Текст книги "Останови часы в одиннадцать"

Автор книги: Збигнев Ненацкий

Соавторы: Юзеф Хен,Роман Братны,Барбара Навроцкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц)

Рудловский закрыл глаза. Хенрик встал и отряхнул свои порванные штаны. Еще раз взглянул на умирающего: тот лежал улыбающийся, смерть не болела. Он осторожно закрыл за собой дверь и, прислушиваясь, сошел вниз.

Перед тем как выйти на улицу, Хенрик на минуту задумался. «Куда? Все равно, только бы выбраться отсюда. Остальные знают, где я, выстрел прозвучал по громкоговорителям». Хенрик открыл двери настежь. Тишина. «Это может быть засада, но я все равно должен перейти на ту сторону улицы, упредить нападение». Почтовая узенькая, четыре прыжка – и он будет в особняке напротив. С одной стороны к особняку примыкал сад, окруженный проволочной сеткой. «А что, если калитка закрыта? Разобью стекло. Раз, два, три, вот и калитка». Он нажал на нее всем телом, едва не упал, так как калитка подалась и, скрипя, впустила его в сад. Прислушался. Тишина. В саду цвели розы, благоухал жасмин. Клумба заросла сорняками. Тишина. Только издалека доносился звук, похожий на сдержанное посапывание подкрадывающегося зверя.

Он переступил через сетку и оказался в следующем саду, потом перепрыгнул через какую-то каменную ограду. Среди деревьев мелькнул силуэт крадущегося шефа. Мелецкий шел на охоту один, стараясь зайти Хенрику с тыла, он не предполагал, что тот выйдет ему навстречу и их пути пересекутся. Хенрик лег на каменную ограду и ждал. Прижавшись лицом к шершавой штукатурке, он вдыхал запах известки и жасмина, спину щекотали листья, какой-то жучок ползал возле уха. Зверь сопел. «Нас разделяют две каменные ограды, он карабкается на стилизованную под средневековье стену ограды, хочет спрятаться за ее зубцами», – догадался Хенрик. В просвете между зубцами показался ствол пистолета, потом сжимавшая его рука. Голова была не видна. «Промахнусь, – подумал Хенрик, не спуская глаз с капители, за которой прятался Мелецкий. – Сейчас он меня заметит».

– Шеф! – крикнул он и приподнялся.

Хенрик упал на землю под грохот выстрела. Выпущенный из руки пистолет остался по ту сторону степы. Потом отполз немного назад, чтобы увеличить себе обзор. Он лежал, прищурив глаза, с пистолетом Рудловского, спрятанным в рукаве пиджака. Зверь спрыгнул со стены и стал карабкаться на другую. «Не спеши», – сдерживал себя Хенрик. Солнце светило прямо в глаза. Между ним и солнцем показалась голова Мелецкого, рука с пистолетом некоторое время скользила по верху степы. Ему, конечно, не очень удобно. Голова Мелецкого поднималась все выше, выше и приблизилась к солнцу. На глаза Хенрика упала тень. Пора. Он дважды нажал курок. Шеф на миг выпрямился, рука прижалась к груди, пистолет упал в траву, Хенрик выстрелил еще раз, и бездыханное тело шефа свалилось со стены. Хенрик перевернул его, закрыл веки. Мертв.

Хенрик протер уставшие глаза. Им овладела сонливость. Шеф мертв, конец, не надо скрываться, красться, убивать. Мертв. Не разбогател на Сивове, не получил свои миллионы, карьера окончена. Хенрик поднял пистолеты и, пройдя через чей-то дом, вышел на улицу. Он шел не спеша, уставший, с пустотой в сердце. Когда Хенрик миновал почту, раздался выстрел, пуля просвистела возле уха. Он прижался к стене.

– Не стреляйте! – прокричал он. – Шеф убит!

Опять свистнуло возле уха. Хенрик подбежал к перекрестку.

– Перестаньте стрелять! – крикнул он. – Шеф убит!

– К черту шефа! – услышал он голос Вияса. Тот стоял за деревом и палил из пистолета.

– Перестань стрелять! – прокричал Хенрик осипшим голосом.

– Сдавайся!

– Перестань! Хватит трупов!

– Погоди! – кричал Вияс. – Теперь мы тебе покажем!

– Шеф убит!

– К черту шефа! Я шеф! – закричал Вияс из-за дерева. – Чесек, дай очередь!

Хенрик влетел в ворота. И тут же заговорил пулемет. По стене застучали пули.

– Идиот! – закричал Вияс. – Опоздал!

Хенрик вошел в дом и стал у окна, которое выходило в сквер. Чесек, лежа за пулеметом, что-то объяснял Виясу. Прилизанный нервничал:

– Не рассуждай. Теперь командую я. Стреляй. Пулемет застучал снова.

– Не так! – дирижировал Вияс из-за дерева. – По окну!

– А как? – спросил с раздражением освенцимец.

Хенрик стоял возле раскрытого окна, сжимая в руке пистолет.

– Подожди! – закричал Вияс и сделал прыжок в сторону пулемета.

Гром выстрела переломил Вияса на лету. Он пошатнулся, его отбросило назад к дереву. Он обнял дерево блуждающими руками и сполз на землю. Чесек наклонился над лежащим и молча посмотрел на него.

– Умер, – сказал он, поднимаясь. Хенрик настежь открыл окно.

– Будешь стрелять? – спросил он.

Чесек поднял пулемет и бросил его в фонтан.

– Я выхожу, – сказал Хенрик, перешагивая через подоконник с пистолетом в руке.

Чесек понуро смотрел на утопленный пулемет. Правую руку он держал в кармане пиджака. Хенрик медленно приближался, тяжело передвигая ноги.

Чесек плюнул в воду. Потом повернулся и пошел в сторону отеля. Хенрик спрятал пистолет и пошел за ним.

Но у самого отеля Хенрик струсил. Что он скажет женщинам, как объяснит эти трупы, рассеянные по всему городу, труп Рудловского на радиостанции, Мелецкого в саду, Вияса в сквере – как объяснит, что сам он жив? Сел на скамейку под деревом.

На террасе перед отелем снова все оживилось. Появились женщины. Анна в брюках и полосатой куртке, Барбара с теннисной ракеткой в руке, Янка, Хонората, последней вышла рыжая Зося. «Я убил ее первого любовника!» Они испуганно оглядывались, о чем-то расспрашивали Чесека, тот что-то им буркнул в ответ.

– Грузитесь, девушки, едем, – долетело до ушей Хенрика. Женщины выносили из отеля чемоданы, Шаффер помогал им.

Чесек подогнал к террасе грузовик с прицепом.

– Грузитесь, девушки, едем, – снова донеслось до него. Машина была ему знакома, штайер с воздушным охлаждением, тот самый, с ящиками из музея. Женщины клали чемоданы на прицеп. Хенрик поднялся со скамейки. Он шел под ярким солнцем, виски сжимала страшная тяжесть. Все молча смотрели на него. Шаффер стоял с открытым ртом.

– Куда? – спросил Хенрик Чесека.

– Домой.

– Сначала разгрузи машину.

– Это почему?

– Потому что у тебя здесь ящики из музея. Чесек обратился к женщинам:

– Садитесь, девушки! Баська и Анна в кабину!

– Пани Анна! – крикнул Хенрик.

Анна не отвечала. Она пропустила в кабину седую, а потом села сама.

– Никуда не поедете, – предупредил Хенрик.

– Увидим, – буркнул Чесек. Сел за руль и нажал стартер.

– Женщины выходят. Ну! Седая толкнула Анну:

– Выходите. – Спрыгнула на землю.

– Выключай мотор, – сказал Хенрик Чесеку.

– Нет.

– Я буду стрелять.

– Стреляй, – сказал Чесек. – Стреляй сколько хочешь. Он достал из кармана пистолет и отбросил его.

– Видел? – крикнул он. – Теперь можешь стрелять. Ну? Стреляй, куриная морда!

У Хенрика дрожала рука. Он процедил сквозь зубы:

– Выключай мотор.

Чесек молчал. К Хенрику подошла Анна. Он посмотрел на нее умоляющим взглядом: «Пойми».

– Ты знаешь, – сказала она, – почему я с тобой не пошла?

– Знаю. Тебе казалось, что ты меня любишь, – сказал он, не глядя на нее.

– Да. Так мне казалось.

– Теперь тебе так не кажется, – усмехнулся Хенрик, не спуская глаз с Чесека. – Выключай мотор, – снова приказал он.

Хенрик чувствовал на себе ее прерывистое дыхание, она размахивала у него перед лицом руками со скрюченными пальцами, будто хотела выцарапать ему глаза.

– Теперь я поняла, что я тобою брезговала, – услышал он. – Я боялась твоего прикосновения. От тебя пахнет убийством.

– Нет! – крикнул он.

– Ты убийца.

Он сжал зубы. «Я не ударю ее, только не это. Она бы ликовала: «Я так и знала, грубое животное, убийца!» Он стер со лба пот. Чесек крикнул:

– Ну, почему не стреляешь? В лагере меня не убили, так ты прикончи! Гестаповец!

Хенрик спрятал пистолет.

– Уезжайте, – сказал он. – Уезжайте ко всем чертям.

Он повернулся к ним спиной. «Пусть делают что хотят. Пусть едут с чем хотят. Убийца. Гестаповец». Дверцу машины поспешно захлопнули. «Я убил трех людей. Высока цена добродетели. Она этого не стоит». Его тошнило. Он подошел к дереву и оперся о него рукой. Мотор заворчал сильней. «Вывозят ящики из музея. Убил трех людей. Зачем? Чтобы все равно вывезли самое ценное!»

– Держись, Хенрик! – послышался голос Янки.

Он не ответил. «Для Анны я убийца. Ей снилась кровь на моих руках. Это неправда. Она мне еще сама это скажет. Она поймет».

Шум машины удалялся, и вскоре стало тихо. Хенрик нащупал в кармане пистолет. Потом снял с себя пиджак. Но легче не стало.

– Боже, – прошептал он.

– Не хотите ли выпить? – услышал он голос немца. Шаффер держал поднос с двумя бокалами вина. Хенрик замотал головой.

– Вы плохо себя чувствуете?

– Плохо.

– Вид у вас неважный. Желудок? Хенрик не отвечал. Шаффер пробормотал:

– Боюсь, что это паштет из печени… Хенрик побрел в глубь парка.

– Пан профессор! – крикнул Шаффер. – Может быть, принести капли?

20

Громы отгремели, пожар погас, стало тихо, не надо было бежать, стрелять, прятаться. Хенрик сидел опустошенный и перегоревший, слушал шум фонтана и вдыхал запах увядающих акаций. В нескошенной траве лежал труп Вияса. «Он был шефом одну минуту и тридцать секунд, а может быть, две минуты, не помню, и погиб в самый прекрасный момент своей жизни, погиб на посту командующего своей армией, отдавая приказы единственному подчиненному. Убийца караулит его останки, сидит рядом и кается, совы не кружат, вороны не каркают, только голуби воркуют». Напор воды в фонтане постепенно падал, искрометный букет увядал и сжимался. Хенрик посмотрел на часы: стайер все еще кружил по циферблату, неутомимо двигался вперед, дышал, как машина, чудесные легкие, прекрасное сердце… «Когда он опишет круг – встану. Мелецкий убил Смулку, хотел убить меня, а теперь лежит в саду под жасмином, не добыл свои миллионы. Не доложит властям о своем сенсационном плане, не отдаст всю свою энергию на пользу обществу, игра окончена. Анна почувствовала во мне убийцу. Но это неправда, она любила меня и знала, что ей нечего мне дать, не свое же оскверненное тело, которым пользовался каждый, у кого была миска супа. Я не убийца, я не хотел убить Рудловского, Мелецкий за мной охотился, Вияс в меня стрелял, Чесеку я позволил уехать, он забрал с собой ящики из музея, а я не сумел этому воспротивиться, она сидела рядом с Чесеком вместо того, чтобы стоять рядом со мной, я не убийца, я защищал народное достояние, защищал его бескорыстно, она, конечно, это поймет, я спасал себя и ее, ее доверие к людям, веру в то, что мы чего-то все-таки стоим, и убил трех людей, такова цена добродетели, боже мой».

Он сидел в оцепенении, уставившись на мертвое тело Вияса, не обращая внимания на стук колес, скрип осей, человеческие голоса, наполнявшие улицы.

– Ваш пиджак, – сказал Шаффер тихо.

Хенрик внимательно посмотрел на него. Этот достиг чего хотел, но тоже не светится от счастья. «Может, разболелся желудок?»

– Оденьтесь, – настаивал немец. – К вам идут с визитом.

Через парк шел высокий офицер в сопровождении двух вооруженных автоматами милиционеров. Они шли к Хенрику. Вдруг офицер посмотрел вниз и остановился. У его ног в нескошенной траве лежал мертвый Вияс. Офицер вопросительно посмотрел на Хенрика. Хенрик достал из кармана пистолеты. Подошел и отдал их офицеру. Некоторое время они стояли молча.

– Вы Хенрик Коних? – наконец спросил военный.

– Я.

– Поручник Вжесиньский. Вам привет от уполномоченного. Хенрик не ответил. Вжесиньский спросил:

– Что здесь случилось?

– Я убил трех людей, – сказал Хенрик. Милиционеры наставили на него свои автоматы.

– В целях самозащиты? – спросил Вжесиньский.

– Почти.

– Я думаю, в целях самозащиты, – подтвердил офицер.

– Это хорошо, что вы так думаете.

– Свидетели есть? – спросил офицер.

– Нет.

– Вы защищали государственное имущество, – сказал тот.

– Откуда вам это известно?

– Нам об этом сказали.

– Этот немец? – спросил Хенрик.

– Нет, женщина.

– Женщина?

– Да. Она остановила нас на дороге и вернулась сюда с нами.

– Вернулась все-таки! Где она?

– Там. Сидит перед отелем.

У входа в отель на чемодане сидела Янка. «Опять она! Анны не было. Я спрашивал ее, могла бы ты жить в лесу. «Нет, мне было бы страшно», – ответила она. Жарко. Хорошо бы Шаффер принес чего-нибудь выпить». Янка встала с чемодана, может быть она хотела что-то сказать, и тут же села.

– Эта женщина ничего не знает, – сказал Хенрик.

– Она дала показание, что вы вели себя здесь как герой.

– Это прекрасно, – сказал Хенрик. – Можно идти? Офицер заколебался.

– Еще вопрос: сколько вам предлагал Мелецкий?

– Пятнадцать процентов. Офицер приказал милиционерам:

– Обыщите гражданина. Милиционеры обыскали Хенрика.

– Ничего нет, – доложили они.

– Ни бриллиантика?

– Ничего.

Офицер молчал. Потом спросил:

– Уполномоченный предлагает вам быть здесь его представителем.

– Нет. Не могу.

– Установите порядок. Будете распределять квартиры.

– Только не здесь.

– Почему?

– Вы сами знаете.

– Чего же вы хотите?

– Уехать.

– Когда?

– Сейчас.

Офицер обратился к одному из милиционеров:

– Отвезешь пана Кониха на машине. – Потом к Хенрику: – Что еще? Какое-нибудь желание?

– Нет. То есть да. Я хотел бы попросить брюки. Двое брюк.

У офицера задвигался кадык. Он снова обратился к милиционеру:

– Павэл!

– Так точно, слушаюсь. Хенрик отдал честь.

– Ну пока!

– Пан Коних! – крикнул офицер.

– Что?

– Вы спасли город. Оставьте свой адрес. Мы постараемся переслать вам какую-нибудь официальную благодарность.

– Пойдем, – сказал Хенрик милиционеру.

Роман Братны
ТАЮТ СНЕГА
Часть первая
1

Дорога оборвалась внезапно. Внизу, на каменном контрфорсе, еще лежал снег. Узкая полоска берега светлела песчаными залысинами, а дальше острый поток бился об остатки мостовых ферм. Рядом какой-то развороченный домик, не то будка путевого обходчика, не то барак, с крыши капали капли, свисал кусок оторванного толя. Белка наставила уши. Смотрит удивленно. Такого существа она еще не видела.

Человек стоял, засунув руки в рукава короткого полушубка, и смотрел на воду, как бы измеряя ширину препятствия. Белка сделала два осторожных прыжка. Села, заметая хвостом воздух над головой. Человек перевел свой взгляд на нее. Он, видимо, знал повадки зверей, потому что не шелохнулся. Белка сделала несколько смелых прыжков. И вот уже засуетилась вокруг ботинка пришельца. Большая нога неподвижно стояла на мокром снегу. Успокоенный зверек принял ее за что-то такое же неопасное, как камень или ствол дерева.

– Не знаешь, что это? – внезапно сказал человек. Голос у него был низкий, с хрипотцой. Белка на секунду превратилась в камень, а затем, в секунду, в молнию, ударившую с земли в небо. Притопывая, она уже сидела высоко на ветке. Пришелец навел на нее палец, как ствол пистолета, и прицелился. Потом повернулся и широкими шагами зашагал вдоль замерзшего пути, туда, где кончался лес.

Миновав поля и сонные перелески, поминутно останавливаясь, он вошел в улицу.

Деревня начиналась с сожженной усадьбы, на которой торчал только колодезный журавель. Потом тянулись ряды печных труб, напоминавших культи осмоленных ветел. Человек свернул в ворота первого уцелевшего крестьянского двора. Здесь стоял военный «джип» с потрепанным брезентовым верхом. Огромный барбос, бренча продетой в кольцо проволокой, едва не задохся от лая; он уже считал машину частью охраняемого им хозяйства. Вторая собака, привязанная коротко, сидела неподвижно возле будки, и только нетерпеливое помахивание хвоста говорило о том, что она внимательно следит, не сделает ли гость неосторожный шаг в ее сторону. В дверях конюшни появился кряжистый крестьянин. Он стоял в расстегнутом пиджаке, сильный и бессловесный, как третий притаившийся зверь. Пришелец подошел к машине и поднял капот.

– Меня зовут Мик?лай М?сур, – сказал он, склоняясь над мотором. – Я говорю это потому, что буду у вас жить, – добавил он.

Крестьянин не шелохнулся.

– Баба у меня старая, а не такая, как положено, – с деланным равнодушием пробормотал он. – А что, говорят, собираются мост строить…

– Ага, – буркнул Мосур. Уголком глаза он заметил забрызганные грязью голенища. Крестьянин подошел к автомобилю.

– Брезентовые, – пришелец показал на его сапоги.

– Воинская часть стояла… – Крестьянин улыбнулся, развел руками, как бы говоря, что и он бессилен против торгового соблазна.

Мосур неожиданно поднял голову и пристально посмотрел ему в глаза.

Крестьянин выдержал взгляд. Вокруг его глаз собрались морщинки сдерживаемой улыбки.

– Ну так вот, старая она или не старая – это о вашей жене, – а квар‹ тировать я буду у вас, – и захлопнул капот машины.

– Хорошо, пан… инженер, – любезно ответил крестьянин.

«Пан инженер, – повторил человек в «виллисе», который, как трудолюбивый конь, взбирался по крутой разбитой дороге. – Издевка? Не может быть, – успокаивал он себя. – Но когда я засунул голову под капот машины, у меня было такое дурацкое ощущение, что он собирается ударить меня по спине. Исключено. Он не может меня знать. Ни я его… У меня прекрасная память на лица».

Темнело. Мосур включил свет.

В широких ободках фар вездехода отражалась извилистая дорога, размокшая и вязкая, с темным, враждебным можжевельником по обеим сторонам. Он энергично нажимал на педаль газа и тормоза, помешивая рычагом переключения передач. Машина, ревя мотором, мчалась дальше, человек за рулем понимал, что ему страшно.

Тебя зовут Миколай Мосур. Может быть, ты инженер, как этого желают крестьяне. Миколай Мосур. Этот чертов ветер наверняка повалит склад, во всяком случае, сорвет толь с бараков. Итак, Миколай Мосур строит железнодорожный мост на реке Ославе. А что, даже название хорошее. Но почему ты, инженер, не можешь заснуть? Такого вора, как наш кладовщик… надо поискать… прошла только неделя, и уже нет керосина. Хоть бы припомнить рожу этого кладовщика. Или Чурилы. Как выглядит мой хозяин Чурило? Башка что сито, ничего не задерживается, пока я мысленно не уйду туда. И тогда все начинается сначала. Миколай Мосур, «инженер», строит мост. Ослава. Чтоб ей! Название у нее хорошее. «Инженер Мосур покоряет Ославу». Может быть, даже приедет какой-нибудь репортер из «Вооруженной Польши». Наверняка. Хуже всего эти перины. Жарко, а только откинь край, чтобы вздохнуть, холод хватает за голову, аж трясет. «Кровавый Васыль». Легенда пришла и сюда.

Эту перину я когда-нибудь сброшу с кровати. Поэтому ведро с водой надо ставить подальше. Здесь их только слегка лизнуло. Половина деревни сгорела. Почти все живы. Кровавый Васыль. Дети в избах плачут. Рассказать бы кому-нибудь, что все, что сделал этот Васыль, было оправдано… рассказать, рассказать… К черту! Опять на мне эта окаянная перина. Говоришь, что не хочешь быть никем, только Миколаем Мосуром.

Горят деревни. Миколай, ты, конечно, не выучил тригонометрию? Для того, чтобы не крали керосин, можно было бы одеться и сесть за стол, решить несколько задачек из учебника… Должен ли Миколай Мосур быть инженером? Но ведь он руководитель строительства. У него есть «свои» инженеры. Значит, слух о Кровавом Васыле дошел и сюда, в отдаленный повят. Надо попробовать заставить себя заснуть. Но вчерашний сон вернуться не должен, это правда, что он хуже бессонницы. Минувшее. Навсегда. Совершенно чужое Миколаю Мосуру. Да. Ему, вернее, мне, то уже может только присниться. Скоро, через пять часов, он услышит наяву понукающие крики извозчиков, начнет пыхтеть механический молот. Станет выбрасывать из трубы голубые облачка дыма. Чертовски далеко это вёдро. И опять искаженная, ненавистная, тупая рожа орущего ребенка, который на слова матери: «Заберет тебя Кровавый Васыль», давится собственным плачем, глотает сопли. Хорошо хоть, что за окнами ветер, тогда тепло душной комнаты воспринимается дарованным благом. Но сейчас ветер унялся… ночь стоит тихая. Бродит черная, душная, сейчас она упадет на голову, как мешок, и невидимые руки будут душить его до рассвета.

Мосур был всегда в хорошем, даже веселом, настроении, как заметили крестьяне, но его улыбка не вызывала у них доверия. Даже с самого начала, когда Ослава, переполненная весенними водами, не давала работать, он не успокаивался: мотался на своз, запускал лесопилку, делал из бревен шпалы, потому что часть пути надо было заменить. Его взрывали сначала партизаны, потом какая-то заблудившаяся аковская[1]1
  Аковская группа – отряд Армии Крайовой, подчинявшейся польскому буржуазному правительству в Лондоне.


[Закрыть] группа, потом кочующие по перевалам уповские[2]2
  Уповскне батальоны, «куринu» – батальоны Украинской повстанческой армии (УПА), созданной в 1942 году националистической военной организации, действовавшей также в юго-восточной части Польши; уничтожена в 1947 году в результате совместных действий советских, польских и чехословацких войск.


[Закрыть] батальоны, «курини», потом отступающие немцы. Многократно ремонтированный мост, по мнению Мосура, замену шпал заслужил.

В тот день путь надо было довести до того места, где две недели тому назад он стоял, осматривая территорию будущего строительства.

Мосур как раз брился перед выходом, когда в осколке зеркала, засунутого за раму иконы, появилось лицо солтыса.[3]3
  Солтыс – сельский староста.


[Закрыть]

– Ну? – буркнул Мосур.

Солтыс хотел только спросить, не едет ли пан инженер случайно в город.

– А что? – Мосур вытирал лицо полотенцем.

– Хотят школу. Надо посоветоваться.

– Где? – Мосур застегнул ворот зеленой рубашки.

Из деликатного ответа крестьянина следовало, что пану инженеру лучше всех известна проблема жилья. Уже сейчас в халупе людей как сельдей в бочке.

– Школу еще рановато, – подытожил солтыс.

Мосур разглядывал свою полувоенного покроя куртку. Всовывая руки в рукава, он сообщил, что через несколько дней может освободить собственную комнату.

– Подлатают домик обходчика, он у самого строительства, рядом с ОРМО…[4]4
  ОРМО – Добровольческий резерв гражданской милиции.


[Закрыть]

– Школа должна была быть у Хрыцьк?… – пробурчал солтыс.

У Мосура с Хрыцько были натянутые отношения, но он любил этого крестьянина. Репатриант из-за Буга обладал какой-то необыкновенной хозяйской сметкой. Уже через год он вышел в Пашеце в число зажиточных. Сейчас, направляясь к нему с солтысом, начальник улыбнулся своим мыслям: он составлял план разговора. Надо было Хрыцько «сломать» и назначить на подводу. День обещал быть хорошим. Ветер высушил лужи.

Свернули в ворота. Хрыцько отыскался сразу. В ответ на требование взять к себе учительницу пожал плечами. К разговору о шарварке[5]5
  Шарварк – подводная повинность.


[Закрыть] отнесся серьезно. Он терпеливо объяснял Мосуру, что не позволит загнать скакуна, а кроме того, скакун разобьет любую повозку.

– Такой кавалерист? – спросил Мосур.

Крестьянин улыбнулся в усы.

– Пойдемте, – и двинулся в сторону конюшни.

Великолепный вороной скакун при виде его заржал и стал нервно дергать цепь.

– Не терпится. Думает, что я ему кобылу привел… – пошутил крестьянин и, подмигнув Мосуру, кивнул на огромную пробудившуюся плоть коня. – Ну, чорт, ничого нэ будэ… – сказал он вдруг по-украински, с нажимом. Конь успокоился, как стреноженный. При звуках украинской речи Мосур мгновенно замер. Некоторое время он боролся с какой-то мыслью. Потом поспешно вышел во двор. Удивленный крестьянин двинулся за Мосуром, искоса поглядывая на него.

Несколько дней спустя, вечером, «виллис» Мосура тащился по той же лесной дороге. Рядом с начальником строительства сидел солтыс. До ближайшей почти мертвой железнодорожной станции было 15 километров. Мосур включил дальний свет: проезжали сожженную деревню.

Спустя некоторое время они поравнялись с плетущейся одноконной повозкой, вокруг них была тишина стоящих, как высохший лес, труб.

– Васыль… – пробормотал Солтыс.

– Что? – Мосур притормозил.

– Я говорю: Кровавый Васыль, – солтыс показал головой в темноту, словно кому-то или чему-то покорно кланяясь.

– Ерунда! – возмутился Мосур. – Ерунда! Он никогда здесь не был.

– Как же, пан инженер, не был, тогда кто же это…

– Ты слышал, что я сказал? – Он внезапно остановился, да так, что крестьянин уткнулся в стекло, и испуганный, ничего не понимающий, стал быстро кивать головой в знак согласия.

Они приехали за двадцать минут до прихода поезда, а вернее, до того момента, начиная с которого можно было ждать его прибытия. На полустанке, где железнодорожный путь оканчивался скрещенными шпалами, опоздание было делом обычным. Начальник станции быстро поклонился Мосуру и скрылся за сбитой из досок дверью еще не совсем восстановленного станционного здания. Солтыс с момента странного разговора в машине испуганно молчал.

Мосур стоял в тени, и только по временам единственный станционный фонарь, раскачиваемый ветром, снимал с него слой темноты. Солтыс необычно долго возился с самокруткой. А когда поднял глаза, чтобы что-то сказать, Мосура уже не было Удивившись, он оглянулся. В окне начальника станции и кассира – единственного хозяина полустанка – он увидел высокую тень. Мосур, нагнувшись, что-то говорил тому, кто, по всей вероятности, сидел у стены. Солтыс сделал шаг к двери, но тут послышался далекий гудок поезда. Солтыс остановился, спрятал кисет, сплюнул, вытер руки о штаны. Потом наморщил лоб, ища первые слова для учительницы, и беззвучно зашевелил губами. Хлопнувшая дверь заставила его обернуться. Мосур уже заходил за станционную будку.

– Бери ее, и к машине. Я должен сменить свечи, – сказал он торопливо, и солтыс остался с начальником станции.

– Странный этот ваш инженер, – начал начальник станции.

– Он такой же мой, как и ваш.

– Очень странный…

Они замолчали, исчерпав тему. Поезд уже остановился. В облаке пара прошел локомотив, за ним два вагона, задний фонарь оказался прямо перед ними.

– Никого нет, – пробормотал начальник станции, направляясь в сторону локомотива.

Солтыс облегченно вздохнул. Но внезапно одна из дверей с грохотом распахнулась. Из вагона, держа перед собой чемоданчик, вышла девушка.

– Скажите, пожалуйста, как здесь… – и, смутившись, замолкла.

Солтыс рассматривал ее, смутившись еще больше.

– Как здесь добраться до деревни… до Пасeки?

– Вы к кому?

– Я в школу.

– Там школы нет… – И вдруг замолчал. Рассмотрел. Не поверил, но осторожно спросил: – А вам что в этой школе?

– Я буду… Я учительница, – поправилась она.

Солтыс сплюнул сквозь зубы в сторону и не то поклонился, не то обтер руки о вылинявшую шапку.

– Пойдемте… – сказал он.

Они зашли за станционную будку. «Виллис» стоял с поднятым капотом. Им были видны только ноги наклонившегося над мотором Мосура.

– Я иду, садитесь, – сказал он. Внезапно девушка остановилась на полпути, прижав к груди портфель, словно испугавшись, что кто-то может его отнять.

– Садитесь сюда, – солтыс показал на место рядом с шофером, но она, не говоря ни слова, прыгнула на заднее сиденье. Капот с грохотом захлопнулся, и показалось лицо Мосура, освещенное полоской света, падавшего из окна будки.

Солтыс в испуге посмотрел назад, ему показалось, что девушка что-то прошептала.

– Добрый вечер, как говорят во всем мире, – сказал Мосур, садясь за руль. Не услышав ответа, он пожал плечами.

Заскрипела коробка передач, и машина понеслась в темноту.

Назад ехали быстрее.

– Может быть, сразу к Хрыцько, а? – спросил солтыс. Он все время думал, как бы избавиться от этой девушки. И решил, что поедет «в повят». Был бы это зрелый мужчина, с сильной рукой. Она не для наших «кавалеров», которые из-за войны до двенадцати лет буквы не видели, а всего другого уже насмотрелись.

Мосур не ответил, но послушно свернул к усадьбе Хрыцько.

Здесь он вышел первый.

– Конец всем мученьям, – сказал он мягко. – Вот мы и дома.

Девушка медленно, как будто делала большое усилие, поднялась с сиденья и как-то боком сдвинулась в другую сторону. Неестественно изогнувшись, она на ощупь поискала свой портфель, который был у Мосура в руке. Заинтригованный, немного возбужденный, он обошел машину. Но девушка, спотыкаясь о всякий хлам, уже бежала к освещенной керосиновой лампой двери халупы. На пороге стоял Хрыцько. Нервно схватив протянутую для приветствия руку, девушка вдруг обернулась.

– Это он, – крикнула она неестественно высоким голосом, глядя в лицо идущему за ней Мосуру. Мужчина остановился. Не спеша поставил на землю портфель. Их взгляды сошлись. Оба крестьянина застыли от изумления.

– Это он! Он! Он! – снова крикнула учительница и бросилась в сени незнакомого дома, как в долгожданное убежище.

– Подожди! – прохрипел Мосур. – Возьми. Отдай ей… – Он подал портфель Хрыцько и вдруг повернулся на каблуках. Мгновенно включил мотор. Двигатель взревел на полных оборотах, «виллис» описал круг и канул в темноте, разрезая ее злым светом фар.