Текст книги "Летучие бурлаки (сборник)"

Автор книги: Захар Прилепин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Дети, шапка Мономаха думает о вас

Кто-нибудь объяснит, что такое Родина сегодня?

Предлагаем формулировку: Родина – это то, что ещё не вывезли на Кипр.

…раньше было ещё хуже.

Когда красные демоны и боги улетели, оставив Ленина в одиночестве на Красной площади, нам быстро и доходчиво объяснили, что наша Родина – это заросли лопуха и полыни, вместо истории мы имеем расстрельную карусель, а все наши святые – жульё и проходимцы.

Лучшие люди страны на чистом глазу рассказали нам, что от нацистов мы отличаемся только в худшую сторону: они – покаялись, а мы – нет. В остальном – всё то же самое.

Почти целый век истории, когда нашей стране было дело до всего, что творилось в мире, и русские определяли жизнь планеты, объявили «совком».

То, что осталось от «совка», назвали «рашкой».

Новая национальная идея без остатка вместилась в одну фразу: «Бери от жизни всё!».

Если не получается брать, то включается второй вариант: «Не парься!».

Родине в этих категориях места не осталось.

Потому Родина – это даже хуже, чем родители. Родина занудна, докучлива и монотонна.

Она всё время мешает брать от жизни всё. Она всё время парит мозг, и веник в её руках огромен и страшен. Того и гляди запарит им насмерть.

Любить её, кажется, не за что. Голливуда тут нет, погода противная, моря мало, кипарисы тоже почти не растут, соотечественники говорят на своём варварском наречии… Неприятно-с.

Презирать всё русское долгое время было делом чести. Само слово «русский» предлагали понимать как «погром».

Потом ситуация начала меняться.

То вообще не было никаких патриотов, а смеющие себя так называть ходили в статусе юродивых, – а то их сразу народился целый полк.

Шагу не ступишь – обязательно патриоту попадёшь на ногу.

Любить Родину – это их призвание. Наверное, они специально этому учились, и нас теперь научат.

Любить Родину надо так: не ходить на митинги, потому что это пятая колонна. Не ругаться матом, потому что это бездуховность. Привязывать на любое удобное место георгиевскую ленточку, хоть на хвост, потому что «спасибо деду за победу!».

Ещё важно помнить, что Америка желает нам зла.

Вообще Америка нам много чего желает, только это вовсе не означает автоматически, что те люди, которые нам про это говорят, желают нам только добра. Добра они желают себе.

С утра до вечера у нас спрашивают, когда же у нас появится новая национальная идея. Чтоб про эту идею рассказать детям и взрослым.

Полноте, она у нас давно уже есть.

Имя ей: узаконенное лицемерие. Идеи те же, зато риторика – новая. Патриотическая!

Профессиональные государственные патриоты совершили замечательной красоты трюк: они на чистом глазу сообщили всем, что Родина – это и есть власть.

На голове её – шапка Мономаха, на шее – красный галстук, в руках – скрижали, на ногах – лапти, в каждом кармане – по яйцу Фаберже, в одном глазу – пречистая благость, в другом глазу – железная воля. Будешь хорошо себя вести – тебе первым глазом подмигнут, будешь плохо – вторым.

Выяснилось, что «пилить» можно не только во славу либеральных ценностей, под самозабвенные мантры о «рабской психологии русских». Под хоругвями, под гимны о великом народе пилится ещё лучше, ещё жарче.

Это главное открытие новейшей российской истории.

Выбора нет: либо ты с «Эхом Москвы», либо с Ириной Яровой. Не хочешь к лягушкам на Болотную, у тебя один путь – к соловьям на Поклонную.

Не так жалко взрослых людей, которые вынуждены выбирать из того, что само себя выбрало давно, – а вот подростков и детей по-настоящему жалко.

Взрослые втайне всё равно ведь относятся к подрастающему поколению, как будто его представители сплошь и рядом слегка недоразвитые.

Ну то есть если они увидели вашу шапку Фаберже и яйца Мономаха, то сразу от всей души должны поверить, что у вас нет недвижимости в Европе и счетов в офшоре, что жёны ваши рожают в Рязани, а дети учатся в Туле.

Но подростки этому уже не умеют верить. Пенсионеры верят куда лучше – потому что их ещё воспитывали как идеалистов: им до сих пор в голову не может поместиться мысль, что воровать можно в таких масштабах. Подросткам в голову может поместиться всё что угодно.

Только они нам про это ничего не говорят.

Говорить – себе дороже.

Взрослые люди нам объяснили недавно, что всё решает суд. Пока наш самый независимый в мире суд не сказал во всеуслышание, что на наших политических элитариях пробу ставить негде, думать так про них нельзя.

«Потому что у нас не 37-й год», как точно подметил верховный.

Правильно, не 37-й.

Год у нас – 14-й.

Госдуму не удержишь за узду
Послесловие к закону о брани

Они нас научат как матом ругаться.

Они спасут нашу совесть, нашу речь. Свою они уже не спасли.

Медноголосые патриоты, железноглазые консерваторы и сочувствующие очень серьёзно обсуждают, насколько сильно мы нуждаемся в запрете нецензурной брани.

У меня давно уже нет телевидения в доме, радио я тоже не слушаю, но там что, действительно кто-то ругается матом?

Я встречал табуированную лексику в книгах. Это разные книги, чаще всего очень хорошие – впрочем, плохие я стараюсь не читать.

Ну, вы знаете все эти имена.

У Пушкина Александра Сергеевича очень много табуированной лексики, и далеко не только у раннего.

Наверное, он хуже законотворцев разбирался в языке, когда в классическом стихотворении «Телега жизни» писал:

 
С утра садимся мы в телегу;
Мы рады голову сломать
И, презирая лень и негу,
Кричим: пошёл!.. ***** ****.
 

Срифмуете по матери, или надо подсказывать?

Нецензурная брань есть у Сергея Есенина.

В каждом томе «Тихого Дона» есть несколько матерных слов.

И даже у Льва Толстого встречаются нелитературные выражения.

Только не надо говорить, что «классики не этим нам дороги». Потому что сначала «не этим», затем «не тем», потом выяснится, что Дубровский призывает к бунту, «Герой нашего времени» – к блуду, «Казаки» Толстого недостаточно политкорректны, а его же «Хаджи-Мурат» оправдывает терроризм.

Принимающим законы все эти сочинители вообще ничем не дороги, потому что они их не читают.

А тем, кто их читает, – они дороги всем. Там всякое слово стоит на своём месте, и не лезьте своими глупыми руками к этим словам.

Я безусловный противник огульного использования нецензурной брани. Никому из нас это чести не делает.

Но есть такая штука, которая называется «искусство». Искусство всегда работает на опасных территориях. Бывает так, что, расширяя пространство воздействия, оно преодолевает те или иные табу.

«Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле вслух читать детям не стоит. Зато депутатам как раз надо бы эту книжку почитать, прямо на заседании, – там про них многое сказано.

«Приключения Гулливера» в неадаптированном виде тоже детям в руки не дашь. Опять же потому, что там слишком много понаписано про наших депутатов.

Русские народные сказки – это просто тихий ужас. Многие пословицы, поговорки и частушки – тоже.

 
Мне сегодня между ног
Как-то очень весело.
Это милка мне на х**
Бубенцы навесила!
 

Вся Госдума вместе одной такой частушки не сочинит.

Зато про саму Госдуму уже частушки сочинили, заранее, – русский народ прозорлив:

 
Машинисту поезда
Ночью снилася пи**а.
То и впрямь была пи**а
Для всего для поезда.
 

«Этот поезд в огне», – пел в своё время Борис Гребенщиков, как ни странно, по тому же поводу. У него тоже есть нецензурные песни.

Страшно представить, что снится многим половым извращенцам всех мастей, единогласным зомби с кроличьими глазами, принимающим свои законы.

Пошлость страшнее матерной брани.

Когда Есенин в своём классическом стихотворении «Исповедь хулигана» писал: «…мне сегодня хочется очень из окошка луну обоссать» – он бичевал пошлость. Грубое слово в руках поэта – это плеть.

 
Вам ли, любящим баб да блюда,
жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре блядям буду
подавать ананасную воду.
 

Это Маяковский. Это надо написать огромными буквами на транспаранте и развернуть возле Госдумы.

Государственная дума РФ не знает разницы между нецензурной бранью и пошлостью.

Потому что она сама – пошлость.

Она не чувствует свой запах, она не в состоянии рассмотреть своё отражение в зеркале.

Ханжество людей, ворующих и вывозящих из страны миллиарды, презирающих тот самый народ, во имя которого они принимают свои законы, убивает.

Новый закон – он что, запретит программы Малахова? Нет, зачем же, там не ругаются матом. Там просто подсматривают в замочную скважину и планомерно убивают человеческое достоинство.

Закон не тронет шоу экстрасенсов – нет причины. Не погубит ни один бредовый сериал. Не коснётся прочего рвотного телевизионного мракобесия – а зачем?

Зато в фильме Киры Муратовой есть нецензурная брань, вот его нам не надо. Муратова не Муратова, а духовность нашу не тронь.

Новый закон позволит завернуть в целлофан книги Лимонова и книги Пелевина. Стихи Льва Лосева и Юрия Кублановского. «Прокляты и убиты» Виктора Астафьева. «Двое» Юрия Бондарева. «Господин Гексоген» Александра Проханова. «ЖД» и «Квартал» Дмитрия Быкова. Да мало ли кого, сто имён можно привести.

Я знаю голоса тех, кто скажет: а нам этого и не надо, мы и без этого проживём: Лимонов, Муратова, Ларс фон Триер, Тарантино, Генри Миллер, Чарльз Буковски – кто эти люди, к чёрту их.

Проживёте, и ладно, я ж не с вами разговариваю.

В целлофан нужно будет завернуть песни Егора Летова.

Он как раз вопил о том, что пошлость обступает, норовит сесть на грудь и задушить.

Зато глубокомысленные песни Валерия Леонтьева и всей младой поп-скок нечисти, раскрашенных двуполых очаровашек, – не нужно заворачивать в целлофан, там всё в порядке.

Александра Башлачёва придётся изолировать. «МашнинБэнд» издавать только подпольно. «Запрещённые барабанщики» никогда не споют прекрасную строчку про то, что «…мы вам покажем Бородино, и Жана, бля, Поля, бля, Бельмондо».

Но ничего не случится с Михайловым Стасом и даже со всем контентом «Радио Шансон»: на «Радио Шансон» не ругаются матом, потому что это не по понятиям.

Госдума делает вид, что она живёт по понятиям. Хотя на самом деле она давно живёт по беспределу.

Противоядие всему этому можно искать только в самой культуре – в том пространстве, где пошлости места нет.

 
Жизнь, как коня, держи за узду,
не охай и не ахай.
Если тебя посылают в п***у,
посылай всех на х*й.
 

Это Сергей Есенин, из стихов «на случай».

Вот как раз подходящий случай подвернулся.

Услышали, куда вам идти? Следуйте.

Иногда лучше петь, чем говорить

Борис Борисыч Гребенщиков заявил, что больше не будет давать интервью.

Все всполошились и начали интерпретировать.

Естественно, все мы любое событие интерпретируем так, чтоб нам самим было понятно и приятно.

Ряд оппозиционно ангажированных интерпретаторов сказали, что время у нас такое на дворе: и молчать нехорошо, и говорить боязно. Но ввиду того, что Борис Борисыч в силу своего буддийско-православного смирения не имеет желания прямо и горестно осуждать власть, он выбрал помолчать.

Все эти интерпретации корнями уходят в древние времена, когда русский рок-н-ролл якобы не на жизнь, а на смерть бился с проклятой советской властью. Власть отвечала рок-н-роллу взаимностью, устраивая повсеместную травлю непримиримым бойцам рок-н-ролла, – но те выстояли и победили. И принесли нам свободу на своих крылах.

Мифу этому уже четверть века – и он, знаете ли, прижился до такой степени, что отдельные бойцы рок-н-ролла сами в него поверили.

Между тем реальное положение дел никак или почти никак не соответствует тому, что мы тут все напридумывали.

Читал тут в «Огоньке» сорок тысяч раз пересказанную историю о том, как после скандального выступления на фестивале «Тбилиси–1980» «Аквариум» обвинили во всех смертных грехах, 27-летнего Борю Гребенщикова исключили из комсомола и приготовились расстреливать. «Группа была запрещена. Травля закончилась только в 1987 году», – пишет журнал.

Нам всё время забывают рассказать, что Борю Гребенщикова сначала исключили из комсомола, а потом восстановили, и он даже не противился этому. Мало того, уже в 1981 году его впервые показали по телевизору – по самому настоящему советскому телевизору! И он пел нам с голубых экранов. Группа непрестанно выступала (с некоторым – впрочем, не критическим – перерывом на андроповский заморозок). В конце 1983-го «Аквариум», обогнав группу «Земляне», был назван в тройке лучших советских групп по результатам первого в советской практике опроса экспертов, проведённого газетой «Московский комсомолец». В 1984-м в том же опросе «Аквариум» занял уже второе место.

В том же 1984-м (махровый застой!) группа принимает участие в программе «Музыкальный ринг» на ленинградском телевидении, а в 1986 году – снимается там во второй раз.

Ещё в первой половине восьмидесятых музыка «запрещённого», «затравленного» и «находящегося в подполье» «Аквариума» звучит в нескольких спектаклях и кинофильмах.

О таком «подполье» нынче 99 % музыкантов и мечтать не смеют.

В 1985 году Гребенщиков на полном серьёзе мог сказать в интервью (интервью у него периодически появлялись в прессе с 1974 года): «Всем достигнутым мною я обязан советской власти».

Думать, конечно, при этом он мог что угодно – но говорил же ведь, никто за язык не тянул.

Но самое главное: в песнях «Аквариума» и в помине не было никакого протеста. До 1986 года у них была одна злая песня – «Немое кино»:

 
Панки любят грязь, а хиппи – цветы,
и тех, и других берут менты.
Ты можешь жить любя, ты можешь жить грубя,
но если ты не мент – возьмут и тебя.
 

В 1986 появилась вторая – «Козлы», в которой, впрочем, содержался любопытный наезд на подступающую демократизацию:

 
В кружке «Унылые руки»
всё говорят, как есть.
Но кому от этого радость,
кому от этого честь?
 

И, наконец, в 1987 году прогремел всем известный «Полковник Васин».

На этом вклад группы «Аквариум» в буржуазно-демократическую революцию закончился. Остальные пятьсот песен Бориса Гребенщикова посвящены куда более важным и умным вещам.

Хотя что мы о БГ да о БГ.

И Виктор Робертович Цой – тоже, вопреки всеобщему мнению, никогда не протестовал, и вплоть до «Группы крови» (р-р-революционный альбом 1988 года) пел своим самурайским голосом в основном мирную любовную лирику.

Самая протестная песня «Кино» той эпохи – «Мы хотим танцевать!».

И Майк Науменко, и «АукцЫон», и «Воскресение», и «Машина времени», и «Секрет», и «Калинов мост», и «Ва-Банкъ», и «Бригада С», и «Хроноп», и «Нау» – кого ни возьми из них, сразу увидишь, что весь протест любой из перечисленных групп заключался в умеренной асоциальности лирического героя. Или – в неумеренной, как у группы «Ноль». Но не более того!

Понятно, что встроить в советскую матрицу «Гражданскую оборону» не удалось бы никогда (как будто Летова после 1991 года нам часто показывали!) – но все остальные, не рухни страна в одночасье, понемногу перебрались бы под самые софиты советской, прости господи, эстрады, и ничего б не случилось.

В 1987 году, конечно, всё поменялось – все стали такими бунтарями, что туши свет.

«Мы перемещались со стадиона на стадион с таким видом, как будто лично отменили советскую власть», – иронизировал по этому поводу сам Борис Борисович.

Он-то иронизировал, а многие его собратья по ремеслу – вовсе нет.

В запале революционности наши рок-идолы не заметили, что степень их влияния на государственные процессы бессовестно преувеличена ими же самими, и не увидели, как на смену скучным и медленным советским бюрократам пришли настоящие циничные чудовища новой формации.

Когда в 1991 году Константин Кинчев в компании коллег пел

 
Товарищи в кабинетах
заливают щеками стол:
им опять за обедом стал костью в горле
очередной рок-н-ролл,
 

– это было чистой воды блефом. Новоявленные дельцы от политики щёки к тому моменту накормить ещё не успели, зато аппетиты имели настолько грандиозные, что никакой рок-н-ролл их напугать не мог точно. Плевать они хотели на любое пение.

С тех пор третий десяток лет многие из нас смотрят с потаённой надеждой на рок-идолов: ведь если они когда-то смогли снести одну постылую власть – почему бы им не сделать то же самое с другой, не менее противной?

Никто не хочет себе признаться, что мы всё это придумали за них, о них и для них.

Как тот же Борис Борисович пел ещё в середине восьмидесятых: «Всё, что я хотел, – я хотел петь».

Всё, что они хотели, – петь. Вот и поют.

В конце концов, Борис Борисович ценен не своими интервью.

А тем, к примеру, что он неведомо как исхитряется проговаривать самые важные вещи задолго до того момента, когда мы оказываемся в силах их понять.

В 1981 году на альбоме «Треугольник» появилась странная (а у БГ все они странные) песня «Миша из города скрипящих статуй».

 
Кто откроет дверь, бесстрашный, как пёс?
…Увенчанный крапивой и листьями роз —
Миша из города скрипящих статуй.
 
 
С полночными зубами, славный, как слон,
Царапающий лбом скрижали времён;
Стоять столбом – это движется он,
Миша из города скрипящих статуй.
 

Этот Миша, будь неладны все его дела, и двигаться ещё никуда не собирался по нашему городу скрипящих статуй, пятнистый лоб его ещё не коснулся скрижалей наших времён, до его прихода оставалось четыре года – а молодой питерский бард уже пропел свою песню.

Спустя десять лет, в 1991 году, когда всякая тварь считала своим долгом говорить про «Россию – вековечную рабу» и населяющих её «русских рабов», неспособных ни к работе, ни к труду, Гребенщиков сочиняет «Русский альбом» – преисполненную пронзительной печали пластинку об исходе прекрасного народа, спасти который может только божественное чудо.

«Русский альбом» был оглушительно нежданным, потому что за предыдущие без малого двадцать лет слово «русский» в песнях «Аквариума» не встречалось ни разу.

Спустя ещё десять лет, когда мы готовились вступать в тучные нулевые, зачарованные новым постояльцем Кремля, Борис Борисович записывает пластинку «Сестра Хаос» – девять псалмов о том, что внутри всей этой благости зреет неизбежный хаос:

 
По улицам провинции метёт суховей,
Моя Родина, как свинья, жрёт своих сыновей…
 

И если нам и показалось, что всё пошло на поправку, то лишь потому, что «…падающим в лифте с каждой секундой становится легче».

А в 2011 году в очередном провидческом альбоме «Архангельск» он сообщил нам: «Мы выходим по приборам на великую глушь…» (Но что характерно: «…назад в Архангельск»! Глушь нас несколько пугает, а вот «назад в Архангельск» – отчего бы и нет?)

Поэтому какие ещё интервью.

Не надо никаких интервью.

У нас и так всё есть.

Идём дальше по приборам.

Сквозь суховей по городу скрипящих статуй в ожидании государыни, которая нас пожалеет, и бурлака, который снимет с места нашу ржавую баржу.

Выцветшее пятно на месте портрета

Городок наш тихий, с ветхими заборами, выцветшими прудами и огородами, сразу выдающими степень работоспособности хозяев.

Именуется он Скопин, я там родился – в местном, крашенном в жёлтый цвет роддоме.

На самой окраине этого городка сельской своей жизнью жили мои бабушка и дедушка: они держали богатый двор, много птицы и неизменно голов десять разнообразной скотины – от коров и поросят до кроликов.

Расти среди этого зверинца, ежеутренне наблюдая быт и повадки разнообразных мохнатых душ, было чудесно. Тот опыт натуралиста мне пригождается по сей день.

Отдельный интерес представлял центр городка с каруселями, магазином детской игрушки и памятником маршалу Бирюзову Сергею Семёновичу.

Мальчики любят всё военное, поэтому строгий профиль Бирюзова всегда вызывал у меня почтение и лёгкий трепет.

Уже позже я узнал, что если кто и имел шанс распылить к чертям нашу планету – так это Бирюзов, потому что он был главный командир во время Карибского кризиса, когда СССР и США едва не начали Третью мировую. Бирюзов находился на Кубе – и, пойди ситуация иначе, именно он бы и запустил первую ракету куда-нибудь в Нью-Йорк. Наш, скопинский, я с ним на соседней койке родился… правда, чуть позже.

В ста метрах от нашего дома стоял другой, скромный домишко, в котором провёл детство ещё один наш земляк – композитор Анатолий Григорьевич Новиков. Вы его наверняка знаете, потому что он сочинил и «Эх, дороги, пыль да туман», и «Смуглянку-молдаванку», и ещё десяток волшебных песен, которое споют хором на любом русском застолье.

Кстати, и песню «Вива, Куба» тоже он сочинил – что-то, видимо, тянет наших скопинских в те края.

Третий наш земляк – режиссёр Иван Лукинский, один из самых знаменитых советских кинематографистов, фильмы его посмотрело миллионов сто человек, потому что он поставил «Чук и Гек», и «Солдат Иван Бровкин», и «Деревенский детектив» – советские люди отлично помнят эти картины.

Нельзя не упомянуть драматурга Александра Афиногенова, которого очень любил (и лично цензурировал, и потом едва не уморил) товарищ Сталин. Его пьесы шли по всей стране – была, к примеру, такая штука, как «Страх» (1931), в которой, не поверите, впервые зашла речь о репрессиях. Ещё была прекрасная пьеса «Машенька», которую только в шестидесятых сыграли на сцене 3036 раз, а потом ещё и кино сняли по ней.

Афиногенов тоже, значит, с соседней койки нашего жёлтого роддома.

Если вы когда-нибудь видели фильм «Адъютант его превосходительства» с Юрием Соломиным, – то прототип его героя, личный адъютант Командующего Белой Добровольческой армией Май-Маевского Павел Макаров – тоже из Скопина. Макаров в своё время написал книгу воспоминаний «Адъютант Май-Маевского», которая послужила основой и для фильма, и для других книг, и для театральных постановок. В общем, человек-легенда и не последняя составляющая в героической мифологии советской власти.

Один из умнейших людей России, философ, физик и богослов, переводчик и исследователь Джойса, издатель Павла Флоренского и Сергея Булгакова, академик РАЕН Сергей Хоружий – тоже наш, скопинский.

Говорят, что он впервые систематически изложил алгебраическую аксиоматику релятивистской квантовой теории. Я в этом ничего не понимаю, но звучит всё равно убедительно.

Обычно на любой российский городок хватает одного, ну, пары знаменитых земляков: Скопин же, как мы видим, место немного аномальное, потому что, как ни странно, я тут ещё не всех назвал. К Скопину имели прямое отношение ещё как минимум два писателя-натуралиста, несколько советских актёров и ещё пара художников. Бабушка певицы Людмилы Зыкиной, раз уж на то пошло, тоже наша – и сама Зыкина на свои скопинские корни ссылалась не раз.

Мы недавно сидели за одним столом с человеком по имени Владимир Дель – руководителем театра «Предел» и одним из лучших театральных режиссёров в России, тоже, естественно, из Скопина родом: а откуда же ещё.

В компании с нами были два молодых, но уже прекрасных московских актёра – Роман Данилин и Михаил Сиворин. Наверное, даже не стоит пояснять, где они оба родились, а то вам надоест читать про жёлтый роддом. Мы все – Дель, Сиворин и Данилин – не так давно поставили один спектакль по моей повести – такой вот у нас скопинский подряд, жаль, композитора Новикова нельзя подтянуть… но дело, в общем, не в этом.

Сидели мы за столом и в шутку представили, как в нашем родном городе на центральной площади решили установить памятник, ну, или два памятника каким-нибудь знаменитым скопинцам, – чтоб, к примеру, хвастаться перед туристами.

В процессе этой работы скопинские власти быстро осознают, что памятников в центре должно быть не один или два, а десятка как минимум полтора. Что, естественно, поставит в сложное и даже катастрофическое положение местный бюджет.

…впрочем, до недавнего времени вопрос о конкуренции между уроженцами Скопина фактически не стоял.

У всех выше перечисленных мной товарищей был всего один, так сказать, конкурент – но очень убедительный. По имени Владислав Сурков.

Если кто не в курсе, придётся заметить, что до недавнего времени Сурков был ключевым персонажем современной российской политической элиты. Бытовало мнение, что, собственно, он создал и саму российскую внутреннюю политику, в том виде, в котором мы её знаем. И «суверенную демократию», которая подменяет нам национальную идею, тоже придумал он.

Характерно, что Сурков не из нашего роддома – родился он не в Скопине, зато жил тут с пяти лет, учился в скопинской школе, отсюда ушёл в армию… и так далее, и тому подобное, ровно до того момента, пока скопинская родня на обнаружила своего Славика в телевизоре, в должности замглавы администрации президента всея Руси.

В телевизоре и в должности его обнаружила не только родня, но и местная администрация, которая, кажется, быстро поняла, кому всё-таки они поставят памятник, возможно, даже при жизни.

Представители низовых структур власти всегда твёрдо отдают себе отчёт, что власть как таковая – это лучший писатель, лучший художник, лучший режиссёр, лучший человек и лучший пароход.

Поэтому в центральной скопинской школе достаточно скоро сложился настоящий культ Владислава Суркова – музей они открыть ещё не успели, но красные уголки оформили, портреты на самых видных местах расклеили, создали должную атмосферу благостности и чинопочитания и всячески её поддерживали.

Руководитель аппарата Правительства Российской Федерации (а именно эта должность стала высшей точкой карьеры Суркова) – это вам не «Смуглянка-молдаванка» и «Солдат Иван Бровкин»! В нашем российском человеческом зверинце… ну, ладно – в нашем пантеоне такие регалии действуют просто завораживающе.

…и тут случилось непредвиденное.

Пока ещё не самое страшное, но…

В общем, Владислав Сурков прилюдно, не стесняясь, начал спорить с самим президентом и в итоге был разом уволен со всех своих постов. У нас это называется «ушёл по собственному желанию».

Что там теперь делают в школьном музее, я не знаю, хотя догадываюсь.

Ходят какие-то мрачные слухи о связях Владислава Суркова с оппозицией. Список желающих предъявить ему претензии за его долгую и успешную кукловодческую деятельность – просто огромен. И если наш самый главный и венценосный не даст сигнал оставить бывшего подчинённого в покое – то ведь могут и не оставить.

А сигнала-то всё нет и нет!

Думаю, пьеса нашего земляка Афиногенова под названием «Страх» снова становится кое для кого актуальной.

С пронзительным лирическим чувством представляю я, как в самое ближайшее время наведаются в школу местные руководители – вполне возможно, что не только скопинские, но и повыше рангом, областные. Дети – наше будущее, сами понимаете, надо всесторонне способствовать и следить за их обучением, а то мало ли что.

Пройдут они раз всей делегацией мимо красного уголка, пройдут два. Потом, наконец, самый главный, с самой крепкой и красной шеей, скажет:

– Что-то, кажется, краска немного облупилась тут, да? Да и полы поистёрлись. Надо бы выделить средства на ремонт. Капитальный ремонт! Подготовьте бумаги, пожалуйста…

И, уже уходя, бросит:

– А экспозицию уберите, пожалуйста. Чтоб не запачкалась. Куда-нибудь подальше уберите.

Нисколько не удивлюсь, если нафантазированная мной картинка уже воплотилась в действительность, и на месте, где висели портреты Суркова, теперь большие, выцветшие квадратные пятна.

Что ж, мы тут вам подробно перечислили, чей портрет можно повесить на то же самое место: композитора Новикова, режиссёра Лукинского, философа Хоружего – а то до них-то руки никак не доходили. Маршал, опять же, Бирюзов подходит. Адъютант, чекист и партизан Макаров. Красивые ведь люди все, достойные.

…хотя и Суркова можете далеко не убирать. Он неплохие романы пишет. Потом можно будет какой-нибудь портрет вернуть на место. Один.