы не вмешиваться? – спросил Дэвид. – Для теперешней моей работы необходим абсолютный покой.

Когда Алабама была ребенком и дни так же лениво тянулись в праздном ничегонеделании, она не думала о том, что жизнь представляет собой некое монотонное кино, в котором ничего не случается, ей казалось, что такой распорядок завел Судья, желая лишить дочь положенной ей по праву радости. Теперь она начала винить Дэвида, тоже обрекшего ее на скуку.

– Почему бы тебе не устроить вечеринку? – предложил Дэвид.

– А кого мы пригласим?

– Не знаю… хозяйку и эльзаску.

– Они противные…

– Совсем нет, если посмотреть на них глазами Матисса.

Нет, эти женщины были слишком буржуазны, их приглашать явно не стоило. Компания встретилась в Рыцарском парке, пили «Чинзано». Стараясь воспроизвести мелодию из оперетты «Только не в губы» [55]55
  Оперетта Андре Барда и Мориса Иванина наделала много шума в Париже в конце 1920-х гг., а в 1931 г. была впервые перенесена на киноэкран.


[Закрыть], мадам Полетт ритмично била по клавишам крошечного рояля из тикового дерева. Французы многословно и непонятно рассказывали Дэвиду и Алабаме о картинах Фернана Леже и романах Рене Кревеля [56]56
  Фернан Леже (1881–1955) – французский художник, поборник т. н. эстетики машинных форм. Рене Кревель (1900–1935) – французский писатель, входил в группу дадаистов, потом стал сюрреалистом.


[Закрыть]. Беседуя, они наклонялись всем туловищем вперед, будто ощущали себя не вполне на своем месте, и от этого были зажатыми и скованными, – все, кроме Жака. Тот нарочито драматизировал свою неразделенную любовь к жене Дэвида.

– Вам не страшно выполнять фигуры высшего пилотажа? – спросила Алабама.

– В небе мне страшно. Вот почему мне это нравится, – вызывающе ответил он.

Кухонные сестры, бывало, исчезали в будни, но в особых случаях они разом возникали, словно июльский фейерверк. В паутине из сельдерея грозно краснели лобстеры, а салат был свежим, словно едва проросшая весенняя травка на поле из майонеза. Стол был весь в венках из декоративной спаржи, и в подвале имелся даже лед, стоявший на цементном полу.

Мадам Полетт и Алабама, других женщин не было. Полетт держался наособицу и не сводил глаз с жены. Казалось, он считал обед с американцами не менее рискованным, чем «бал четырех искусств» [57]57
  Каждую весну художники и их модели устраивали в Париже «бал четырех искусств», на который допускались только посвященные. Кстати, на одном из таких балов побывал М. Волошин. Парижский бал, писал он, это «воспоминание о Древней Греции, смелый жест Ренессанса, последний протест язычества, брошенный в лицо лицемерному и развратному мещанству…».


[Закрыть].

– Ah, oui, – улыбалась мадам, – mais oui, certainement oui, et puis o-u-i [58]58
  Разумеется да, конечно, да, и снова да ( фр.).


[Закрыть].

Это звучало как подхваченный хором рефрен в песенке Мистингетт [59]59
  Мистингетт (1875–1956) – урожденная Жанна Буржуа, была известна как одна из самых ярких артисток варьете довоенной Франции. Ее наряды, головные уборы и манеры копировали все мюзик-холлы мира. Ее песни стали классикой французской эстрады.


[Закрыть].

– А в Монтенегро – вам ведь, конечно же, известно, где Монтенегро? – вмешался корсиканец. – Там всемужчины носят корсеты.

Кто-то ткнул Белландо в бок, проверяя наличие корсета.

Жак не сводил мрачного взгляда с Алабамы.

– Во французском флоте, – произнес он с пафосом, – капитан с радостью, с гордостью пойдет на дно вместе с кораблем. Я – офицер французского военно-морского флота.

Все заговорили по-французски, и ничего не понимавшая Алабама совсем не к месту предложила:

– Пожалуйста, попробуйте «одеяние дожа», – сказала она, погружая ложку в смородиновое желе, – или возьмите хотя бы немного «Рембрандта».

Они сидели на продуваемом с моря балконе, разговор шел об Америке, Индокитае и Франции, одновременно все прислушивались к визгам и стонам ночных птиц, доносившимся из темноты. Невеселая луна потускнела от летнего соленого воздуха и черных теней, льнущих друг к другу. На балкон влезла кошка. Вечер был очень душный.

– Там пещеры неандертальцев, – сказал Дэвид, показывая на лиловые углубления в горах.

– Нет, – возразил Жак. – Неандертальцев нашли в Гренобле.

Рене и Бобби отправились за нашатырем, чтобы отогнать комаров; Белландо пошел спать; Полетт с супругой отбыл домой, верный своим французским привычкам. Лед в подвале понемногу таял. Стали жарить яичницу на черных чугунных сковородках. Когда занялся бронзовый рассвет, Алабама, Дэвид и Жак отправились в Адау; по елям прыгали кремовые солнечные зайчики, в воздухе реяли свежие ароматы закрывающихся ночных цветов.

Жак сидел за рулем их «рено». Автомобиль он вел точно так же, как самолет, на большой скорости, со скрежетом и протестующим визгом, разгоняющим звуки наступающего утра, словно стаю перелетных птиц.

– Будь этот автомобиль мой, я бы прокатился на нем по морю, – произнес Жак.

Они мчались, оставляя позади сумеречный Прованс, к побережью, неслись по скучно тянувшейся дороге, прошивавшей холмы, словно смятые несвежие простыни.

На ремонт автомобиля уйдет по меньшей мере франков пятьсот, думал Дэвид, оставляя Жака и Алабаму в павильоне, так как они собирались поплавать.

Сам Дэвид отправился домой, чтобы поработать, пока не ушел свет, – он упорно считал, что не может писать ничего, кроме полдневных пейзажей Средиземноморья. А поработав, двинулся по берегу туда, где была Алабама, ему хотелось немного поплавать перед ланчем. Алабама и Жак сидели на песке, словно парочка, да, – парочка… не важно кого, мысленно проговорил он с обидой. Влажные и гладкие, они были похожи на вылизавших себя кошек. От быстрой ходьбы Дэвид был весь в поту. Солнце жгло мокрую шею, словно воротник из крапивы.

– Поплаваем еще? – спросил Дэвид, просто чтобы что-то сказать.

– Ах, Дэвид… сегодня утром ужасно холодно. Наверно, будет ветер, – ответила Алабама таким тоном, словно говорила с явившимся некстати ребенком.

Дэвид плавал один, не выпуская из виду эту парочку, блестевшую на солнце.

– Таких наглецов я еще не встречал, – со злостью пробормотал он.

Из-за ветра вода стала холодной. Косые лучи солнца разделили ее на множество серебряных рябинок и погнали их на пустынный берег. Уходя переодеться, Дэвид видел, как Жак наклонился над Алабамой и прошептал ей что-то сквозь налетевший мистраль. Но он не слышал, о чем они говорили.

– Придешь? – шепотом спросил Жак.

– Да… не знаю. Да.

Когда Дэвид вышел из кабинки, взвившийся песок залепил ему глаза. По загорелым щекам Алабамы катились слезы, чуть выступавшие скулы отливали желтым. Она попыталась свалить вину на ветер.

– Ты больна, Алабама, ты сошла с ума. Если ты еще раз увидишься с этим типом, я оставлю тебя тут, а сам вернусь в Америку.

– Ты не сможешь этого сделать.

– Еще как смогу! – угрожающе воскликнул Дэвид.

Несчастная, она лежала на песке под колким ветром.

– Я ухожу, а тебя он пусть везет домой на своем аэроплане.

Дэвид зашагал прочь. Потом Алабама услыхала удаляющийся шум мотора. Море сияло, словно металлический отражатель, под холодными белыми облаками.

Пришел Жак; принес портвейн.

– Вызвать для тебя такси? – спросил он. – Если хочешь, я больше тут не появлюсь.

– Если я не приду к тебе послезавтра, когда он поедет в Ниццу, больше не появляйся.

– Ладно… – Он помедлил, чтобы помочь ей. – Что ты скажешь мужу?

– Всё.

– Это неразумно, – испугался Жак. – Давай положимся на удачу…

Днем было ветрено и уныло. По дому летали клубки пыли. А на улице из-за ветра не слышно было голосов.

– Няня, не стоит после ланча идти на море. Слишком холодно.

– Но, мадам, Бонни становится беспокойной, когда поднимается ветер. Я думаю, мадам, нам лучше пойти, если вы не возражаете. Мы не будем купаться – просто погуляем. Мистер Найт отвезет нас.

На пляже не было ни одного человека. Прозрачный, как хрусталь, воздух сушил губы. Алабама легла было позагорать, однако ветер прогнал солнце с небес, прежде чем оно успело ее согреть. Все было против нее.

Из бара вышли Рене и Бобби.

– Привет, – коротко поздоровался Дэвид.

Они уселись рядом с таким видом, словно знали некий секрет, касавшийся семьи Найтов.

– Флаг видели? – спросил Рене.

Алабама повернулась в сторону авиационного поля.

Над металлическими кубистическими крышами реял приспущенный флаг, блестевший в разреженном воздухе.

– Кто-то погиб, – сказал Рене. – Солдат назвал Жака – зачем-то он полетел, несмотря на мистраль.

Алабаме показалось, что стало совсем тихо, словно земля остановилась, словно страшное столкновение астральных тел стало неминуемым.

Она кое-как сумела подняться.

– Мне нехорошо, – тихо проговорила Алабама. Ее знобило, у нее заболел живот. Дэвид пошел следом к автомобилю.

Он резко повернул ключ зажигания. Действовать быстрее было невозможно.

– Мы можем пройти? – спросил он у часового.

– Non, Monsieur.

– Произошел несчастный случай. Не могли бы вы сказать, кто пострадал?

– Не положено.

За спиной солдата сверкала белизной песчаная дорога, с одной стороны огороженная домами, с другой – кланяющимися по воле мистраля олеандрами.

– Нам бы хотелось знать, это не лейтенант Шевр-Фейль?

Часовой остановил взгляд на несчастном лице Алабамы.

В конце концов он не выдержал.

– Ладно, месье, я узнаю.

Они долго ждали под немилосердными порывами ветра.

Часовой вернулся. Храбрый и самоуверенный Жак, покачиваясь, шел за ним, символ солнца и французской авиации, голубого неба и белого песка, Прованса и смуглых мужчин, живущих по жестоким законам необходимости, символ реальной, а не вымышленной жизни.

– Бонжур, – сказал он и крепко пожал руку Алабамы, это выглядело так, словно он перевязал рану.

Алабама расплакалась.

– Мы хотели знать, – с напряжением в голосе произнес Дэвид и повернул ключ зажигания. – А жена плачет из-за меня.

И вдруг Дэвид сорвался.

– Черт подери! – крикнул он. – Может быть, подеремся?

Не сводя взгляда с Алабамы, Жак твердо и в то же время ласково проговорил:

– Я не могу драться, потому что он слабее меня.

Его руки, лежавшие на капоте «рено», были похожи на железные перчатки.

Алабама попыталась поднять взгляд на Жака. Из-за слез она не могла как следует разглядеть его. Золотистое лицо и белая рубашка на фоне золотистого свечения, исходящего от его тела, сливались в одно золотое пятно.

– Ты тоже не можешь, – в ярости крикнула она, – ты тоже не можешь побить его!

Плача, она привалилась к плечу Дэвида.

«Рено» громко выстрелил выхлопными газами, и Дэвид с грохотом промчался мимо изготовившегося к защите Жака. Алабама потянулась к запасному тормозу.

– Идиотка! – Дэвид злобно оттолкнул ее. – Не смей прикасаться к тормозам!

– Извини, что не позволила ему исколошматить тебя до полусмерти! – крикнула она в бешенстве.

– Я бы убил его, если бы захотел, – презрительно отозвался Дэвид.

– Мадам, случилось что-нибудь серьезное?

– Всего-навсего кого-то убили. Не понимаю, как они могут так жить!

Дэвид сразу же направился в ту комнату, которую приспособил под студию. Мягкий романский говор двух ребят, собиравших фиги в дальнем конце сада, сначала едва слышным бормотанием поднимался в воздухе, а потом становился то громче, то слабее по мере того, как усиливался или стихал ветер.

Прошло довольно много времени, прежде чем Алабама услыхала, как он кричит из окна:

– Эй там, на дереве, убирайтесь к черту! Да будет проклято все племя макаронников!

За обедом они не перемолвились ни словом.

– Такие ветры на самом деле полезны, – сказала няня. – Они отгоняют комаров, и воздух после них становится намного чище, вы согласны, мадам? Но знали бы вы, как они досаждали мистеру Хортереру-Коллинзу! Как только начинался мистраль, он превращался в разъяренного льва. А вы, мадам, как вы переносите мистраль? Нормально?

Дэвид решил уладить ссору миром и настоял на поездке в город сразу после обеда.

В кафе они нашли лишь Рене и Бобби, потягивавших чай из вербены. Из-за мистраля стулья были положены на столы. Дэвид заказал шампанское.

– Не стоит пить шампанское, когда такой ветер, – посоветовал Рене, но Дэвид выпил.

– Вы видели Шевр-Фейля?

– Да. Он сказал, что отправляется в Индокитай.

Испуганная Алабама сразу поняла, что Дэвид надумал подраться с Жаком, если найдет его.

– Когда?

– Через неделю, дней через десять. Как получится.

Роскошный променад под такими зелеными и полными жизни и летней неги деревьями, казалось, непоправимо преобразился. Жак прошелся по их жизни, как пылесос. Ничего не осталось, кроме дешевого кафе, листьев в канавах, рыскающего поблизости пса и негра по кличке Ни-гроша с рубцом от сабли на щеке, который хотел продать им газету. Вот и все, что осталось от июля и августа.

Дэвид не сказал, зачем ему понадобился Жак.

– Наверно, он на базе, – предположил Рене.

Дэвид перешел на другую сторону улицы.

– Рене, послушайте, – торопливо проговорила Алабама, – вы же обязательно увидите Жака, передайте ему, что я не смогу прийти. Больше ничего. Сделайте это ради меня.

Сонное, со следами пережитых страстей лицо Рене озарилось сочувствием, он поднес руку Алабамы к губам и поцеловал ее.

– Я вам очень сочувствую. Жак хороший парень.

– Вы тоже хороший парень, Рене.

На другое утро Жака на скамейке не оказалось.

– Ну как, мадам, – приветствовал их месье Жан, – понравилось вам наше лето?

– Было чудесно, – ответила няня, – однако думаю, что мадам и месье скоро тут надоест.

– Что ж, и сезон скоро закончится, – с философским спокойствием произнес месье Жан.

На ланч были голуби и подсохший сыр. Горничная суетливо кружила рядом, не выпуская из рук бухгалтерскую книгу. Няня слишком много говорила.

– Этим летом здесь, должна признаться, было восхитительно, – повторяла она.

– Отвратительно. Если вы сможете сегодня упаковать наши вещи, то завтра мы едем в Париж, – с раздражением произнес Дэвид.

– Во Франции, мистер Найт, есть закон, по которому вы должны за десять дней уведомить слуг об увольнении. Этот закон следует соблюдать, – возразила няня.

– Я дам им денег. За два франка вы, вшивые жиды, продадите президента!

Няня рассмеялась в ответ на неожиданную грубость Дэвида.

– Они в самом деле любят деньги.

– Вечером я все упакую. А сейчас пройдусь, – сказала Алабама.

– Ты же не пойдешь в город одна?

Два противодействия скрестились в тревожном ожидании, словно ища поддержки в стремительном танцевальном повороте.

– Нет, Дэвид, обещаю, что не пойду. Я возьму с собой няню.

Она шла по сосновым лесам и по шоссе обратно на виллу. Другие виллы были на лето забиты досками. Подъездные дорожки были устланы листьями платанов. Расположившиеся перед языческим кладбищем хрупкие нефритовые божки казались очень домашними и совсем не подходили для бокситовой террасы и потому выглядели тут неуместными. Дороги были ровные и явно обновленные, чтобы британцам было легче ходить по ним зимой. Песчаную тропинку между виноградниками, по которой они шагали, укатали повозки. Солнце словно исходило багровой кровью – темной артериальной кровью, перекрашивавшей зеленые виноградные листья в красный цвет. Под нависшими над ней черными тучами, земля, какая-то библейская, простиралась вдаль, словно озаренная светом откровения.

– Французы не целуют своих жен в губы, – доверительно произнесла няня. – Они их уважают.

Они зашли так далеко, что Алабама посадила дочь на закорки, чтобы ее ножки немного отдохнули.

– Быстрей, лошадка! Мамочка, почему ты не бежишь? – хныкала Бонни.

– Ш-ш-ш, дорогая. Я старая загнанная лошадь, и у меня ящур.

На опаленном зноем поле они увидели крестьянина, который похотливо помахал и поклонился, напугав не на шутку няню. Она запричитала:

– Подумать только, мадам, ведь мы с ребенком! Я непременно поговорю с мистером Найтом. После войны нигде и никому нельзя доверять. Сплошные опасности.

На закате из сенегальского лагеря послышались звуки тамтама – они совершали ритуал в честь мертвых, которые лежали в земле под охраной деревянного чудовища.

Одинокий пастух, загорелый и красивый, гнал огромное стадо овец по стерне, ведущей к вилле. Овцы окружили их, топоча копытцами и поднимая клубы пыли.

– J'ai peur [60]60
  Я боюсь ( фр.).


[Закрыть], – сказал Алабама.

– Oui, – ласково отозвался пастух, – vous avez peur! [61]61
  Да… Вы испугались! ( фр.)


[Закрыть]Gi-o.

И погнал овец дальше по дороге.

Из Сен-Рафаэля невозможно было уехать до конца недели. Алабама оставалась на вилле и ходила гулять с Бонни и няней.

Позвонила мадам Полетт. Не заедет ли к ней Алабама? Дэвид разрешил ей поехать попрощаться.

Мадам Полетт дала Алабаме фотографию Жака и длинное письмо от него.

– Я вам очень сочувствую, – сказала мадам Полетт. – У нас в мыслях не было, что все так серьезно, – мы думали, это у вас несерьезно.

Алабама не смогла прочитать письмо. Оно было написано по-французски. Она разорвала его на мелкие кусочки и бросила в черную воду порта, где стояли рыболовецкие суда из Шанхая и Мадрида, Колумбии и Португалии. Хотя сердце Алабамы разрывалось от боли, но с фотографией она поступила так же. Ничего красивее этой фотографии у нее в жизни не было. Но какой смысл хранить ее? Жак Шевр-Фейль отправился в Китай. Лето этим не вернуть, ни одна французская фраза не восстановит прежнюю гармонию, да и надежд дешевая французская фотография не вернет. Чего бы она ни хотела от Жака, теперь он увез свои чувства с собой, чтобы растратить их на китаянок… От жизни надо брать все, чего хочешь, конечно, если сможешь, все без остатка.

Песок на берегу был таким белым, словно вернулся июнь, а море, как всегда, голубым, если смотреть на него из окна поезда, увозившего Найтов прочь от страны лимонов и солнца. Они направлялись в Париж. Они не особенно верили в путешествие или в перемену места как панацею от душевных ран; они просто радовались дороге. И Бонни радовалась. Дети обычно радуются всему новому, не осознавая, что и в старом есть все что нужно, если это старое изначально было полным. Лето, любовь, красота одинаковы и в Каннах и в Коннектикуте. Дэвид был старше Алабамы; он перестал по-настоящему радоваться после своего первого успеха.