Текст книги "Газета Завтра 236 (75 1998)"

Автор книги: "Завтра" Газета

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Александр Синцов МУЗЫКА НИЩИХ

ОНА ПЕЛА В ТОННЕЛЕ на “Тургеневской”, а он играл на скрипке между кольцевой и радиальной на “Проспекте Мира”.

Если бы взять и сбрить его зеленоватую, замшелую бороду, думал я, состричь косицы седых свалявшихся волос, помыть, приодеть, заставить выпрямиться, то он бы, пожалуй, мог еще свысока взглянуть на мир и припомнить что-нибудь из Моцарта. По крайней мере, я понял ее, тетю Галю, когда она попыталась захомутать его. Наметанный бабий взгляд тоже, видимо, отслоил в этом нищем старике-музыканте метро нечто не до конца истлевшее.

Она-то сама, в свои шестьдесят с небольшим, была в полном порядке – пожилая кокетливая женщина, отставная певичка в кинотеатре “Ударник”. Конечно, даже на ней густые, спертые ветры метро отложили не то копоть, не то сало, и запах мертвой глубинной земли напрочь въелся в ее пальто и платок. Но все-таки демонстративного упадка, как в Лейбовском, в ней не просматривалось. Наверное, потому, что падение тети Гали было не таким болезненным, как у него, в молодости игравшем на радио у Рождественского, а потом на еврейских свадьбах, на которые его уже давно не приглашали.

Музыка в метро, песни, как только завелась эта напасть в подземке, стали болезненно волновать меня. В глубине московских недр иное настроение: гул, визг поездов, командные голоса дежурных в жестких динамиках – все это кстати и успокаивает. А звуки скрипок, сопрано рвали сердце, вышибали какую-то нехорошую слезу. И хотел бы не замечать своих мучителей, да невозможно. Стал невольно присматриваться. А однажды вечером по пути со службы перестроился на фланг пассажиропотока и вывернулся прямо под бок этому старику-скрипачу. Показательно-неторопливо опустил ему десятку в футляр, стал ждать, когда он закончит добивать припев “Катюши”.

Играл он грязно, лениво, пренебрежительно, однако по хватке и по некоторым переходам еще можно было определить в нем бывшего профессионала. Специально для меня он украсил концовку замысловатой тремолой и, опустив инструмент, а вместе и косматую голову в залощеной шляпе, стал покорно ожидать расспросов, всем видом показывая, что я, как человек из публики, ему совершенно безразличен.

Он не хотел говорить со мной даже не из подозрительности или каких-либо опасений, а от скуки. Рыгнул, высморкался в утирку, подтер мокрые усы. И опять будто бы только вслушивался в звучание моего голоса.

Пахло от него обыкновенной немытой старостью, пожизненным одиночеством. И даже нестриженые ногти были черны и длинны, наверно, мешали играть, то есть даже последнее и, может быть, единственное свое предназначение на этом свете он не ценил. Он устало упрямился, отвечал нехотя и чаще вопросом на вопрос: “Как? Что? Вам это интересно, да?” В результате я выудил у него лишь номер домашнего телефона.

За десятку, за рекламные посулы можно бы и побольше раскрыться.

Вроде бы мы познакомились, и теперь, проходя мимо него к эскалатору, я старался поймать его взгляд, готов был кивнуть, улыбнуться, но он не подавал никаких надежд на развитие знакомства.

А тут как раз между “Тургеневской” и “Чистыми прудами” объявилась эта певица с репертуаром начала семидесятых. И я, во искупление фиаско в общении со стариком, ринулся со своим любопытством и тоже с десяткой к ней. На этот раз получился верняк. Она заговорила, как в долгожданном интервью.

– Мне все равно, где петь. Нисколько не унизительно, что вы! У меня есть голос. Я умею это делать. Это мой товар. Я его предлагаю. У меня нет ничего другого. Я вижу – людям нравится. И мне хорошо. Хотя чисто физически, очень сложно петь без акустики, без аккомпанемента. Ах, мне бы хоть какой-нибудь аккомпанемент.

Конечно, в “Ударнике” тоже не было никакой акустики, но там был микрофон и люди в основном сидели. Но зато здесь такая аудитория! Сколько “кремлевских дворцов” проходит за день…

Тетя Галя была сильно напудрена, из морщин пудра выкрошилась, и они казались прочерненными пером. Губы ярко, по-сценически накрашены, брови, конечно, безобразно выщипаны, и пакля крашеных волос опушала цветастый павловопосадский платок – единственную ценную и не потасканную вещь на ней, в сравнении с разбитыми, годами не чищеными, а только мытыми сапогами и с клеенчатой драной сумкой, которую она держала, наподобие муфты, открытой кассой. Как любая старая, активная женщина, склонная к заигрыванию, она была неприятна, но ее грудной, прирученный голос искупал многое. Она запела, “со смыслом” глядя на меня, “Белый танец”. Там были такие слова: “И на глазах у всех я к вам иду сейчас через зал”.

Упаси Боже! Для моей десятки это было слишком.

Из подобных персонажей, из физиологии нынешней Москвы, хоть пруд пруди. Они лезут на глаза, только пиши. Но все они как-то не тянули на сюжет, открывались примитивно. Портретных зарисовок тех же гастролеров метрополитена набиралось много. Некая даже культурно-социальная прослойка на грани китча оформлялась. Но не сгущалась до формулы – цели моего исследования.

Отдельно группировались у меня дети пяти-семи лет. Большинство из них – цыганские мальчики, лихо наигрывавшие на гармониках пяток таборных переборов. Иные и вовсе лишь пиликали, побирушество прикрывали своими “талантами”. Одна чумазая девушка странно кричала под гармошку. Не в лад, рвано вскрикивали клавиши, и она в продолжение. Но в этом “номере” как раз и было что-то очень серьезное, настоящее, как в ином примитивном детском рисунке.

Десятилетние, тринадцатилетние дети играли на уровне второго-третьего класса музыкальной школы. Мальчики зарабатывали на роликовые коньки, а девочки на Барби. Тут никакого откровения уже нельзя было услыхать. Музыканты из них не вырастут, да и работники вряд ли. Напрасно умиляются родители “современностью” чада. Легкие, даровые, живые деньги скорее всего развратят их.

Студенты музыкальных училищ – и классических, и джазовых – дуэтом, трио и поодиночке зарабатывали на пиво. Многие играли прилично. Закончат учебу, и если не сопьются, могут всю жизнь безбедно лабать в многочисленных кабаках. И вот что удивительно – старше студентов никто из музыкантов не опускался до метро. За ними сразу шли слепые и старики. Наверно, потому, что заработок этот рискован (гоняют, выторговывая процент себе, дежурные, ревностные молодые милиционеры) и потому еще, наверное, что музыкант в зрелом тридцатилетнем возрасте или пристроен на поверхности земли, или бросил это занятие.

В общем, всю эту тоннельно-переходную капеллу я довольно основательно изучил на глазок, на ухо. На этом бы и закончился мой интерес к подземным артистам в жанре физиологического очерка, если бы мечта тети Гали об аккомпанементе не воплотилась в жизнь благодаря ее бабьей хватке.

Однажды на своем “Проспекте Мира”, еще задолго до поворота к эскалатору, я вдруг расслышал голос тети Гали из “Ударника” с аккомпанементом Лейбовского. Она пела: “Я не знаю, где встретиться нам придется с тобой…” А он в своей унылой манере подбивал смычком, не утруждая себя ни выверкой длительности, ни простейшей нюансировкой.

Какой-то гаденький восторг шевельнулся в душе: надо же, культурная жизнь не мертва даже здесь, – в организационном и, так сказать, в творческом плане. Были два солиста – стал ансамбль. Совсем фантастическая мысль пришла в дурмане этой духоты, толкотни и повизгиваний скрипки – собрать бы всех этих музыкантов и артистов геологических пластов, устроить бы гала-концерт, шоу получилось бы – отпад! На видео бы их – какой фильм! Как послевоенный фольклор безногих инвалидов в поездах выразил боль, беду, падение эпохи грандиозных битв, так эти артисты подземных дворцов выразили всю пошлость “великих реформ”. Хотя, конечно, никто не снимет такого фильма – побрезгуют. Сытые ребята – журналисты, в основном – забавляются горем человеческим, похохатывают, а то и просто ржут во всяких “экзотиках городской жизни”…

Я приближался к моим знакомым, приподнимался среди толпы на цыпочках, чтобы издалека успеть рассмотреть их со всеми подробностями. Не может быть! Лейбовский пострижен, на голове вместо шляпы какая-то вельветовая кепочка, наверно, от покойного супруга тети Гали – альтиста, ходившего на “жмура”. И борода подбита коротко, усы расчесаны по сторонам. И на тете Гале какая-то другая кацавейка, подновилась и она. Только сумка неизменная на ее животе все так же ширила пасть, хватала пятисотки и тысячные. А вот футляр скрипки Лейбовского был приставлен к стене за ненадобностью. Да тут, оказывается, не только ансамбль родился, но и семья! Теперь, конечно же, я не смог отказать себе в удовольствии рассмотреть превращение поподробнее, вынырнул из потока и прибился к стене.

Цветастый платок у тети Гали был вдохновенно скинут на плечи, прическа тоже переведена каким-то образом в более высшую категорию – из пакли в сахарную вату. Но, главное, в голосе у нее почти пропала старческая надтреснутость.

К сожалению, Лейбовского косметический ремонт ни в чем не изменил. Он покорно стоял за спиной солистки, как-то боком, нецельно с ней. И скрипка как всегда свисала у него из-под бороды, будто неподъемная. Я невольно вспомнил, как яро задирают свои грифы молодые, азартные музыканты, переламываясь в пояснице, вихляясь и кланяясь в такт. Лейбовский – пилил обреченно.

“Потому что мы – народ бродячий, потому что нам нельзя иначе”…

От этой суперромантической песни, наполненной чистотой и светом беззаботного, туристического времени, в исполнении двух разрушенных людей пробирало холодком по спине.

Несколько дней на этой “точке” работал новый “коллектив”. И я видел, как люди, тоже приметив в их объединении что-то трогательное, охотно совали деньги в сумку тети Гали, будто на какое-то святое дело.

Видел, как однажды вечером два бывших музыканта собирались “домой” после “концерта” и потом шли по станции. Тетя Галя, как хозяйка, домоправительница, несла сумку с выручкой, за ней понуро плелся Лейбовский.

Его-то фигура тогда и внушила мне опасение за будущее этого союза. Что-то ненадежное было в нем, заскорузло-холостяцкое.

Потом они исчезли с моих глаз. А вскоре знакомая дежурная по станции рассказала, как Лейбовский в вестибюле бил тетю Галю футляром скрипки, она царапала ему лицо. Что-то они не поделили и, разойдясь, видимо, сменили концертные площадки.

У меня остался телефон Лейбовского. Я позвонил, напросился и зашел к нему на Старомосковскую. Он жил в однокомнатной квартире. Я видел притоны алкоголиков. У него, непьющего и некурящего, было не менее гадко. Усугубляла впечатление какая-то внутренняя порча хозяина, распространявшаяся и на засаленный диван, и на закопченную кухню, и на пропыленный купол абажура с кистями.

Даже сесть не хотелось. Старик диковато вжимался в кресло с отломленным подлокотником, сопел, кашлял и плевал на пол между ног. “Достал” я его только упоминанием о тете Гале.

– Хорошо, – сказал Лейбовский. – А как бы вы поступили? У вас отбирают ваш чемоданчик. Тогда что вы делаете? Скажите, как?..

И он опять стал отплевываться от нечисти, как будто и от меня тоже.

Напоследок, уже распрощавшись и пятясь в прихожую, я заметил пианино, заваленное тряпьем. Судя по изгибу клавиатурной консоли, по бронзовым, витиеватым колесикам, это был старинный, хороший инструмент. Но такой тоской веяло даже от него, что я невольно усомнился, а не пуст ли ящик?..

Теперь я понимаю молодых, затыкающих в метро уши плейером. Что там слушать? Трезвучия прибывающих поездов? Убогое завывание скрипки, мертвые песенки – всю эту музыку подземки, так похожую на один непрекращающийся вопль нищенских глоток.

untitled

Киселевские “Итоги” и прочие русофобские голоса снова впадают в “антифашистскую” истерию. И вот уже некий безликий “арий” из несуществующей организации на неизвестно откуда взявшейся видеопленке угрожает нацистскими жестами и призывами всем синагогам и их посетителям… Увы, это бред, господа телепровокаторы: настоящие русские патриоты не прячут лиц и не дурачат публику мифами. От вашей фальшивки за версту несет традиционной стряпней все тех же “антифашистов”. Так что не пугайте зря обывателя: не страшно ему, а смешно и противно от всех ваших “ариев” из “оперов”…

Юрий Юрьев ПОБЕДА МИНУВШАЯ И ГРЯДУЩАЯ

Я есмь лоза, а вы ветви;

кто пребывает во Мне, и Я в нем,

тот приносит много плода;

ибо без Меня не можете делать ничего.

(Евангелие от Иоанна, гл. 15, ст. 5)

МЫ ОТПРАЗДНОВАЛИ недавно очередную годовщину Победы в Великой войне. Православная церковь установила совершать в День Победы особое ежегодное поминовение воинов, за веру, Отечество и народ жизнь свою положивших, и всех страдальчески погибших в годы войны. Такое же поминовение Церковью было установлено после невиданного ранее по масштабу и принесенным жертвам Куликовского сражения. Поминовение это именуется Дмитриевской субботой. В эти дни Церковь возносит свои благодарственные молитвы к Господу за явленное чудо. Несокрушимый враг был повержен к ногам Православных. Как шестьсот лет назад, так и сейчас, Церковь прославляет Господа.

А народ, кого он вспоминает в этот день?

Вопрос этот не так прост и бессмыслен, как кажется на первый взгляд. Ведь от осознания смысла Великой Победы зависят многие наши убеждения и заблуждения. Попытаюсь отразить точку зрения на этот вопрос невоцерковленной части нашего общества. Путем героических усилий в тылу и на фронте победу совершил сам наш Великий народ. В последнее время к этому добавились еще различные демократические “блуждания” по поводу того, что это – случайность, или что лучше бы мы проиграли немцам, и т.д. и т.п. Обсуждать это не стоит. Остановимся на первом положении. Оно свойственно нехристианской части нашего общества, болеющей за судьбу своего Отечества.

“Источником победы народа является народ”. Эта позиция, спроецированная на настоящее время, порождает у этой части людей недоумение и скорбь. Люди, зубами отстаивавшие каждый клочок своей земли и спасшие Мир в сорок пятом, безвольно и почти безропотно уступили судьбу своей державы горстке негодяев в 1991 году. Даются различные объяснения событию: говорят о вырождении нации (из окна электричек можно видеть надписи на заборах и гаражах типа “КПСС воспитала из народа мусор”), пытаются пристроить “теорию пассионарности” Гумилева. Активный поиск ответа ведется на любых философских и идеологических свалках человеческой мысли, отрицающей Бога как главного субъекта истории. На тихое напоминание Церкви в качестве ответа используют аргумент: Великую Отечественную войну выиграли политруки Клочковы, и воевали мы за Родину, за Сталина под красными звездами против крестов, что на бортах немецких танков. И где тут место Богу?

Обратимся к тем преданиям, которые хранит Церковь и по которым она судит о войне. Ни для кого не секрет, что многие немецкие генералы считали, что война была проиграна именно на начальном этапе (при срыве плана Барбаросса), когда из стадии молниеносного удара, не достигшего своей цели, она перешла в стадию позиционного противостояния после поражения под Москвой. Но мало кому известно, что, когда началась Великая Отечественная война, Патриарх Антиохийский Александр III обратился с посланием к христианам всего мира о молитвенной и материальной помощи России.

“… как и в 1612 году, Промыслом Божьим для изъявления воли Божией и определения судьбы страны России был избран друг и молитвенник за нее из братской Церкви – Митрополит гор Ливанских Илия (Антиохийский Патриарх). Он знал, что значит Россия для мира… Он решил затвориться и просить Божию Матерь открыть, чем можно помочь России. Он спустился в каменное подземелье, куда не доносился ни один звук с земли, где не было ничего, кроме иконы Божьей Матери. Владыка затворился там, не вкушая пищи, не пил, не спал, а только, стоя на коленях, молился перед иконой Божьей Матери с лампадой… Через трое суток бдения ему явилась в огненном столпе Сама Божия Матерь и объявила, что избран он, истинный молитвенник и друг России, для того, чтобы передать определение Божие для страны и народа Российского. Если все, что определено, не будет выполнено, Россия погибнет…”

“Должны быть открыты во всей стране храмы, монастыри, духовные академии и семинарии. Священники должны быть возвращены с фронтов и тюрем, должны начать служить. Сейчас готовятся к сдаче Ленинграда, – сдавать нельзя. Пусть вынесут, – сказала Она, – чудотворную икону Казанской Божией Матери и обнесут ее Крестным ходом вокруг города, тогда ни один враг не ступит на святую его землю. Это избранный город. Перед Казанскою иконою нужно совершить молебен в Москве; затем она должна быть в Сталинграде, сдавать который врагу нельзя. Казанская икона должна идти с войсками до границ России. Когда война окончится, митрополит Илия должен приехать в Россию и рассказать о том, как она была спасена”.

…И ТЕПЕРЬ ХРАНЯТСЯ в архивах письма и телеграммы, переданные митропоитом Илией в Москву.

Сталин вызвал к себе митрополита Ленинградского Алексия (Симанского), местоблюстителя патриаршего престола митрополита Сергия (Старгородского) и обещал исполнить все, что передал митрополит Илия, ибо “не видел больше никакой возможности спасти положение” (см. “Россия перед вторым пришествием”, изд. Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 1993).

В это время враг подходил к Москве, план быстрой победоносной войны вступал в свою завершающую стадию. За плечами немцев – огромные пространства европейской России, огромное количество пленных и убитых солдат Красной Армии, уничтоженной техники. Перед ними Москва с защищающим ее бесстрашным, но малочисленным войском. Двадцать восемь панфиловцев, подольские курсанты – это символы мужества, дошедшие до нас из того времени, но это и упоминание о тех горстках храбрецов, которые могли встать на пути армады. Когда было получено разрешение на Крестный ход с Тихвинской Иконой Божией Матери вокруг позиций Москвы, этого не удалось сделать из-за невероятной слякоти. Стояла редкая для зимы оттепель, а на позиции наших войск были завезены в большом количестве полушубки и теплые вещи, казавшиеся абсолютно ненужными при такой погоде. Немцы же готовили свою демисезонную амуницию к московскому параду, они еще не начали плести свои нелепые лапти, которые хранятся ныне в наших краеведческих музеях. Чудотворная икона Тихвинской Божией Матери из храма Тихона в Алексеевском была обнесена самолетом По-2 вокруг Москвы. Сразу после воздушного Крестного хода ударили морозы, да такой невиданной силы, что встала не только бронетехника врага, но клинило даже затворы орудий. Главная сила немцев была “заморожена”. Состояние живой силы противника в одночасье стало плачевным. Исход битвы за Москву был решен в ожесточенных сражениях превосходящей количественно армии противника с пехотными частями, оборонявшими город, и подошедшими сибирскими дивизиями. Именно об этом чуде вспоминали впоследствии немецкие историки, говоря, что войну выиграл “генерал Мороз”, хотя потом она продолжалась еще четыре года. А генералиссимус граф А. Суворов говаривал своим чудо-богатырям: “Бог – наш генерал”. Наши великие предки были смиреннее нас.

Все происшедшее под Москвой есть результат случайного совпадения – возразит оппонент. Но это не единственный случай заступничества Божьей десницы в войне. Ленинград был обнесен на самолете Казанской иконой Божией Матери. Казанская икона была привезена в Сталинград. “Был момент, когда защитники города остались на маленьком пятачке у Волги, но немцы не смогли столкнуть наших воинов, ибо там была Казанская икона Божией Матери” (см. там же). В среде православного народа ныне существует мнение, что известный в Москве прозорливый старец Кирилл – и есть тот самый Сталинградский Павлов, давший имя и поныне сохранившемуся дому.

И еще один пример времен штурма Кенигсберга. Вот что рассказывает офицер, бывший в самом центре событий битвы за этот город-крепость: “Наши войска уже совсем выдохлись, а немцы были все еще сильны, потери были огромные и чаша весов колебалась, мы могли потерпеть там страшное поражение. Вдруг видим: приехал командующий фронтом, много офицеров и с ними священник с иконой. Многие стали шутить: “Вот попов привезли, сейчас они нам помогут…” Но командующий быстро прекратил всякие шутки, приказал всем построиться, снять головные уборы. Священники отслужили молебен и пошли с иконой к передовой. Мы с недоумением смотрели: куда они идут во весь рост?.. От немцев была такая стрельба – огненная стена! Но они спокойно шли в огонь. И вдруг стрельба с немецкой стороны одновременно прекратилась, как оборвалась. Тогда был дан сигнал – и наши войска начали общий штурм Кенигсберга с суши и с моря. Произошло невероятное: немцы гибли тысячами и тысячами сдавались в плен! Как потом в один голос рассказывали пленные, перед самым русским штурмом “в небе появилась Мадонна”, которая была видна всей немецкой армии, и у всех абсолютно отказало оружие – они не смогли сделать ни одного выстрела. Наши войска, преодолев заграждения, сломили рукопашное сопротивление и взяли город, который до этого был неприступен, и мы несли такие потери!” (См. там же).

На немецкой броне были кресты и на бляхах солдат начертано “С нами Бог”. Еще до войны евангелисты Германии признали Гитлера мессией, т.е. богом. Но это был не тот Бог, которому молились матери наших солдат.

“Наша Церковь благословила Отечественную войну русского народа, и благословение это было утверждено на Небе. Сталин исполнил свое обещание: 20 000 храмов было открыто в то время, открыты духовные семинарии, академии, возобновлены Троице-Сергиева Лавра, Киево-Печерская Лавра и многие монастыри, в октябре 1947 года приглашен в Россию митрополит Илия. По распоряжению Сталина ювелиры изготовили в подарок митрополиту панагию и крест, украшенные драгоценными каменьями из всех областей страны, чтобы вся Россия участвовала в этом подарке” (см. там же). Со смертью Сталина закончился короткий период оттепели в отношениях Церкви с государством. Началась другая, дорогая нашей интеллигенции хрущевская “оттепель”, явившаяся для церкви периодом подлинного избиения. Неудивительно, что именно в это время были засеяны духовные “цветы”, давшие впоследствии волчьи “ягоды” 1991 года. Это тоже совпадение?

А ТЕПЕРЬ ЗАДУМАЕМСЯ, на чьи головы излилась эта благодать Божья. На головы тех, кто участвовал в безбожных пятилетках, громил храмы и монастыри. Ведь мы попытались забыть о главном даре Господа народу нашему – Вере, мы сами надругались над ней. Церковь знает, кем дарована эта Великая Победа. Даже Сталин знал. А многие ли из нас смогут начертать в сердце своем слова Александра I, высеченные некогда на доске в храме Христа Спасителя, – памятнике другой Отечественной, другой Великой Победы:

“… Итак, да познаем в великом деле сем промысел Божий. Повергнемся пред Святым Его Престолом и, видя ясно руку Его, покаравшую гордость и злочестие, вместо тщеславия и кичения о победах Наших, научимся из сего великого и страшного примера быть кроткими и смиренными законов и воли Его исполнителями, не похожими на сих отпадших от веры осквернителей храмов Божиих, врагов Наших, которых тела в несметном количестве валяются пищею псам и вранам! Велик Господь Наш Бог в милостях и во гневе своем! Пойдем благостию дел и чистотою чувств и помышлений наших единственным ведущим к Нему путем в храм святости Его, и тамо, увенчанные от руки Его славою, возблагодарим за излиянные на нас щедроты и припадем к Нему с теплыми молитвами, да продлит милость свою над нами и, прекратя брани и битвы, ниспошлет к Нам побед победу; желанный мир и тишину” (см. Александр I. Высочайший манифест о принесении Господу Богу благодарения за освобождение России от нашествия неприятельского, от 25 декабря 1812 года в кн. храм Христа Спасителя. М., Столица, 1996).

Не уяснив истинного источника минувшей Победы, нельзя одержать Победы будущей. Ибо только Господь может возжечь сердца русских людей и даровать Победу.