![](/files/books/160/no-cover.jpg)
Текст книги "Газета Завтра 242 (81 1998)"
Автор книги: "Завтра" Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)
БОЛЬ СЕРДЦА МОЕГО
С развалом СССР мы потеряли не только свою страну, но и близких друзей – арабские страны. Долгих шесть лет русским патриотам приходилось мучиться, искать ходы, чтобы восстановить хотя бы часть наших старых связей, возродить наше сотрудничество с ближневосточным миром в политике, экономике, культуре. В результате в феврале 1997 года был создан фонд «Дружбы с народами арабских стран». В первую очередь мы связали свою деятельность с помощью Ираку – ему сейчас тяжелее всего.
В начале 1998 года США еще раз решили показать свою силу, подмять под себя Ирак, по-жандармски подчинить себе волю непокоренной республики. Сложилась тяжелейшая ситуация. В начале февраля в Багдад ездила российская делегация, но без толку: все видели, что там вытворял Жириновский. Почти в это же время мне поступило приглашение от революционного командования, чтобы я тоже посетил Ирак. Я понял, что как бы тяжело там ни было, я должен быть там, рядом с ними. Мои друзья были в беде, как я мог отказать?!
Официально бомбардировка была назначена на 22 февраля. 21 февраля я вылетел в столицу Иордании Амман, чтобы оттуда на машине добраться до Багдада, – такой путь должен проделать всякий, кто хочет попасть в эту осажденную страну. Встретившие меня в аэропорту палестинцы настаивали на том, что необходимо подождать, что в дороге могут бомбить, но я их не стал слушать и потребовал машину. К полчетвертого утра 22 февраля, проехав тысячу километров по пустыне, я уже был в Багдаде. Иракские друзья, приехавшие ко мне в гостиницу, страшно удивились: "Как же так, российская делегация уехала, все иностранцы убежали, Багдад пустой, а вы приехали! Мы ждали вас, но не в такое время".
Утром я был принят первым вице-президентом Ирака Тахи Ясиром Рамаданом. Вместо получаса мы говорили два с лишним часа: о ситуации, о том, что американцы нападут сегодня, о готовности иракцев отстаивать свою страну. Мой приезд его очень вдохновил, в его глазах я прочитал радость, что на свете есть не одни только враги да перевертыши, но и друзья.
Сразу после Рамадана меня ждала встреча с премьер-министром Тариком Азизом, моим хорошим товарищем. Те же самые вопросы, то же удивление: ведь все, кто называл себя друзьями, – коммерсанты, политики – все сбежали, ко дню бомбардировки никто не остался.
На следующий день, пока налеты откладывались, начались поездки: я встречался с политиками, военными, студентами, простыми жителями, чтобы узнать настроение иракцев. Я понял: этот народ – слишком патриотический. Они слишком любят свою страну, свой народ, своего лидера Саддама Хусейна. Они будут воевать до последней капли крови, потому что тверды в самом главном: или победа, или смерть.
В Ираке все готовы сражаться за свою Родину: и взрослые, и дети. Семи-восьмилетние дети уже знают, как стрелять из автомата, как оказать первую помощь. И с таким вдохновением, с такой ответственностью они говорят: "Мы не сдадим свою Родину!" – что даже сейчас, когда я это вспоминаю, у меня комок в горле стоит. Это было не наигранно, потому что слова эти я слышал везде, куда только ни приезжал.
Из-за блокады в стране нет лекарств, нет питания. В таком огромном городе, как Багдад, всего две машины скорой помощи. Люди гибнут, дети от голода пухнут – и это в самом центре столицы. И я не мог понять, откуда в маленьких иракских детях такая сила воли: сидят холодные, голодные, но – "За Родину!".
Даже когда выяснилось, что 22-го бомбардировки не будет, напряжение не спало. Пока американская армада в Персидском заливе, каждый день для иракцев – испытание. Но на колени перед Америкой они не встают и никогда не встанут.
Я встречался с палестинским руководством, с имамом Ирака, удалось мне повидаться и с Саддамом Хусейном. Это очень великодушный, мужественный, высокообразованный человек, он по-настоящему любит свою страну. Несмотря на самые тяжелые условия, в которых пребывает Ирак, он пользуется огромной поддержкой своего народа. О нем очень много разглагольствуют, особенно те, кто его ни разу не видел. Я же во время той встречи увидел твердого, сосредоточенного человека, без капли страха или неуверенности, благородного мужчину, настоящего лидера. Он обладает полной информацией о стране, знает, что происходит в каждом городе, чем дышит народ, и прекрасно осведомлен о международной ситуации: когда мы говорили об обстановке в России, мне нечего было ему возразить.
Саддам Хусейн, как и любой иракец, очень благодарен русскому народу за поддержку Ирака, пусть хотя бы моральную, пусть в обход преступной "официальной позиции Кремля". В Ираке я почувствовал такое глубокое уважение к русскому народу, что не мог не удивиться. На улице любого города если только люди услышат русскую речь, увидят русского, они готовы все для него сделать, отдать последнее, готовы молиться на него. Сейчас иракцы сочувствуют нам, говорят, что Россия стала американской колонией, но при этом они четко знают, кто в России это сделал, помнят, как мы помогали им в советские времена, видят, что русский – это их настоящий друг, и берегут эту дружбу.
Мне выделили телевизионную группу, которая везде сопровождала меня, и каждый день мои встречи транслировались по иракскому телевидению. Меня узнавали, хлопали мне на улицах, а некоторые женщины даже снимали чадру, становились на колени, начинали молиться и все повторяли: русский, русский, – я это вспоминаю сейчас и плачу… Люди чувствовали поддержку из России, и я надеюсь, это им очень помогло.
Когда я увидел, что обстановка немного нормализуется, после ооновских слушаний по Ираку и назначения очередной комиссии по проверке "химобъектов", я понял, что главная угроза миновала, пора возвращаться домой. Восьмого марта рано утром я выехал в Амман, по дороге уже в Иордании встретился со своими палестинскими друзьями. Они обрадовались, что я жив-здоров, сообщили в Москву, что я вылетаю сегодня, мы уже подъезжали к амманскому аэропорту, как вдруг на полпути со мной стало плохо.
Я почувствовал, что задыхаюсь, расстегиваю воротник, открываю окно, но все хуже и хуже. Мои попутчики останавливают машину, тут же звонят в палестинское посольство, сообщают о необходимости срочной госпитализации, выходят на Ясира Арафата, докладывают ему, что со мной случилось. Ясир Арафат связывается с иорданским королем Хусейном, с руководством Ирака.
Меня привозят в амманский госпиталь, там аппаратура показывает, что все нормально, а я умираю. За это время отыскали самого знаменитого в мире иорданского хирурга Омара, который на следующий день должен был лететь на Филиппины. Он отменяет все поездки, прибывает ко мне и готовится к операции. Русский врач Оксана, которую специально нашли для перевода, говорит мне, что у меня очень плохое положение: закупорены все сердечные каналы, кроме одного, самого маленького, который вот-вот лопнет. Я уже подписываю все необходимые для операции бумаги, как слышу шум в коридоре: это палестинское руководство прислало ко мне нескольких врачей и охранников из военного корпуса ООП – присутствовать на операции от начала до конца и следить, чтобы волос не упал с моей головы.
Потом мне сказали, что это – от перенапряжения, что нужно было поберечь себя. Что же мне беречься, это Ирак надо сберечь, защитить от американских бомб и пушек.
Операция длилась семь с половиной часов, мне сделали шесть шунтов. Операция была настолько сложной, что даже у доктора Омара она оказалась лишь второй в жизни, причем первой успешной. Я проснулся только через трое суток, и врачи уже не думали, что я приду в себя.
И когда я открыл глаза, я увидел море цветов в палате, кругом были розы, а среди них на полу сидели две девушки и возносили молитвы Аллаху. Оказалось, эти девушки лет семнадцати, из Иордании и Ирака, когда узнали, что я приехал к иракцам на помощь, пришли в госпиталь и трое суток ни на секунду не отходили от меня, ухаживали за мной, а теперь плакали и славили Аллаха за то, что ради спасения их народов он позволил мне остаться живым.
Шестнадцать дней я провел в госпитале, и каждый день ко мне шли люди, которых я совершенно не знал, и дарили мне цветы; приходили старушки, женщины, целовали руки, и все столь истово молились за меня, что мне этого никогда не забыть!
Палестинское и иракское руководства вместе оплатили мою операцию, дорогие лекарства, и сделали все, чтобы я излечился. Простые люди заботились обо мне и неподдельно радовались моему выздоровлению. Я понял, что такое настоящая дружба. Я и мои дети бесконечно благодарны им.
Акиф БАГЕМСКИЙ
БРОШЕНЫ И ЗАБЫТЫ
Я КАК-ТО ЛЕТОМ ПОЕХАЛ ЗА МЕДОМ в деревню к знакомому пчеловоду-старику Матвеичу. Разговорились о жизни нынешней. Года два я его не встречал. До этой встречи я знал его верующим. Никогда я его не видел пьяным. Верить в Бога он стал с приходом перестройки, когда смута, словоблудие, хаос захлестнули страну. И вот новая встреча. С первых слов я почувствовал перемены в нем. Тоже жаловаться стал на жизнь, на власть. Но, кроме этого, из него стала выплескиваться и злоба. Я спросил его: “Дед! А что же Бог тебе не помогает, твоим нищим детям? Ведь ты всегда мне говорил, что он всемогущ, видит все, знает все. Что же он тебе, верному слуге, не помог?” Дед Матвеич всегда усердно молился, ходил в соседнюю деревню в церковь и мне советовал служить Богу, верить в Бога. И вдруг я услышал от старика-верующего: “Глупости все это человеческие. Люди, как дети. Любят сказки. Особенно, когда им становится тяжко жить от всеобщего воровства, “свободы”, словоблудия. Вот и поверили снова… Я же когда увидел жадность местного попа, а потом хоромы и роскошь московского владыки, когда вокруг столько плодится нищеты, несправедливости – как-то сразу охладел к религии.
Бывает, оказывается, и на старости такое. Вот и возродилась ныне на Руси снова народная поговорка: “До Бога высоко, а до царя – далеко”…
Я же вернусь к тому, что я увидел, почувствовал и пережил в эту поездку в деревню. За водой старикам приходится ходить к колонкам или к роднику, до которых метров триста, пятьсот. А ноженьки болят, спину ломит! Хоть криком кричи! Но никто ныне старикам в деревнях не поможет. Так ведь у колонки еще и ледяной бугор. Того и гляди: поскользнешься и упадешь.
С утра надо еще и печь истопить, что-то сварить не только себе, но и скотине. Впрочем, редко кто уже из стариков держит скот. Разве что курей, да и тех у них воруют. Баню зимой старики не топят (у которых она еще не развалилась). Ведь принести ведро воды для пожилого – это проблема из проблем, а тут надо минимум ведер шесть-восемь для бака в бане. Вот и не моются они неделями. Иногда повезет: пригласят в баню соседи помоложе или родственники, знакомые.
Газу чаще нет. А если и привозят, то в драку. Кто сильнее, наглее, тот и с газом. Часто воруют и газовые баллоны. Местная власть практически ныне уже никак не защищает, ничем не помогает старикам. Да и старики ее и не знают. И знать не хотят. Мол, жулики они все. Потому и воров не вылавливают. Воровство! Вот основная беда для стариков.
Другая беда: каждый пожилой человек в деревне ныне лечится сам, пьет таблетки те, которые ему в аптеке подскажут (как обычно, придя домой, он все рекомендации забывает) или полуграмотный фельдшер, к которому тоже надо топать (да и не в каждой деревне он есть), а чаще старики сами выбирают: какие таблетки пить и сколько при том или ином недуге. А тут еще одна напасть: деноминация денег. Слово это они, конечно, слышали, но выговорить не могут. Вред же для стариков эта денежная реформа огромный наносит. Никто из них (с кем я общался) не может разобраться в соответствии старых денег к новым или наоборот. А это и на руку прежде всего торгашам, молодым родственникам.
Я привез по заказу стариков им лекарства, кое-что из утвари. Спросили они меня: “Сколько это все стоит?” Я по привычке назвал сумму в старых деньгах, а потом в новых. Так они мне принесли кучку бумажных, металлических денег и проговорили: “Набирай-ка, милок, столько, сколько нужно за товар”. А я и говорю им: “Так сами отсчитайте?” “Не понимаем мы в новых деньгах ничего”, – ответили мне старики.
Страшное явление и другое в деревне: сыновья и дочери буквально грабят своих пенсионеров-родителей. Приезжают и забирают (бывает и силком, угрожая) почти всю пенсию. На хлеб только оставляют. И некому пожаловаться. Да и как жаловаться на свое кровное дитя?! К тому же понимают старики: такую жизнь их детям устроили нынешние правители.
В деревню я езжу теперь все реже и реже. Безработным стал. В эту поездку остановился у моей третьей мамы. Живет она одна в своем разваливающемся домике. Подъехал я в аккурат к обеду. Обрадовалась она, как всегда, моему приезду. Для стариков гость, общение – это самый лучший подарок. Пахучие щи прямо из печки меня быстро согрели. Разговорились. Правда, я, как всегда, слушал в основном, а Надежда Михайловна мне рассказывала, рассказывала о жизни села. Невеселые новости услышал я и в этот раз, порой даже жуткие. Домик ее у дороги. И все чаще она, глядя в окно, видит, как по этой дороге на кладбище в последний путь провожают умершего (а нередко уже и убитого или самоубийцу, отравленного, замерзшего, погибшего от нужды). “Так за последние два месяца, – говорит Надежда Михайловна, – покойников двадцать пронесли”. И начала мне перечислять пофамильно. Мол, помнишь такую-то или такого-то?.. Некоторых я вспоминал, других хорошо знал. Сердце заныло от боли. “Как мухи, дохнут люди”, – добавила она.
С детьми ей повезло: трудяги, смекалистые. Не занимаются вымогательством у нее денег. Сама им отдает, накопив немного. Да и как не помочь, когда дети за свой тяжкий труд не получают зарплату из-за местного криминального начальства. Зять, хоть и фермер, и дела у него неплохо идут, а тоже постоянно без денег. Вырастил в прошлом году хороший урожай зерновых, гречихи. Выгоднее было продать этот урожай в других областях, республиках. Ох, как деньги нужны были в хозяйстве! Да вот беда: запрещают местные власти вывозить фермерам свою продукцию, велят продавать ее на нужды области. Естественно, и цены сами диктуют. А они разорительные. И все-таки пришлось продать своим. Куда деваться? Так беда еще и в том, что вместо денег за урожай дали товар, который и продать-то почти невозможно. Вот так местные чиновники-грабители и добивают “неоперившихся” фермеров. Глядя и слыша о мытарствах детей своих (а у них свои дети), Надежда Михайловна порой последние свои денежные крохи отдает детям, внукам. Ведь нередко у них нет денег даже и на хлеб.
Побыв часа три у Надежды Михайловны, я подался к другим знакомым старикам снести и им гостинцы.
К старикам сейчас редко кто приезжает, заходит. Бывает, что человек умирает оттого, что не смог затопить печь, а значит, остался без горячей пищи, чая. Или не оказалось под рукой нужного лекарства. А то от головокружения упал прямо дома, зашибся, да так и пролежал, умирая, несколько дней на полу. Если бы кто-то оказался в эту минуту рядом, помог, то отступила бы смерть еще на несколько лет. Пишу эти строки, а перед глазами мелькают наши русские убогие деревни. И в этот момент умирают от одиночества, горьких переживаний и разочарований, от безысходности, некормленые, немытые, бессильные наши старики.
Леонид БОБРОВ
Ульяновская область
КОЗЬЯ МОРДА
НА СЕВЕРЕ ОБЛАСТИ, В ЛЕСАХ жила старуха, запущенная, ветхая, давно не мытая. У нее была коза.
А в соседней деревне у сорокалетнего мужика Макарова было четверо голодных детей.
Однажды он “поймал козу за бороду, чтобы не кричала, взял подмышку и пошел домой”.
Бабка со странной для этих мест фамилией Гримашевич – неопрятная, презренная, старая, заметила и принялась вопить: “Вор ты, Макаров! Не тобой рощена коза – отдай!”
Самолюбие мужика не выдержало таких оскорблений. Он в сердцах бросил козу и поднял с земли палку.
Козу бы зарезал – детей накормил. Бабку палкой убил – тринадцать лет получил.
…А денек был зимний, морозный – чудесный денек.
Старуха лежала у своего дома мертвая. Коза блеяла в безопасном отдалении от похитителя, а сам он, пьяный и страшно злой на вековуху, поскрипывая резиновыми сапогами по снегу, уходил в сторону своего жилища.
Ночью бабку Гримашевич слегка поглодали крысы. Назавтра ее обнаружили и заявили в милицию, а козу застали соседи в хлеву.
Бабка Гримашевич родилась аж в 1906 году. И прошедшим летом выглядела по описаниям любознательной корреспондентки “Кировской искры” так:
“…Передо мной большой в четыре окна деревянный дом. Я стою возле него в нерешительности и раздумье: может ли быть в нем кто живой? Уж очень похож на заброшенный, каких сотни в окрестных деревнях. На крыше зияют дыры, окна заложены тряпьем. Наконец отваживаюсь войти в эту халупу.
На гнилых ступенях крыльца пасутся три цыпленка. От дверей не осталось и помина. Сенцы приспособлены под хлев для козы.
Не без страха я потянула тяжелую дверь и вошла в избу. Громко поздоровалась. На мой голос из кучи тряпья, лежащего грудой на железной кровати, с трудом выбралась старая женщина. По всему чувствовалось, что она очень давно не мылась. Это была Федора Степановна Гримашевич.
На улице стояла жара, а в доме темно и сыро. Свет едва проникал сквозь стекла, густо засиженные мухами, которые носились по дому роем.
Печь посредине, дощатый стол – вот и вся обстановка. Через худую крышу и провалившуюся потолочину видно небо. Соседи рассказывали, что когда идет дождь, то он “идет” и в доме бабки Федоры. И она, чтобы укрыться от сырости, залезает под стол.
Стены дома голы. Пазы усижены клопами. С потолка грязными гирляндами свисают обои. На полу прямо у меня под ногами лежит дохлая мышь, а желтая кошка лениво перекатывает ее с места на место.
Мало кто помнит сейчас в Петрушине, когда и откуда прибилась в деревню эта женщина. Говорят, что пришла пешком еще в 30-е годы. Держала скотину, огород. Никого знать не желала. Жила сама по себе, без семьи. Лишь на 88-м году жизни, когда совсем занемогла, администрация стала давать ей пенсию”…
Немногим отличалось от бытия отшельницы и жилище ее убийцы, “акт о состоянии” которого был составлен вскоре для передачи его детей в детдом.
“Отопление – печное. Печь находится в аварийном состоянии. Основная дымовая труба разрушена, – читаем в акте. – А дополнительная металлическая выведена в форточку. Температура воздуха в помещении 9 градусов. Дети спят на общей кровати в верхней одежде… Рацион питания семьи состоит из картошки и перловой крупы с добавлением комбикорма… Двое детей из четырех – инвалиды детства”.
Вот в этот “дом” и вернулся Макаров после убийства. Жена тоже заорала – он и ее пригрозился убить. Лег спать и проснулся уже в наручниках, что защелкнул на нем молодой лейтенант, который исполнял должность чуть больше года, и ему не наскучило еще тщательно собирать свидетельские показания. Для обвинения Макарова в “покушении на тайное хищение чужого имущества (кражу козы) и умышленном убийстве с целью сокрытия данного преступления” достаточно было и показаний ближайших соседей Гримашевич. Но лейтенант зашел еще к местному фермеру-богатею (по меркам современной деревни). Подозреваемый Макаров летом батрачил на этого кулака, и Киреев (так звали фермера) до сих пор с ним не расплатился. Оправдывался неурожаем, хотя совсем недавно получил приличную ссуду в Агробанке.
Затем следователь зашел к артельному крестьянину Фомину, вместе с которым два дня назад подозреваемый ловил рыбу. Полведра окуней унес тогда Макаров, и в течение суток его семейство было сыто. Он бы и чаще рыбачил, да не имел снастей. А в собственном подворье у него даже собаки не водилось.
Он есть самая настоящая беднота деревенская, заморочная и безнадежная. Дурной, беспутный человек. И в тюрьме ему – шестерить и опускаться до скончания долгого срока.
А единственное наследство убитой старухи, то самое “имущество”, на которое покусился Макаров, до сих пор жует сено в хлеву соседей.
Андрей БОВИН
Кировская область
ГОРИТЕ ВЫ ОГНЕМ!
Крутые в деревне и городе разные. Да и сама мокруха – тоже. В деревне убивают простой палкой, называемой батогом. Или ночью поджигают дом – пускают петуха, как водится со времен приручения огня. Никаких тебе динамитов или пистолетов с глушителями. Обильно льется кровушка в селах “на почве семейных отношений”.
…Над деревней Егово на Рождество сияли звезды. Дома стояли в синем свете глубокой ночи. Уже отгуляла деревня и спала. И лишь Сергей Белозеров легкой тенью скользнул между сугробов прочь от дома отчима и спрятался за амбаром.
Сквозь щели между досок просвечивало странно яркое освещение сеней, внутри сруба раскалялось, как в ядерном реакторе. Вдруг словно кровлю приподняло легким бесшумным взрывом, из-под застрехи дунуло дымом, белыми в ночи струями и клубами, как из-под крышки кастрюли с кипящим борщом. Огонь быстро проел тонкие доски обшивки над дверями. Доски сначала сделались розовыми, потом раскалились углеподобно, и струя огня кинулась к снегу на крыши. Было видно, как за минуту толстый слой снега просел. Проталины зачернели, и шифер стал стрелять оглушительно, на всю деревню.
Вокруг дома сделалось неестественно светло, как на съемочной площадке. Одну оконную раму в передке вышибло тоже, могло показаться, распирающим жаром, если бы вслед за ней не выскочила по инерции голая нога: раму выбили изнутри. И затем из этого пробоя показалась голая задница. Баба неуклюже сползала, и, только встав на цоколь, оправила сорочку перед тем, как прыгнуть в сугроб. Охватила себя руками то ли от ужаса, то ли от мороза, затряслась и завыла.
Прятавшийся за амбаром Белозеров злорадно наслаждался происходящим, будто подглядывал в туалете, торопливо, жадно курил и сплевывал.
Вслед за бабой из окна в трусах и пиджаке на голое тело, вылез мужик и, видимо, поранил ногу стеклом, запрыгал на одной.
Это зрелище Белозерова восхитило, он тонко, похотливо заржал в своем укрытии.
Голые мужик с бабой топтались возле горящего дома, о чем-то спорили. Наконец баба убежала по скользкой дороге к соседним домам, а мужик, обогнув дом, приблизился к огню так, чтобы согреться.
Дым валил уже и из разбитого окна – видать, прогорела и бревенчатая стена в сенях.
Стали набегать соседи из темного конца деревни. Толпились, махали руками, кричали, ужасались.
Как безумный, радовался только Белозеров в своей засаде.
Радовался собственноручно сотворенному позору своей матери, той самой бабы, нагишом спасавшейся из горящего дома. Радовался “утрате имущества” отчима, согревающегося у грандиозного костра.
Этой ночью он сотворил возмездие над неверной матерью и сделал нищим отчима.
Еще несколько часов назад он пытался высказать им свое презрение, доказать их неправоту. Сидел за столом с ними в этом доме, пил и наливался яростью мщения за родного отца, который год перед тем лежал парализованный, а мать уже тогда бегала к этому… Она предала отца еще живого и немощного. А потом “расписалась” с этим… через неделю после похорон любимого им бати. Сука.
Сидя у них в гостях, он видел, как она раскраснелась и похорошела, как ласково поглядывала на нового мужа. И вдруг, ни слова не говоря, с размаху ударил в бесстыжее лицо матери своим увесистым кулаком.
Мать свалилась со стула, завопила: “Не тронь его, Вася!” – схватила нового мужа, повисла на его ногах, и содеявший сие непотребие парень удалился нетронутый. Отчим лишь обозвал его говнюком и наказал больше у него не появляться.
Белозеров прогулялся до кладбища, до могилки незабвенного бати, опять вскипятил там себя мщением и вернулся в дом отчима. И опять приложился к позорной материнской “харе”. А женщина снова гирей повисла на втором своем муже, не позволила отплатить за обиду единственному сыночку. А зря. Врезать бы пару раз борцу за “отцовскую честь”, глядишь, отрезвел бы “Сереженька”, не побежал домой за канистрой бензина, не облил бы сени, не поджег. Хотя, конечно, кончил бы свой век все равно плохо.
…От разгоревшегося пожара он уполз между амбаром и бань незамеченный. Сморенный усталостью, заснул в осиротевшем родном, нетопленом доме.
Утром пришел с повинной к участковому. Оформили ему “явку”. Обещали “за активную помощь следствию” дать минимум. Но на суде он опять сорвался – плюнул в мать, подбежавшую к решетке.
Не плюнул бы – тремя годами отделался. Плюнул – получил семь.
И – “не жди меня, мама, хорошего сына”…
Вадим КОРНЕЕВ
Архангельская область