Текст книги "Газета Завтра 236 (75 1998)"

Автор книги: "Завтра" Газета

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Александр Проханов ЧЕЧЕНСКИЙ БЛЮЗ ( глава из романа )

[gif image]

КУДРЯВЦЕВ СМОТРЕЛ сквозь разбитое, дующее ветром окно. Грузовик с комплектом “шмелей”, с притаившимися чеченцами. Убитый, с разорванным лицом “профессор”. Свернувшийся в калачик Филя. И тоскливая мысль: “Когда же придут войска?”

Женщина молча обходила посты, обносила солдат бутербродами и графином с холодной водой, в который положила варенье. Поднесла Кудрявцеву стакан, и тот пил сладковатую воду, и ему было непонятно выражение ее глаз: то ли она боялась, то ли жалела его, то ли вопрошала Бог знает о чем.

– Как тебя зовут? – спросил Кудрявцев.

– Анна.

– Анна… – повторил он. Имя показалось гулким и холодным, как этот безлюдный дом. Но он был благодарен дому. Был благодарен имени.

– Если хочешь уйти, попробуй с первого этажа, из окна. Не заметят.

– Останусь.

– Будет обстрел.

– Все равно.

Она понесла свой графин с вишневым сиропом дальше, туда, где на лестнице примостился Чиж. А у Кудрявцева осталось ощущение от ее холодного имени, гулкого, как затихающий звук.

Ему начинало казаться, что он допустил непоправимую ошибку. Ночью, когда раздобыли оружие, им следовало тут же уйти. Метнуться сквозь черно-красные тени пожара к привокзальным строениям. Вдоль колеи, мимо вагонов, подальше от злосчастного места. Если их будут преследовать, преградят отступление, – вступить в скоротечный бой, идти на прорыв. Шесть автоматов, ручной пулемет, гранаты прорежут путь к отступлению, пробьют коридор сквозь ночной ненавистный город. И к утру они выйдут в туманную степь, и в туманах, пустыми полями, обредая селенья, двинутся к северу, к родным пределам.

Теперь в этом каменном доме, в мешке, он обрекал на смерть четырех солдат и эту молчаливую женщину, выставлял их, как Филю, под пули врагов.

Его решение – занять оборону, защищать вокзальную площадь до подхода морпехов, выполнить приказ генерала – абсурд и безумие. Бригада разгромлена, и некому выполнять приказ. Разгромлена по вине генерала, и никто не вправе от горстки уцелевших солдат требовать выполнения приказа. Войска не придут на помощь. Генералы – трусы и воры. Министр – лгун и гуляка. Небось, парится в утренней баньке, отмокая от ночной попойки. В Москве – богатеи и жулики, дурные, опившиеся мухомором депутаты, косноязычный, корявый, как вывороченный пень, президент. Разбазарили Родину, разорили и исковеркали армию. Остатки ее, из необученных крестьянских сынов, на изношенной технике, с тощим запасом еды, бросили на убой. На войну, не ясную по задачам и целям. Направили в город, населенный не врагами, не фрицами, а русскими тетками, чеченскими стариками. И эти соотечественники, наливая в стаканы вино, поднося шампуры с бараниной, вонзили нож в розовое горло комвзвода, испекли в угольки бригаду и только что застрелили Филю, который лежит на снегу, словно маленький темный зверек. И, быть может, еще не поздно долбануть из гранатомета в грузовик, подорвать “шмели”, взметнуть над площадью красный шар огня и рвануть к вокзалу, к спасительной колее, уводящей из города в степь.

Он сидел, горевал, и что-то мешало ему отдать приказ к отступлению. Какая-то тяжелая угрюмая сила придавила плитой, удерживала на месте. Вменяла ему, капитану, забытому генералами, оборонять вокзал, сторожить остывающее кладбище бригады, тусклую стальную колею, по которой должны же через час, через два, если остались в России войска, если остались русские люди, должны подойти морпехи.

Он увидел, как из соседних садов, убеленных еще не растаявшим снегом, над которыми краснели черепичные и железные крыши, из близкого проулка появился человек. Один, в пальто, в зимней шапке, нахохленный и сутулый. Неловко, по-стариковски передвигал нестойкие ноги. Нес в руках флаг, сине-бело-красное полотнище. Не белое – знак переговоров и перемирия, не зеленое, чеченское, с изображением какой-то зверюги, а трехцветный российский флаг, необычный и нелепый среди поверженной российской бригады.

– Какой-то доходяга, – сказал Чиж, осторожно и недоверчиво выглядывая, – идет на полусогнутых!

Человек шел не к дому, а наискось, к грузовику. Были непонятны его намерения, его маршрут, место, откуда он вышел, и место, куда направляется. Он производил впечатление слепца, идущего с флагом долгие километры, много дней подряд. Теперь он пересекал эту площадь, попавшуюся ему на пути, не ведая о вчерашнем побоище. Пройдет со своим флагом сквозь обломки танков, посты чеченцев, кварталы домов – и канет, растворится в зимнем тумане.

ЧЕЛОВЕК ДОШЕЛ до грузовика, опустил флаг. Скрывавшиеся чеченцы приняли его, и некоторое время их не было видно. Через минуту человек показался. В руках его был мегафон, желтый, как огромный лимон. Он несколько раз прокашлялся, и мембрана направила его металлический стариковский кашель в окна дома.

– Русские солдаты, э-э-э!.. С вами говорю я, депутат Государственной думы, э-э-э!.. Депутат… – человек говорил расслабленным стариковским голосом, прерываясь и издавая странные блеющие междометия. Эта расслабленность, усиленная мембраной, наполняла площадь стариковской немощью, и эта немощь расслабляла и угнетала.

– Я – депутат… – мегафон взвыл, словно в него вместе с ветром залетела огромная муха, заглушила слова. Кудрявцев не смог разобрать фамилию депутата: то ли Кораблев, то ли Кобылев.

– Я нахожусь здесь по поручению Думы, э-э-э… и российской общественности, э-э-э… которая возмущена развязанной войной в Чечне, э-э-э… и требует прекращения военных действий…

Было необъяснимо появление пожилого депутата среди кровоточащей площади Грозного с дымными остатками бригады, среди чеченцев, которые радостно и свирепо торжествовали свою победу. Стремились добить последний хрупкий оплот обороны, засевших в доме солдат. Кудрявцев стиснул в кулак таяющие остатки сил, чтобы выдержать удар победителей, а этот старик с развернутым российским флагом пришел под защитой чеченских стволов, дует и блеет в чеченский мегафон. Это походило на мираж, возникший в переутомленном сознании.

Отделенное туманным пространством желтое пятно мегафона продолжало вибрировать, словно транслировало голос бекаса:

– Вторжение российских войск в маленькую Чечню, э-э-э… расценивается мировой общественностью как акт агрессии, э-э-э… и противоречит конституции… Многострадальный чеченский народ перенес столетний геноцид, э-э-э… как во времена царя, так и во времена Сталина… Нуждается в защите и самоопределении, э-э-э…

Казалось, в руках старика находится огромный желтый бекас. Это его голос, его металлическое верещанье слышали солдаты. Бекас верещал и выблеивал о многострадальном чеченском народе ему, Кудрявцеву, который только что в черно-красной, как бред, ночи потерял бригаду, видел, как грузили на платформу обгорелые трупы товарищей, гнали колонну пленных. В зимнем саду его взводный, чистенький, как фарфоровый ангелок, захлебнулся кровью, посаженный на чеченский нож. Чеченцы, передавшие старику мегафон, застрелили Филю. И теперь этот чахлый старец, превратившись в желтого бекаса, вещает им о какой-то конституции.

– Хватит проливать кровь, э-э-э!.. Русские солдаты, говорю вам как представитель российской власти, э-э-э!.. Сложите оружие, э-э-э!.. Это не будет считаться пленом, а поступком совести!..

Слепая бешеная сила поднималась в душе Кудрявцева. Ломила виски, напускала в белки дурную кровь, застилала разум красной поволокой. Мямлящий стариковский голос, наложенный на железные колебания мегафона, слышали не только засевшие в доме, но и сожженные, превращенные в обгорелые кости, кто еще лежал среди танков, висел в остывающих люках, смотрел провалившимися выкипевшими глазами, скорчился, обклеванный вороньем. Они слушали и ждали, что ответит Кудрявцев.

– Что он там блеет, козел? – Чиж беспокойно обернулся к Кудрявцеву. – Куда он нас вызывает?

– Пойди в квартиру, – приказал Кудрявцев, – разыщи какой-нибудь картон. Сверни в рупор. Я ему отвечу.

Чиж убежал, а Кудрявцев занял его место на стуле у разбитого окна. Продолжал вслушиваться в мегафонные свисты и трели. Старался спасти свой рассудок от помутнения. Убирал с подоконника подрагивающий автомат.

“Почему, – старался он понять, – почему этот депутат не здесь, в осажденном доме, не с малой горсткой русских обреченных солдат, а с чеченцами, чьи автоматы в нагаре после расстрела бригады? Почему московская власть, все эти журналисты, артисты, говорливые мужчины и женщины, заполонившие телеэкран, – не с ними, русскими солдатами, захлебнувшимися в крови? Почему ненавидят Кудрявцева, его лицо, его оружие, его мундир, его речь, ненавидят его способ жить, который является ничем иным, как верностью присяге, которой он присягнул своей несчастной, забитой и расклеванной Родине, напоминающей эту разгромленную обезображенную бригаду? Почему ненавидят его, Кудрявцева?”

Сверху из квартиры прибежал Чиж, свертывая на ходу грязный лист картона, на котором виднелись следы старушечьих чайников и сковородок. Протянул рупор Кудрявцеву.

– Русские солдаты!.. – продолжал металлически блеять старик, выдувая свой сип из желтого ядовитого сосуда. – Я гарантирую вам гуманное обращение со стороны чеченских властей, э-э-э… Я лично доставлю вас к самолету, и вы улетите в Россию, сохраняя честь и достоинство воинов… Сложите оружие!.. Выходите!.. Не проливайте кровь!..

Кудрявцев почувствовал, как взорвалась в нем жаркая душная ненависть, словно он натолкнулся лицом на раскаленную стальную плиту.

Он прижал картонный рупор к губам. Направил раструб в расколотое окно. Закричал, вдувая в площадь всю свою ненависть:

– Ты, козел вонючий!.. Педераст!.. Чеченская подстилка!.. Уйди, сука!.. Убери свою трехцветную половую тряпку, повесь ее в своей сучьей Думе!.. Или я расшибу твою тухлую башку из “Калашникова”!.. Скотина, тебя на фонаре вздернут!.. Через десять секунд, если ты не закроешь свою вонючую пасть, стреляю!.. Раз!.. Два!.. Три!..

Он увидел, как чеченцы схватили депутата за шиворот и втянули под укрытие кузова. Оттуда, из-за сырого брезента, еще некоторое время хрипел и посвистывал мегафон.

– Сука!.. Шкура продажная!.. – повторял Кудрявцев, чувствуя, как пот залил лицо и волосы прилипли ко лбу. – Педераст!

Сидел на стуле, испытывал страшную опустошенность и усталость. Автомат подрагивал на коленях, и он отрешенно повторял: “Где войска, вашу мать!..”

НЕДОЛГО БЕЛАЯ ПЛОЩАДЬ, исчерканная цепочками следов, оставалась пустынной. Из туманных проулков показались люди. Плотно сбитые, казавшиеся издали ватагой подвыпивших, обнявшихся гуляк, медленно, путаясь ногами, приближались. Кудрявцев всматривался, ожидая новых испытаний. Площадь по-прежнему являла собой арену, на которую выходила очередная группа артистов. А они у грязных подоконников были зрителями. Артисты со сцены были готовы стрелять в зрительный зал, по ложам, а оттуда, из-за немытых стекол, в ответ в них полетят автоматные очереди и гранаты.

Люди приближались. Над их головами трепетал белый флаг. Только что мимо окна пронесли трехцветное полотнище, за которым последовали его ненависть и тоска. Теперь же колыхалась грязно-белая тряпица, и от нее исходила угроза, сулящая всю ту же тоску и ненависть.

Люди надвигались. Кудрявцев мог их теперь различить и понять, почему они двигались медленной, тесной гурьбой. Одна часть их была в армейской форме, в серо-зеленых брюках, комбинезонах, бушлатах, в танковых шлемах или с непокрытыми головами. У одного был перевязан лоб, у другого перемотана шея. Руки их были заложены за спину, и, шагая, они мешали друг другу, словно их связывала веревка.

Среди них находились вооруженные чеченцы в куртках и шапочках, прикрывались пленными, управляли их нестройным движением. Кудрявцев издали узнал Исмаила, его большую, косматую голову. Это он держал белый флаг, покачивал им в сыром воздухе. Среди пленных, по мере того как они приближались, среди их серых размытых лиц одно показалось Кудрявцеву знакомым. Он напряженно, остро всматривался, упирая в подоконник цевье автомата.

Гурьба связанных, тяжело бредущих людей с наклоненными телами и вытянутыми шеями напоминала бурлаков, которые впряглись в ремни и тянули по перекатам и мелям непомерный груз. Среди бурлаков, упиравшихся в землю ногами, Кудрявцев узнал комбрига. Не того, чисто выбритого и румяного, с маленькими дерзкими усиками над розовой губой, когда утром вышел из кунга и, сладко потягиваясь, пошевеливал упитанными плечами, из-за которых сочно блеснуло овальное зеркало. Комбриг был в растерзанном комбинезоне, без шапки, его темные усики казались грязными мазками копоти, одутловатое лицо было обведено снизу неопрятной щетиной. Даже издали было вино, что это лицо несимметрично. Одна половина распухла, и под узким заплывшим глазом чернел синяк. Комбриг шел, покачиваясь, и его тело, еще недавно холеное, тяготевшее к удобствам и наслаждениям, к вкусной еде и женщинам, источавшее здоровье и запах дорогого одеколона, теперь страдало при каждом шаге, и он совершал над собой усилие.

Вся группа приблизилась к грузовику, и те, кто прятался за кузовом, вышли и схоронились за спинами пленных. А те, построенные лицом к дому, стояли, заложив руки за спину, и смотрели на окна.

– Под наши пули их выставили? – не понимая, спросил Чиж, – крикните им в трубу, товарищ капитан, чтобы легли, а мы по чеченцам врежем!

– Погоди, – сказал Кудрявцев, продолжая вглядываться в пленных, надеясь узнать среди них солдат и офицеров своей роты. Но те, что окружали комбрига, были незнакомы, прапорщики и солдаты из других батальонов и рот.

Вооруженные чеченцы прятались за спинами пленных. Там же укрывался депутат со своим трехцветным флагом. И Исмаил, в чьих руках оказался желтый, ярко отсвечивающий мегафон.

– Эй, мужики! – раздался бодрый голос Исмаила, пропитанный металлическим хрустом и шелестом, словно был завернут в фольгу. – Давайте решим по-доброму!.. Выходи по одному, клади оружие на снег!.. Жизнь гарантирую, клянусь Аллахом!.. Отправим вас домой с “красным крестом”!.. Депутат возьмет ваши письма, передаст родным, что вы живы!..

Он говорил, чуть коверкая по-кавказски слова, менял ударения. Но эти неправильности могли быть результатом мембранных искажений. Желтый мегафон был выставлен между головами двух пленных, и они, оглушенные резкими звуками, отстраняли головы в разные стороны. Виднелся бронзовый лоб Исмаила, его смоляные волосы.

– Мы, воины чеченской армии, воюем только с вооруженными врагами!.. Вы видели, что мы сделали с вашими танками, которые пришли давить наших детей и женщин!.. Но безоружным мы сохраняем жизнь!..

Здесь находится командир вашей бригады!.. Он хочет сказать, чтобы вы сдавались!

Исмаил опустил мегафон, встал за спиной комбрига и выставил перед его лицом желтый пузырь. Руки комбрига оставались связанными. Нижнюю половину лица заслонял мегафон, и Кудрявцев видел его растрепанные волосы и заплывший, окруженный кровоподтеком глаз.

Кудрявцев старался понять, какая жестокая неумолимая логика соединяет того комбрига, что вчера в натопленной генеральской палатке не вступился за начальника штаба, предрекавшего разгром бригады, с этим, сегодняшним, скрученным грубой веревкой. Тот, вчерашний, позволил разъяренному генералу оскорбить офицера, не рискнул навлечь на себя начальственный гнев, искусился на полковничье звание, на поездку в Москву, поступление в академию, подальше от гиблых проселков, вонючих нужников, заляпанной грязью брони. Нынешний, жестоко избитый, позорно потерявший бригаду, стоял среди врагов, слушая их победные крики.

Комбриг молчал. Исмаил толкнул его. От сильного толчка грузное тело комбрига качнулось вперед. Он сипло закашлялся, задышал в микрофон:

– Прошу назваться, кто, в каком звании находится в доме…

Он умолк, было слышно, как каркают вороны. А у Кудрявцева тоска и бессилие. За что ему такое? Где тот бой, к которому его готовили? Объясняли тактику обороны и наступления, виды вооружения, приемы борьбы. Где долгожданный обещанный бой, в котором он проверит волю и разум, храбрость офицера, использует мощь вверенного ему оружия, сокрушит организацию и волю противника. Вместо этого боя – не имеющее объяснения побоище, резня в ночном полисаднике, сидение в холодном доме, подстреленный Филя, разорванный гранатой “профессор”, и комбриг, униженный, сломленный, уговаривает Кудрявцева сдаться.

Испытывая отчаяние, похожую на безумие тоску, Кудрявцев схватил картонный рупор, прижал к губам, закричал воющим волчьим голосом:

– Товарищ комбриг, это я!.. Командир первой роты капитан Кудрявцев!.. Выполняя данный вами приказ, занял оборону по блокированию железнодорожных путей!.. Если вы, товарищ комбриг, стоя на костях погубленной вами бригады, прикажете нам сдаться, то мы подорвем себя гранатами, но никогда не встанем рядом с вами, не дадим скрутить себе руки!.. Давай, товарищ комбриг, приказывай!..

Он отбросил рупор и смотрел на пленных, на комбрига, на видневшиеся автоматы и чеченские шапочки, на черные, как у жеребца, рассыпанные волосы Исмаила. Комбриг снова качнулся от удара. Сипло, со свистом прокричал:

– Мочи их, Кудрявцев!.. Руби их, блядей, из всех стволов!.. Приказываю, капитан, мочи их в рот!..

Мегафон убрали, а его открывшееся лицо дергалось, усики скакали над раскрытым кричащим ртом. Нельзя было разобрать слов, только слышались несвязные звуки.

Конвоиры били пленных, гнали их с площади, прятались за ними. В этом клубке торопливых спотыкавшихся тел возникали красно-синие клочья флага, желтизна мегафона. Кудрявцев, провожая своего командира, кричал ему вслед:

– Товарищ комбриг!.. Слышишь меня, комбриг!..

Их уже не было видно. Туманились, испарялись снега. Лежал вблизи иссеченный взрывом “профессор”, а дальше зябко скорчился Филя.

“За что мне такое?” – думал в тоске Кудрявцев.

ЕГО ЗРАЧКИ, НЕ МИГАЯ, смотрели на белую площадь с черными кляксами следов. Подоконник, консервная банка с окурками, висящий в раме острый осколок стекла, и за ним – туманное пустое пространство, редкие крики ворон.

Время сочилось по капле, и в этой белизне без признаков человеческих жизней что-то совершалось, невидимое, неслышное. Зрачки, устремлясь в белизну, чувствовали пульсацию света, полет световых корпускул, дрожание воздушных молекул, реагирующих на это невидимое и неслышное.

Он увидел, как из палисадников выбежал мальчик в красной петушиной шапочке. Легким скоком, бойко побежал на площадь, петляя, играя, неся под мышкой какой-то матерчатый кулек. Он не боялся засевших в доме автоматчиков, словно не знал о них. Был похож на резвого козлика.

Приблизился к дому, весело взглянул на окна, ловким движением метнул кулек, как бросают мяч. И пока кулек летел, и с него на лету соскальзывала тряпица, мальчик убегал, удалялся. Кудрявцев уже не следил за ним, а смотрел, как ударяется, подскакивает что-то круглое, похожее на ржаную краюху. Краюха остановилась, и Кудрявцев увидел и понял, что это голова комбрига обратилась лицом к дому, встала на обрубок шеи. Усики топорщились над приоткрытым ртом. Глаза стеклянно смотрели, и под одним темнел синяк. Волосы на голове слиплись, торчали острыми косицами. Казалось, комбрига зарыли по шею, тело его было в земле, а наружу выглядывала одна голова.

– Товарищ комбриг… – выговаривал беззвучно Кудрявцев, – как же так, товарищ комбриг…

Сверху спустился, подошел к окну Таракан. Втроем они молча смотрели на отрубленную голову комбрига.

“…Ты Мэр Содома!” [ НАШИ ] ( православного священника власти намерены осудить “за вандализм” )

Священнику из храма Спаса Нерукотворного (села Прохорово, Чеховского района Московской области) о. Алексию Кагирину предъявлено обвинение по статье 214 УК РФ. Иерей, окормляющий в своем приходе около сотни мирян, сам отец пятерых детей, обвиняется в уголовном преступлении. Что же сотворил сельский батюшка? Может быть, он провел какую-либо незаконную банковскую операцию или вынес из здания патриархии коробку, набитую долларами? Нет, отец Алексий всего лишь выполнил свой христианский долг: напрямую, без ложного смирения и надоевшей псевдоелейности встал на борьбу с растлителями и убийцами детей.

27 апреля сего года о. Алексий и еще пять православных батюшек, входящих в комитет “За нравственное возрождение Отечества”, сопровождаемые небольшой группой мирян, в основном женщинами, вооружившись краской и лестницей, атаковали рекламный щит фирмы, производящей оральные контрацептивы “Органон”. Надо сказать, что фирма эта пользуется дурной славой в среде врачей-профессионалов. Есть мнение, что длительное употребление противозачаточных таблеток “Органон” приводит женщину к бесплодию… Впрочем, сам этот плакат представлял собой замечательный пример того, как в самом центре первопрестольной в циклопическом формате можно экспонировать сцену самого натурального блуда. На рекламном щите изображена парочка, зашедшаяся от удовольствия в любовном припадке…

Но дело даже не в данном конкретном изображении. Подобных, и еще более жутких картинок (уже не просто “вольных”, но откровенно извращенческих), развешанных на улицах сегодняшней Москвы, можно насчитать более тысячи. Реклама нижнего белья при помощи изображений обнаженных мужских и женских фигур буквально захлестнула город. Щиты, рекламирующие водку “Черная смерть”, несут на себе ряд поразительных по своей похабности и нецензурности изображений. Фирма МТК Mobile демонстрирует нам образ девушки с сотовым телефоном, заткнутым глубоко за пояс, игриво призывающей нас посмотреть, “какой он мобильный”… Рекламная фирма “Мако” использует для рекламы сигарет образ обнаженной женщины, а сигареты “West” рекламируются с помощью изображения чувственных, накрашенных губ, “обнимающих” сигарету, и надписи “попробуй…”. Картину дополняют несколько официально действующих в Москве гей– и лесбо-клубов и орды проституток (в том числе несовершеннолетних), открыто пасущихся у витрин ночных магазинов вдоль центральных магистралей столицы…

Наблюдая во всей полноте величественную и потрясающую в своей дьявольской яркости картину упадка и при этом провожая взглядом смиренные фигуры городских чиновников, которые, держа в пухлых ручках зажженные свечки, закатив глазки, шествуют по дороге, которая, видите ли, “ведет к храму” – священники решились на прямое публичное действие: среди белого дня в центре столицы рекламный щит фирмы “Органон” был перечеркнут жирной надписью: “Лужков – ты мэр Содома?”

Приехавшая милиция попыталась схватить священников и разогнать собравшийся вокруг щита несанкционированный митинг. Православные встали на защиту духовенства. В результате стычек с милицией несколько мирян пострадали, а отец Алексий Кагирин был схвачен и препровожден в участок. Вскоре к 107-му отделению милиции города Москвы (где под стражей находился отец Алексий) подтянулась группа возмущенных прихожан. Напряженное ожидание освобождения священника вылилось в конфликт с органами правопорядка уже внутри отделения, в результате чего были схвачены еще трое мирян. Ситуация становилась все более напряженной, пока некто вышестоящий не позвонил в отделение и не распорядился отпустить священника. Казалось, что власти решили замять скандал и спустить дело “на тормозах”. Однако вскоре отцу Алексию было предъявлено обвинение по уголовной статье.

Реакцией православной общественности на описанные выше обстоятельства стало знаменательное стояние на Тверской (11 мая сего года). Собрание из пятнадцати тысяч православных мирян напротив здания бывшего Моссовета произошло по благословению Патриарха и по инициативе ряда православных и гуманитарных организаций (движения “За нравственное возрождение Отечества”, ассоциации “Жизнь” и других)… Этой акцией московская православная общественность выражала солидарность с отцом Алексием Кагириным и резкое несогласие с политикой властей, направленной на массовое растление народа. На Собрании звучали предельно жесткие, непривычные в устах современного духовенства слова. Протоиерей Александр Шаргунов в заключение своей речи произнес следующее:

“Миролюбивому духу Церкви не противоречит слово о законной защите от террора растления, которому сегодня подвергаются дети в нашем обществе.

Как международные уголовники, захватившие, например, ядерное или химическое оружие могут угрожать существованию всей планеты, всего человечества, так растлители наших детей представляются нам, по крайней мере, не менее опасными преступниками. Мы требуем от властей принять против них решительные меры и предупреждаем, что не будем мириться с этим сатанинским злом и всеми способами будем противостоять насилию.

Мы не хотим мира какой угодно ценой. Мир, о котором говорит Христос, отвергает позицию, порождаемую трусостью, равнодушием, заботой о самосохранении. Миролюбие, в котором выступают против смертной казни те, кто предаст смертной казни целый народ, не принимается нами”.

Некоторые священники и представители общественности, выступавшие на Собрании, апеллировали к нынешнему мэру Москвы, обращая внимание на то, что “патриотический имидж” не позволит Лужкову отмахнуться от мнения православных…

В Собрании приняли участие и такие авторитетные московские священники, как о. Константин Буфеев, о. Артемий Владимиров, о. Стефан Красовицкий (иерей зарубежной Русской православной церкви), о. Владислав Свешников и другие…

В крайне суровой резолюции Собрания отмечался факт массового растления народа в современной России, что является ныне государственной политикой. Досталось и Станиславу Говорухину, который “через Думу протаскивает закон, узаконивающий порнографию”. Разговор шел также о телевидении, которое занимается “безудержной пропагандой греха и бесстыдства”, и, конечно же, о порочной рекламе на улицах русских городов. Собрание пришло к выводу, что происходящее является гонением на христианские нормы жизни, гонением на Святую Церковь, и призвало к войне с “развратниками, оккупировавшими Родину”.

ТИТ