Текст книги "Газета Завтра 236 (75 1998)"

Автор книги: "Завтра" Газета

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Владимир Галкин ДУША НЕ ВЫТЕРПЕЛА…

Уже не как один из авторов вашей (и нашей) газеты и со-ратник в бою за праздник завтрашнего дня, а как простой москвич, православный, русский обыватель, жизненаблюдатель и фотограф, обращаюсь к вам за помощью в разъяснении некоторых зловредных вопросов.

Известный райкинский персонаж с пришитым в ателье к гульфику рукавом, шепелявя плохо поставленным у стоматолога зубным мостом во рту, обращается ко всем этим “дантистам” с недоумением: “Ребята, я понимаю, вы хорошо устроились, пусть, я согласен, но я только хочу узнать, КТО и ЗАЧЕМ это сделал?” Я лично в таком же недоумении.

НАША ЦЕРКОВЬ невиданно расцвела в последнее время (хотя и ее продолжают обижать, и мы знаем, кто и как). Но еще более расцвели ее высокие служители и наши пастыри, ибо все-таки не поднятых из руин уцелевших храмов еще полным-полно на российских просторах, а автомобили и виллы их земных и духовных владельцев стали вдруг роскошны до заикания. Я вижу пышные облачения, царственную важность, надмирное спокойствие иерархов пред стадами угасающих овец, ученые лекции по телевизору (но не проповеди на стогнах и площадях), я вижу полное согласие с властью и ритуалы, ритуалы, ритуалы.

Благолепие. Тишина. Однако…

Вот в построенный стахановскими темпами макет храма у Пречистенки никак не могу попасть. Сколько я наблюдал за строительством, сколько раз клал свои рублики в копилки шустрых молодых людей “на построение храма”, сколько фотографировал его – а двери-то заперты! Нельзя. Это – для царских выходов, это когда Ельцин, Лужков…

Ну обидно ж, ребята! Хоть бы глазком глянуть – как, мол, там – не говоря уж о мистических чувствах…

Вот как раз о фотографировании.

За двадцать с лишним лет много я поснимал московских и подмосковных церквей и монастырей еще при атеизме, следил, как они медленно молодели, украшались, хорошели, и никто ни слова не говорил мне. Снимал и снимал, беседовал со священниками, иным делал былые снимки их церквей – из альбомов незабвенного Найденова. Милицию лишь беспокоило, когда я влезал на крыши домов и, грохоча железом, расхаживал, “щелкая” мою Москву. Впрочем, теперь и на крыши не попасть. Каждый дом – чья-то собственность. Я знаю даже переулки, которые перегорожены: собственность…

А еще теперь вот что. Ладно бы в ограде церкви, но и с улицы снимаешь фасад – и вон уже бегут к тебе дяденьки-тетеньки с воплем: “Почему снимаете без благословения батюшки? Нельзя! Мы вам пленку засветим!” Ишь какие. “Да как же, – спрашиваю, – у батюшки благословение получить, если он или на молитве, или службы нет?” – “А нельзя, и все тут”. “Да ведь солнце уходит, как же быть. Ведь я, родные, для себя снимаю, нет корысти”. Что делать? Ну зайдешь в храм, там служба, батюшка занят, старостиха “не имеет полномочий”… Так я тихо обойду церковь, где не видят, и по-воровски снимаю ее. У себя, значит, ворую. Новая мораль.

Нет, с улицы, издалека, еще можно. Это можно. Слава те, Господи. Но недавно и тут зацепка. Снимаю издалека церковь Девяти мучеников, что у Пресни. Тормозит меня (как я потом узнал) сам настоятель. Надо взять разрешение уже у ПАТРИАРХА, в Чистом переулке. “Кормилец, – говорю, – да ведь это ж так сложно, да рази эта съемка для себя – не для какой-нибудь вредной, может быть, газеты-журнала – так опасна для престижа церкви, рази я нарушаю что-то, богохульничаю?” Он так ничего и не объяснил мне, я задумался: что ж это за тайна? С другой стороны, я вижу, что к этой церкви вплотную пристроена торговая лавка – и не только с церковными товарами: кажется, виделись мне и бутылки. А это как?

И-и, сколько я сталкивался с этой новой дурью, вдруг возникшей – лет шесть-восемь назад, при “нойе орднунг”.

Вдруг вспомнил: а как же в прошлом москвич-историк, купец Найденов, создавший уникальный альбом фотографий (по качеству, кстати, им нет равных до сих пор) церквей (и улиц, видов) Москвы, как же он-то снимал, объезжая первопрестольную на извозчике? Неужто на каждый храм имел бумагу из Синода?

Да и ладно бы на словах запрещали, фотоаппарат из рук не рвали. Но вот в селе Троице-Лыково, где прекрасные церкви, настоятель и даже благочинный о. Стефаний устроил на меня настоящую облаву. Это было весной 96-го года, я еще не знал серьезности наших батюшек. Обе церкви за оградой, которая запирается вне службы (это тоже новое поветрие: в ограду храма можно войти только во время службы, а потом – на замок; такого еще не было!). Вошел, снимаю, ко мне – хмельной молодец: “Нельзя! К отцу-настоятелю!” Начал я, дурак, распространяться, много говорить и возмущаться. Тут и он. Суровый, как бич Господень. В кожанке – примешь за сторожа. “Надо сперва спросить разрешения, мы вам пленку засветим”. – “Она дорогая, личная, я без корысти снимаю, для памяти столетий. Может, я богохульствую, запечатлевая храм на бром-серебряном целлулоиде? А как же в алтари лезут киношники-телевизионщики со своими механизмами, или это за деньги?” В ответ о. Стефаний грозно заметил, что, во-первых, у меня глаза не православные (!), во-вторых, я просто дерзок, в-третьих, он сейчас кликнет “ребятушек”, и не то что пленку засветят, но и надают мне пинков. Эге! “Эх, – говорю с горечью, – батюшка, простите меня, конечно, но, во-первых, как-то служение Господу нашему Иисусу Христу не вяжется с вашей некротостью, и, во-вторых, вместо объяснения вы прямо как-то по-махновски налетаете. Я уйду уж лучше”. Отпустили. Но я зашел с другого, дальнего края ограды, через чью-то ФИРМУ торговую, и подкрался, и снимал. Слышу ужасные крики. Оказывается, меня караулили. Что было! Вели, как преступника, за руки, батюшка – за шиворот, на груди веригами болтается фотоаппарат. “Уж теперь точно распнут”, – подумал я. И заговорил я тоненьким голосом, не будучи готовым к подвигу, и чуть не заплакал. Ничего, просто вытолкнули. Но обида запала. Кому угодно отпишу свое наследство, но только не о. Стефанию…

Шутки шутками, а, между прочим, в Сергиевой Лавре, чтоб фотографировать, надо платить 10 тысяч рублей. Значит, за деньги можно и без благословения, и греха в том не будет. Кстати, и о. Стефаний о том же заметил: попробуйте, мол, в Лавре так просто снимать…

И еще, кстати уж: что это за бестактные экскурсии по кладбищам московским за деньги, почему это вход на Новодевичье за червонец?!

Многих священников я спрашивал обо всем этом, некоторые смущались, не зная объяснений, зато один кратко объявил: “Идиотизм”. Я же думаю, что нечто худшее. Тем не менее, хотя с большим страхом, продолжаю снимать храмы. Привел я два примера, а мог бы десятки.

ПОДНЯЛ СВОЮ ГЛАВУ и колокольню прекрасный храм Спаса-Преображения в Тушине. Народу полно, как храм почти единственный в округе. И это прекрасно. Сколько я ходил в него, еще загаженного хамами, и скромно молился, и клал на блюдо либо в ящичек “на храм” свои копейки.

Но вот уж не блюда, а широкие пластмассовые шайки, полные сотенных-тысячных купюр, бегут-несут через весь храм взволнованные, розоволицые служки! И все на виду. И – в окошечко к свечнице, торговке иконами и поминальниками усопших, а она, вся в поту, те шайки ссыпает в глубокие баки и уминает их кулаками, как капусту квасят. Зрелище! Сам Мамона во храме. Уж хоть бы тихонечко, незаметно этак… А скажи слово, так все накинутся: “Уйди, поганец, мы сами даем, чтоб церковь цвела!”

И еще тут такая торговлишка. Повсюду за список поминовения усопших, т.е. за панихидку, берут 5-10 тысяч рублей за 7 или 10 имен поминаемых. Раньше количество не ограничивалось. Так, в Тушине плати за КАЖДОЕ имечко по червонцу! Просто “за упокой” – тоже недешево, пятерка за список, и тут регламент. На заре “нойе орднунг” церковь сказала: “У нас полно бедных и нищих, свечки дорогими не будут!” И что же? Тысяча за какой-то огарок, две – за хворостинку, три – потолще, а там и пять, и десять… Боже, слышишь ли Ты это! Кто основная масса молящихся, постоянных прихожан? Бабушки-дедушки, сами стоящие на улицах с протянутой ладошкой “на хлебушек”.

Нет, вы хорошо устроились, ребята!

А вот в этом же храме на праздник Крещения в этом году.

Огромная очередь опоясала храм, движутся к боковому дворику, который, помимо общей ограды, имеет свой железный забор. Там наливают свяченую воду. Мороз. На руках у кой-кого детишки. Очередь притоптывает, хлопает себя руками. Ничего, дождемся. И вдруг у самого входа во дворик, где на часах стоят крепкие молодцы, мы встали. Надолго. Вода кончилась. Когда привезут, освятят? Час уж стоим, холодно… Привезли, но нас еще не пускают. И опять “вдруг”: из бокового церковного входа как раз в этот дворик выплывают белоснежные батюшки совершать водосвятие и еще что-то (тут я неграмотен), а за ними вся толпа из церкви – перегревшаяся. Отслужили батюшки – и назад, не глядя на замерзшую очередь. А согретые получали воду. И когда ж нас пустят? Кто э т о заметил? Подождав еще минут десять, плюнул я и воскликнул: “Православные, а ведь это уж издевательство! Уходить бы надо, обидно!” Что ты! У нас народ терпеливый. Конечно, достоялись, но я ушел. В другой раз спросил об этом случае кого-то из служителей, но он такого не слыхал. Н и ч е г о не было.

ЧАСТО, ОЧЕНЬ ЧАСТО наблюдал я, как мучительно-долго восстанавливается Божий Дом. Нет денег. Всегда – нет денег. И это естественно. Власть на церковь не дает, она верует в другое, тут уж мы сами, как сможем. Но вот наконец поднялись главы с крестами, а колокольня все торчит ополовиненная, не поднимается, труднее всего восстанавливать высокие (и сложные по архитектуре) колокольни. Ан глядь, – а уж у батюшки домок хороший в сторонке, да не один, целое хозяйство, да машиночка стоит из тех, на которых ездят сильные люди. А как же? Священнику тоже надо жить, и жить теперь надо хорошо, очень хорошо, кругом все живут хорошо. Имидж. Это ничего, что смотреть на людей страшно…

В селе Игумново Раменского района огромная, сложнейшая по архитектуре (“русский стиль”) церковь Покрова Богородицы. Поднимал ее из руин о. Сергий, восьмидесяти четырех уже лет. Еле дышит, а прост, а ласков, внимателен! По-книжному не говорит, “терпитя, терпитя, вся власть от Бога” – тоже не говорит, а спрашивал, как я живу, какие у меня беды, что точит сердце. Успокаивал. Показывал, как лучше сфотографировать храм (к соседям на огороды даже провел – оттуда всего лучше вид). Он в лоб не отвечал на все вот эти вопросы, что я выше перечислил, но рассказал, как к его отцу, тоже священнику, до войны сам МИТРОПОЛИТ ходил в гости пешком от станции, 20 верст! Это понимать надо… Конечно, есть у о. Сергия машиночка, старенький “москвичок”, иначе как же ему, ветхому, объезжать страждущих слова Божия. А в ответ еще на некоторые вопросы он весь как-то сжался и только скорбно улыбнулся. Он-то понимает!

Ладно. Хватит. А то меня еще сектантом посчитают.

А все-таки, почему, ну почему еще 10-20 лет назад все было проще, душевней, хотя и много бедней, почему батюшки были доступней и проповеди их были горячи, сочувственны, даже рискованны по отношению к власти, которая хоть прямо заявляла, что она безбожна? Тот же о. Дм. Дудко. Церкви были побитые, безглавые, но являли собой гордую аскезу: мы в катакомбах, но за веру стоим!

И еще скажу: много театра, “моды на церковь”, нет искренности, тихого чувства, но есть какое-то “опьянение ритуалом”, поспешное хватание всего и вся; и каждый бывший парторг уже через слово вставляет “воцерковление”, “благодать”… Легко дается, легко отнимется. И даже вновь построенные церкви – это же грубый новодел, это какое-то по архитектуре протестантство или масонство, эти конические башни, тупой кирпич, да еще хуже того, что в особняках нуворишей. А то и просто – цементом облепили (г. Жуковский). Спешит власть завоевать если и не любовь, то хоть расположение народа, и в месяц в Москве возникают часовни, удручающе похожие на павильоны минеральных вод в Ессентуках. И нашим, и вашим.

Надеюсь, через “Завтра” получить мощный ответ на мои вопросы.

“ОГЛЯНИТЕСЬ, ПРОЗРЕЙТЕ!”

Все чаще в кругах патриотов звучит критика позиции Московской Патриархии, точнее, ее руководства, не осмеливающегося дать нравственную оценку нынешнему олигархическому режиму. Видя, как высокие иерархи благословляют президента-разрушителя Отечества, трудно иному патриоту приобщиться к такой церковной жизни. Кто-то возлагает надежды на думскую красную оппозицию, кто-то уходит в язычники, кто-то попадается на крючок очередного подсадного “лебедя”…

Да и среди православных все слышнее выражается несогласие, а кто-то и вовсе переходит к зарубежникам, катакомбникам, фактически самоустраняясь из российской политической жизни. Явление это крайне прискорбное, как и любые расколы и нестроения, но иногда, видимо, иного выбора не остается…

Недавно два молодых сельских батюшки зарубежной юриспруденции о. Тимофей и о. Дионисий выпустили на эту тему книжку “О Церкви, православном Царстве и последнем времени”, которая сразу привлекла внимание православных деятелей. Нельзя сказать, что анализ церковных болезней в ней дан впервые, но он сделан с точки зрения близкого конца истории, когда, по словам преп. Серафима Саровского, “архиереи русские столь онечестивятся”, что примут и самого антихриста… Резкость суждений авторов вызвана огромной болью за происходящее и подобна крику души: “Оглянитесь, прозрейте!”. Главный же вопрос тут: “наступают уже эти времена – или еще нет. Ответом на этот вопрос, наверно, и должно определяться отношение читателя к критическим страницам в этой книге”, – замечает ее издатель М. Назаров (серия “Русская идея”).

Единственное, что, по мнению авторов, могло бы еще задержать этот процесс, – воссоздание истинной монархии. Обоснованию этого “древнейшего и естественного” вида государственного устройства, призванного “ограждать действие сил зла”, посвящена теоретическая часть книги, в которой классические труды по монархической идеологии не только цитируются, но и углубляются применительно к ситуации конца ХХ века. Возможно, немало полезного найдут в этом и читатели-немонархисты, которые согласятся с авторами в том, что России нужна сильная русская власть, не зависимая от денег, от партий, от мировой закулисы, – а зависимая только от Бога и от православной совести.

М. ДМИТРЕНКО

Книгу “О Церкви, православном Царстве и последнем времени” можно заказать наложенным платежом (стоимость будет не дороже, чем при покупке в магазине) по адресу: 117133, Москва, а/я 20.

БЫТЬ ЛИ ЧУДУ?

В русских православных кругах многие склонны считать, что вскоре России предстоит встретиться с чудом, явленным нам Господом нашим. И вместо предполагаемых пышных похорон неких останков, именуемых “царскими”, 17 июля 1998 года мы, быть может, узнаем совсем об ином возможном развитии царской ветви в России. Большой, во многом сенсационный материал об этом будет опубликован в следующем номере газеты. Все мы уже давно готовы к чуду – чуду спасения России.

Владимир Бондаренко ВРЕМЯ ШОЛОХОВА

ИЗ ВСЕХ литературных премий, существующих сегодня в русском культурном мире, так рельефно выделяется Международная премия имени Шолохова. За этой премий не стоят такие финансовые силы, как за навязываемыми России Букерами-Антибукерами… Ее не поддерживает государство, которое умудрилось и значимость Государственных премий свести к полному нулю. Ее не вручают богатые немцы, как, увы, происходит с так называемой Пушкинской премией, которую определяет фонд Альфреда Тепфера в Гамбурге. Но зато Международную Шолоховскую премию мы – русские, вручали уже и лидеру героических сербов Радовану Караджичу, и неутомимому кубинцу Фиделю Кастро, а не так давно – белорусскому президенту Александру Лукашенко… Пусть злобствуют демократы, бессильные остановить международный рейтинг этой русской премии. Да и литературный ряд лауреатов определяют не прислужники разных режимов, не угодливо сгибающиеся перед Западом эпигонствующие литераторы, а вольные, талантливые лидеры современной русской словесности, такие, как Юрий Бондарев, Евгений Носов, Анатолий Иванов, Виктор Кочетков, Сергей Викулов, ушедшие недавно из жизни Валентин Пикуль и Борис Куликов… Думаю, Михаилу Шолохову не было бы стыдно, узнай он, кому вручается премия его имени.

В этом году премия имени Шолохова присуждалась уже в шестой раз. 2 июня в Центральном Доме литератора в присутствии многочисленных телекамер (даже НТВ решило отметиться и съязвить по поводу все того же бедного еврейства. Непонятна зацикленность этой программы на еврейском вопросе по любому поводу) Юрий Бондарев торжественно объявил имена новых лауреатов. В 1998 году премию получили народный поэт Дагестана Расул Гамзатов, талантливый русский прозаик Анатолий Жуков и известный писатель, крупнейший русский баталист современности Александр Проханов. Лауреатом премии за политическую публицистику в 1998 году стал депутат Государственной думы, генерал армии, уже ставший легендарным, недавний глава Погранслужбы России Андрей Николаев.

Юрий Бондарев сказал, приветствуя лауреатов: “Современные калифы на час, называющие себя творческой интеллигенцией или демократами, равно и эрзац-патриоты, целое десятилетие изгаживают русскую историю и самое Отечество, его великую культуру и в первую очередь травят непревзойденного художника ХХ столетия Михаила Шолохов. В 80-х и 90-х годах с безнаказанной вседозволенностью гуляет изощренная в иезуитстве госпожа русофобия, в то же время наделенная тысячелетним запасом страха перед исполинской страной. Есть ли смысл вспоминать имена особенно ярых ненавистников Шолохова, озлобленных до неприличной одержимости – один из которых, притворяясь адвокатом русского народа, патриотом, реформатором, не так давно изумлял публику катехизисом обустройства России, обрекая ее будущее на сто лет прозябания. Другой – бесстрашный рыцарь, изнывающий от самопоклонения, неустанный фехтовальщик с навозными кучами, дуэлянт, бретер, скандалист, он же – литературный подкидыш на ниве политики, всю жизнь цепляющийся за фалды поэтических известностей и власть имущих. Эти имена ниспровергателей непристойно и унизительно произносить рядом с именем гиганта и даже в отдалении… Ведь борьба с гением – это лишь жалкая защита собственной несостоятельности, так же, как и претензия малого дарования на духовное престолонаследие…”

Юрий Бондарев прав, присуждение Шолоховской премии – это не часть светской хроники, а акт борьбы за Россию, борьбы за славянство, борьбы за веру и честь. Не случайно после вручения премии, войдя в число лауреатов, Александр Проханов уже от их имени предложил следующее: “Шолоховская премия очень важна. Она соединяет патриотическую культуру и патриотическую политику. Без патриотической политики наша патриотическая культура станет травой, по которой будут все время ездить страшные грузовики и бронетранспортеры, а патриотическая политика без культуры быстро выродится в безумство и начетничество. Все награжденные этой премией должны составить своеобразный орден, своеобразное братство. И лауреаты чувствовали бы себя не кастой, а духовными борцами, действующими в наше ужасное время. В этой связи я хочу напомнить, что один из первых лауреатов Шолоховской премии Радован Караджич, великий славянин, сейчас в страшном положении. За ним охотятся натовские овчарки, он никогда не ночует в одном месте больше одного раза, скрывается в лесах, в глухих сербских селениях. Он окружен маленькой когортой друзей. Его предали многие былые друзья, пошедшие на поклон Америке. Было бы правильно сегодня, прямо из этого торжественного зала, от имени всех шолоховских лауреатов, от всего нашего духовного ордена, включая президента Белоруссии Александра Лукашенко, послать ему в его лесные схроны, по доступным каналам, слова приветствия, поддержки духовной, благодарности, сказав ему, что он всегда с нами, а мы всегда с ним. Мы опубликуем такое послание в нашей прессе и по нашим каналам отправим в Боснию. Надеюсь, что все шолоховские лауреаты найдут в себе мужество подписаться под таким письмом.”

Предложение Александра Проханова было поддержано всем Шолоховским комитетом, Юрием Бондаревым, Арсением Ларионовым, Сергеем Викуловым… Следующим после Проханова выступал генерал армии Андрей Николаев. Андрей Иванович получил Шолоховскую премию за недавно вышедшую книгу политической публицистики “На переломе”. Не будем скрывать: любая премия – всегда политика. И то, что ведущие патриотические писатели России оказали доверие популярному генералу, вынужденному покинуть свой пост за искреннее служение государству, за защиту государственных и национальных интересов – не случайно. И то, что недавний руководитель силового ведомства, а ныне популярный политик новой волны, не побоялся пойти на союз с патриотическими писателями, обладающими стойкой репутацией, с гордостью принял из рук Юрия Бондарева Шолоховскую премию – тоже яркий политический акт, сразу же замеченный и друзьями, и недругами. Случайно ли соседство Проханова и Николаева – спрашивают сейчас дотошные политологи разных направлений. Вот что им ответил сам Николаев при получении премии: “Я искренне благодарен и воспринимаю Шолоховскую премию как аванс за ту работу, которую мне предстоит сделать в будущем. Я хотел бы сказать, что мне очень обидно, что мы живем в такое время, когда нормальные мысли, нормальные поступки обычных нормальных людей становятся уже почти героизмом. Любовь к Родине – это же самое нормальное дело. Думаю, что наша страна, наши люди, наше Отечество, наш дом, в котором мы сегодня живем, дом, который нам достался от советского времени, – был не самый плохой дом. Нам не надо себя винить за то, что мы делаем раньше. Нам нужно себя винить за то, что происходит сегодня. Чтобы не оставить будущим поколениям разваленное государство, униженное общество, влачащую жалкое существование культуру, нам надо работать сегодня. Мне кажется, заслуживают особого внимания слова Александра Андреевича Проханова, который сказал, что нам нужно всем объединиться. Нужно объединиться не только лауреатам Шолоховской премии, нужно объединиться всем нормальным людям, которые чувствуют, что происходит в нашей стране. Мы – не Иваны, родства не помнящие. Когда сегодня задают вопрос, куда нам идти, нам всем хорошо понятно, откуда мы пришли. Какую многовековую историю имеет наша страна! Что до нас сделали наши предки! И если все сделанное представить в виде стержня, по которому поднималось ввысь, развивалось наше общество, станет совершенно ясно, куда предначертан путь нашей страны. И не надо искать модели, которые нужно применить к нашему государству. Не надо искать ума за океанами… Я думаю, что наше поколение и подрастающее за нами обязаны не просто об этом говорить. Мы находимся на том историческом переломе, за которым, если мы не сделаем решительный шаг, нет дальнейшей судьбы у нашей России. Именно поэтому я вынужден был оставить военную службу и стать публичным политиком. Чтобы вместе со своими товарищами, друзьями, коллегами, а таких, я убежден, подавляющее большинство в нашей стране, сделать то, ради чего мы в нашу жизнь пришли.

Я выражаю свою глубокую признательность за эту награду и постараюсь сделать все, чтобы быть достойным великого имени Михаила Шолохова…”

Шолоховская премия становится объединяющей наградой для патриотов России. Слова борьбы, слова протеста, слова гордости, ответственности за русский народ и русскую литературу звучали в выступлениях художника Сергея Харламова, писателей Тимура Пулатова, Арсения Ларионова, Валентина Сорокина…

Растет авторитетность премии. Я лично связываю это с бесстрашием председателя жюри Юрия Бондарева. Он из тех истинных фронтовиков, кто и спустя десятилетия после Победы помнит, как она доставалась… Бесстрашны Караджич и Лукашенко, но бесстрашен и Бондарев, присуждающий им международную премию, наперекор всем улюлюканьям.

Но и присудить премию Александру Проханову тоже было нелегким делом. Не одна уже патриотическая премия, под давлением финансовых спонсоров из числа так называемых красных губернаторов, отказывалась от награждения несомненного лидера современной прозы. Но справедливость торжествует. Время Шолохова продолжается. Жива русская литература! Жив русский народ!

Москва, Центральный дом литератора, 2 июня 1998 г. Только что председатель жюри Шолоховской премии Юрий БОНДАРЕВ вручил дипломы ее новым лауреатам Анатолию ЖУКОВУ, Александру ПРОХАНОВУ и Андрею НИКОЛАЕВУ. Поздравляем с наградой!