Текст книги "Собрание сочинений в шести томах т.5"

Автор книги: Юз Алешковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Но происходившее на экране и преступлением-то трудно было назвать – это было предельно извращенное глумление не только над плотью и душами жертв, но над природой самой Жизни, и поэтому действия бездушного палача, не способного к утолению похоти своего разума, казались мне действиями биоробота, которому один хрен – что гайки закручивать на межзвездной орбите, что, спутав программы, глаз человеку выдавить из орбиты ока. Я с трудом превозмог спазм тошноты и слабость в топталах. А перед «ящиком», скажем, Сукоедов, не старик еще и не урод, отчаянно рукоблудил.

В иной ситуации я, возможно, задумался бы: почему беднягу не «забирают» возбудители более-менее натуральные? Вон во дворе у нас один пенсионер часами стоически набирается на чистом воздухе сеансов от стираных лифчиков и трусиков соседок-двойняшек…

Пришлось обломать жалкий кайф рукоблуда ударом ребра ладони по хребтине. На экран не глядя, вытаскиваю из видика кассету. Пока шантажист не очухался, шаманаю по полкам: не ошибся ли я кассетами? Проверил некоторые – все они были из других опер и балетов – невинные по сравнению с тем адским зрелищем оргии на чьей-то обалденной яхте… в вечной зелени садовых лабиринтов заморского имения, снятых с вертолета… в сауне… всего такого, думаю, явно не хватало некоторым оригиналам, стесненным режимом несвободы телодвижений во времена застоя. А тут еще финансовый кризис вслед за мужским климаксом грянул – беда, один урод предать другого спешит, дав ночи полчаса…

Я так был потрясен и в таком пребывал бешенстве от мельком увиденного, что еще не успел осознать, как самто я попал и во что именно вляпался, довольно бездумно клюнув на котлы и на бабки, точней, на кучу премилых возможностей…

Технику свою я оставил на месте. Не стал приводить вырубленного типа в чувство ни с чем не сравнимой тоски, уже над ним витавшей. Он сам в него пришел, еще до выхода моего из подъезда. Я услышал глухой выстрел. В последний момент, хоть и рассеян был, успел прочитать на общем почтовом ящике настоящую фамилию покойника: Головин. В тот же миг я и подумал о своей собственной участи.

4

Довольно бздилогоннная тревога и страх, что я теперь повязан с нелюдью, видимо, настолько меня оглупили, что я начисто забыл о смертельной опасности. То есть я вел себя так, как зверюшки, шоссейку или рельсы ночью перебегающие. Они глухи к сигналам инстинкта сохранения жизни только потому, что не реагируют на иноприродное, – на громче громов и молний небесных рычащую и сверкающую технику, на автомашины и электропоезда. Может быть, думаю, точно так же и человечество относится без опаски ко всему, общую гибель ему сулящему? Вот ведь и я, отмахнувшись от умных опасений души, вляпался в отношения с нелюдью. Мне надо было все как следует обдумать, сделать надо было выигрышными свои игровые ходы, а потом уже действовать так, чтобы и наживку съесть, и на крючок не подсесть. А теперь…

Я позвонил Моловскому. Сухо дав понять, что все о’кей, назначил встречу в кафе. Поздороваться я с ним, мудак, не смог чисто физически, глупо тем самым высветив перед этой падалью настроение свое, порожденное наличием информации. Это была первая моя роковая ошибка. Затем я молча же передал пакет с кассетой. Моловскому, показалось мне, было не до моих настроений. Кассету он внимательно осмотрел, выискал на ней какую-то мету, с благодарной улыбкой сказал: «Она… Ах, Сукоедов, Сукоедов…», вздохнул так, как вздыхают при удачной и окончательной от чего-то ужасного освобожденности, и вручил мне пакет с остальными бабками.

Глаза Моловского скрыты были за темными стеклами очков. Ход его мыслей мстительно зловещих был мне ясен. Он уже обдумывал, как грохнуть бывшего друга, а потом скорей всего и меня. Такие монстры стараются избавиться от всех потенциальных свидетелей.

Тем не менее, встав из-за стола, я вновь допустил ошибку. Я глупо подумал, что выгодней действовать в открытую: «Это, говорю, лишнее, Сукоедов уже в астрале. По собственному, так сказать, желанию». «Вот как… благодарю за хорошую новость. А это вам от меня обещанный презентик».

Если бы я сделал вид, что часики меня радуют, взял бы их и сказал «спасибо», то, возможно, все было бы в порядке. Но я не в силах был взять уже снимаемый с лапы палача дорогой подарок. Не мог. Это вовсе не было демонстрацией. Уходя, я с инстинктивной брезгливостью отвернулся от поганой этой нелюди. Подтвердил, тупость, что успел заглянуть в кассету, что стала мне известной суть дела, – засветился. Попробовал было пофинтить, заметив мимоходом и без объяснений, что подарок мною не заслужен, но было уже поздно. Моловский весело заметил, что, наоборот, как сыщик и исполнитель, я достоин еще более ценного подарка, а в будущем он надеется снова подкинуть мне щепетильное дельце. До встречи, еще раз благодарю – вы мой спаситель…

Иду домой, ненавидя себя как последнего ублюдка. Просто отплевываюсь от общения с нелюдью и отказываюсь понимать причины существования ее на Земле. Сука, думаю, мне бы не спасать тебя, а удавить собственными руками, ибо ты недостоин ни следствия, ни суда, ибо необходимость немедленного уничтожения тебе подобных – очевидна. Жалею, жалею, что собственноручно не привел в исполнение сей справедливый приговор, он по душе пришелся бы и нормальным людям, и трижды проклятой нашей жизни…

Жизнь-то – хрен с ней, думаю, с такой вот жизнью на Земле. Если честно, то мне и жить расхотелось. Тошно было думать и о том, что нелюдь эта могла существовать и до перестройки. Мочите, глушите, заваливайте, я этого достоин. Одно хорошо: никто из моих людей не попал в поле зрения нелюди.

Только на следующий день заметив охоту, на меня начатую (возможно, заранее подготовленную) и что намертво заказан, – я перестал гнать соплю, взбесился и поклялся не дать свинцовой пульке себя опередить.

Собственно, и не смерти я испугался, а мелькнула в башке моей бестолковой вполне нормальная мыслишка насчет того, что шобла Моловского превратит меня сначала в героя одного из своих ужасающих фильмишек, что попытают сначала изощренно, падлы, – так попытают, что буду молить избавить меня от пыток. Вида не подаю господам, безусловно следящим за мною, что мне, зайцу, известно о начале травли.

В детали входить не буду, но как-то маневрирую в толпе, в метро, на улице и в подъезде для лишения убийц момента неожиданности. И вообще, решаю живым не сдаваться. Это придало мне злой и веселой силы, это уже было моим преимуществом в травле.

Вот еще одна моя глупость: не подстраховался я, не приделал Моловскому свои заячьи уши, не посадил ему на хвост пару бывалых оперов. Уже прищучил бы монстра, обезвредил бы сволочь по-тихому и премило резвился бы на лужке с лопоухой своей зайчихой. Впрочем, на какие шиши резвился бы я? На грязные эти бабки, что ли?

Вот тут-то меня и осенило! Звоню Моловскому. Повезло. Взял, гад такой, трубку, взял. Спокоен, но, видать, предельно насторожен. Времени, мрачно втолковываю мало и у вас, и у меня. Мы оба попали. Действую вынужденно. Раз имел глупость связаться с вами и случайно, повторяю, случайно увидеть ваши дьявольские забавы, то был бы кретином, себя не подстраховав. Правильно? «Пожалуй, – отвечает. – Что дальше?»

Решаю, говорю, свалить ко всем чертям из слишком свободного нашего Отечества. Поищу несвободы в тиранической стране какого-нибудь континента. И, откровенно говоря, помолюсь в изгнании, чтобы поскорей хватанул вас рак простаты или мозга. Пока что улаживаю дела. Дней пять в городе меня не будет. Так что не охотьтесь, дайте вашим гончим дух перевести. Вам вынужденно придется отвалить мне за единственную копию больше, чем, скажем, Сукоедову, а мне вынужденно принять большие эти бабки. Жить-то, согласитесь, надо, несмотря на вампиров вроде вас. Дома меня нет и не будет. Словом, мы ведь с вами не маленькие. Вернувшись, дам знать, готовьте ровно лимон, но без всяких шуток в момент совершения моей с вами гнусной сделки. Поскольку травите вы меня, а не я вас, то я, а не вы, диктую условия встречи и обмена баш-на-баш, устраивает?..

– Вполне. Правда, странновато, что, владея такою вот уликой, вы не действуете официально.

– Лет восемь-десять назад – именно так я и действовал бы. Сегодня опасаюсь, что вы и ваши подельники подпалите ментовку вместе с этой кассетой и ментами, если, конечно, не выкупите ее у них лимона за три. Чуете разницу?

– Ваша скромность удивительна. А я ведь вас имел за полного мудака. Жду звонка, согласен…

О’кей, клюнул, выродок!!!.. Риск, что Моловский немедленно свалит вместе с кассетой, скажем, в Париж, был минимален. Только тюрьма или смерть могут помочь этим выродкам завязать с ихним нелюдским хобби. А за бугром – где это за бугром развернется он так, как в джунглях нашинского беспредела?..

Моментально организую опергруппу, вновь пожалев, что не сделал этого до первого звонка Моловскому. Задачу поставил такую: взять под контроль пути продвижения трупа господина Головина от неизвестного морга до какого-то кладбища. Если на похоронах объявится высокий, седоватый, элегантно одетый господин, слегка похожий на киновампира – сесть на хвост, определить все до одного места посещения, осторожнейше вести до дома – такая рысь вам еще не попадалась! Всё. Если же он не заявится отдать последний долг самоубийце, то придется рыскать по-иному, что увеличит ваш профит.

Я вынужден был расплатиться с ментами бабками Моловского. Своих, чистых, к сожалению, никак не хватило бы. Да и не телку же я охмурял на них в кабаке ЦДЛ, а обкладывал убийцу и садиста за его же счет.

Никогда я так не радовался, когда план мой сработал на все сто, когда узнал я адрес Моловского. Заявился, волк, на похороны – видимо, отсутствие его скомпрометировало бы. Долго вглядывался в физиономию трупа, бросил в гроб букетик, на поминках не был – свалил в берлогу, ждать моего звонка.

Конечно, неплохо было бы взять с собой пару оперов для подстраховки. Но – мало ли что? Одно дело – рисковать в одиночку, другое – рискованно подставлять друзей, а потом тащить их по своему делу. Сам, думаю, увяз – сам и выберусь. Или не выберусь. Выбраться хотелось бы не только ради себя, мудака-следака, а вовсе не сыщика.

И все ж таки, подобно Холмсу, я вынужден был махнуть свои тряпки на лохмотья знакомого одного бомжа, чтобы прохлять за поддатого бродяжку, когда начал пасти Моловского.

Возможно, мне, слегка затравленному гонщиками и хвостами, всего лишь показалось, что он скользнул по моей зачуханной фигуре, ошивавшейся во дворе, возле помойки, взглядом волчьим, исполненным охотничьего азарта и садистского интереса.

Я в тот момент мрачно размышлял о непостижимом дисбалансе Добра и Зла в наверняка готовящемся Конечном Отчете Главной Бухгалтерии Небес о итогах Жизни на Земле – как положительных, так и необъяснимо омерзительных.

Моловский зашел в подъезд. И, усмехнувшись, ринулся я умножать зло, ибо не имел в тот момент под рукой более благородного материала для дорожного покрытия пути к добру.

«Не шуметь, шепчу, ни звука, открывайте дверь и быстро проходите в квартиру, вот кассета, другого пути у вас нет!»

Кассету я тыкнул в его свободную руку. Другой он уже вставил ключ в замок бронированной своей двери. Ствол «вальтера» я ему упер в левую лопатку.

И вот мы оказались в квартире. Он не вертухался, ведь кое у кого из этих уродов нет не только души, но и нервов. Наоборот, как ни в чем не бывало предложил жахнуть коньяку.

С талантливым врагом, говорит, и поболтать приятно… Да-а, промахнулся я, имея вас за мудака. Вот ужо отблагодарю я одного своего приятеля за рекомендацию, непременно отблагодарю знатока ментовских кадров, так отблагодарю, как ему никогда не снилось…

Тут я не выдержал. Да и руки у меня были окончательно развязаны полной безвыходностью моего, да и его положения. Врезал пропадлине в скулу для разрядки чудовищного своего почти недельного напряга. Сорвал на нем зло за свою глупость, за все мудацкие ошибки. Естественно, я его вырубил, потом заключил в наручники. Потом не спеша разобрался что к чему в шикарном баре. Глотнул коньяку, укрепляя в себе желание поступить так, как задумал. Вызову, думаю, еще не продавшихся ментов, отдам зверя в руки Закона, ну и сам расколюсь на все щепки.

Поднес марочный коньяк (он был года моего появления на этом свете) к ноздре Моловского. Ожил. Мягко укорил меня в неинтеллигентности манер. Указал, где лежат бабки, предназначавшиеся дружку, шантажисту и самоубийце. Попросил врубить на секунду кассету, но только ни в коем случае не вздумать читать ему обывательскую мораль. Потом, говорит, не сдерживая злобы, проваливайте к чертовой матери – мы в расчете.

Я не спешу. Обо всех бабках, говорю, и об отныканных вами у вашего друга ценностях не беспокойтесь – филантропическое применение им найдется. Хватит тут и мне для скромного продолжения жизни на Земле. Ни о чем больше не беспокойтесь.

Так вот, я глотнул еще разок и врубил кассету. Не копию врубил его оригинала, комедию врубил, в главной роли которой прекрасно роскошествовал Александр Абдулов.

– Ловко, – говорит Моловский, – этого маневра я ну никак уж от вас не ожидал, но вы, в свою очередь, загляните-ка, пожалуйста, в мой фотоальбом.

Почуяв неладное, я перебрал тяжелые страницы, изящно закованные в золотые уголки кожаной обложки.

– Не беспокойтесь, не отдергивайте пальчики, это кожа олененка, а не человека.

Переборов брезгливость, я всмотрелся в весьма известные лица.

– Все это мои деловые партнеры. Кое с кем приятельствую. Многих консультирую. Я, к вашему сведению, для них незаменим. Они – вне моего хобби, но, сами понимаете, именно с ними вам непременно придется иметь дело, если…

Он не договорил, потому что мне и без слов было ясно, кто эти люди и что за сила у них в руках. В душе заныло. Не вывернуться, думаю, даже оказавшись за крепкой решеткой и на спецрежиме. Не вывернуться. Если свалю за бугор – отыщут. А жить под вечным страхом – лучше вообще не жить. Впрочем, соображаю, внезапно почувствовав отстрейшее желание здравствовать, мы еще поживем в какой-нибудь затрапезной глухомани и в перелицованном виде. Черт с ним, откажусь от смотрения в зеркало – я ж не бабенка. Вполне возможно, все эти его всесильные знакомые скажут мне в душе спасибо, должки не надо будет возвращать, не опасаться шантажа плюс большая экономия на киллере и сведение до нуля опасности разоблачения. Таких, как Моловский, ненавидят и дружки и клиенты, хотя и пользуются их услугами.

Надо было закругляться. Спрашиваю: «Где оригинал?» – «Уничтожил на лоне природы, слишком взрывоопасная для меня вещь, так или иначе, но с увлечением важнейшим из искусств на этом покончено, будем удовольствоваться скромным домашним театром. Актеры у меня всегда – хочу, чтобы вы это знали, – исключительно из гиблого мусора… вроде вас».

Пропустив подъебку мимо ушей, я на всякий случай очень профессионально провел шмон. Думал, на понт он меня берет типа уничтожил оригинал кассеты. Там у него в стене отгрохан был камин. В нем – ни шкварки пластмассовой, ни золы. И вообще не было той кассеты в квартире, видимо, он ее действительно уничтожил после шока шантажом – ни одной улики нигде не было, никаких следов зверств и оргий такого рода.

Значит, думаю, прав я, не то что до суда, но и до следствия дело это не дойдет, если я сейчас злодея, падаль эдакую, сдам в ментуру, – тут тупик.

Впрочем, мне даже повезло. Я ведь, оказывается, при любом раскладе дел ходил под колуном. Не узнай я, что там в кассете за зрелище, все равно колун. Так было Моловским задумано с самого начала. На всякий случай. Ты сделай, Пал Палыч, дело, а мы замочим тебя умело. Кстати, до колуна… бр-р-р… меня еще и пытки ожидали адские – чего ж тут дуться на судьбу. Я ж не Вольф Мессинг – иди знай, как оно все было задумано. Раз мозги не потянули – что ж их теперь, вышибить из черепа?

Все это взбесило меня окончательно.

– Вот и доигралась ты, крыса, – говорю Моловскому, – в кино и в театре, готовься получить за все в пекле ада!

Не скрою, приятно было припугнуть зверя. Я подошел к камину. Бросил в него фотоальбом и кучу какого-то бумажного мусора, плеснул туда виски, открыл трубу, и тогда Моловский, поняв, что это конец, что сейчас я на нем за все отыграюсь, спокойно предложил открыть тайничок с камешками в обмен на пулю в лоб и избавление от пытки огнем, что мне и в голову не приходило. Просто он не мог не мерить меня по себе.

В тот момент мыслишка у меня мелькнула типа поторговаться, учинить допрос – для того его учинить, чтобы попытаться просечь природу адского извращения и попытаться заглянуть в тайные глубины психики внешне нормального вроде бы человека. Неимоверно тошно было при этом душе моей и нервишкам… тошно, скучно, грязно, омерзительно и безысходно.

Потом подумал, что Моловский и сам не знает, откуда у него эта страстишка и почему. Взведя курок, спрашиваю: точный адрес тайника, и на этот раз – я сделаю вам подарок.

Моловский указал адрес, приметы места и так далее. Я через подушку пустил ему пулю в затылок.

А до меня вам не дотянуться. Да и зачем я вам нужен, у вас и без меня астрономически вырос счет висяков. Надо полагать, уникальная коллекция камешков уже перешла в собственность любезного Отечества, если не разошлась по рукам. Единственно, в чем я себя не перестаю винить, – это в том, что существую на бабки Моловского, которые мне удалось переправить за бугор. Но в наши дни из Отечества утекают гораздо большие суммы, чем какая-то пара лимонов, не так ли? Впрочем, иного выхода у меня не было. Да и жизнь не была бы жизнью, если бы мы пускали себе пулю в лоб из-за того, что некоторая нелюдь, сама не зная почему, продолжает делать почти невыносимыми условия нашего, зверей, растений, самой Земли, и без того нелегкого существования.

ПОСВЯЩАЕТСЯ ГИ ДЕ МОПАССАНУ

Начну вот с какого культурного факта действительности: небезызвестный в народе Чукча, принесший нашей стране славу на мировой анекдотической арене, любил говаривать, что он не читатель, а писатель. Так вот, я всего лишь читатель, естественно, русский, тысяча девятьсот шестьдесят третьего, бывший афган, в данный момент задержанный Жеднов, произносимый только через «е», а не через так называемое «ы», считаю себя любимцем книг, хотя, пусть меня, если вру, расстреляют, желаю еще раз подчеркнуть, что вовсе не претендую на обладание дамой древнегреческой национальности под общим названием Муза.

Почему я отказывался от устного ответа на вопрос Валяева: «Как ты Жыднов, сволочь такая и бывший герой афганского плена, превратился в бандита?»

Ответ прост: Валяев целую неделю изгалялся не столько над моим внешним видом, сколько над внутренним самолюбием. Я закономерно заявлял, что если он еще раз назовет фамилию Жеднов через «ы», то в порядке встречного иска и защиты гена истинно русской национальности так двину, сука такая, в глаз чугунным вот этим Лениным, что ни один Святослав Федоров не восстановит твою авоську, она же сетчатка.

После чего решительно объявляю политическое кочумалово. Конечно, только Бог всегда располагает, а я в данный момент дознания всего лишь предполагаю, что если б наконец-то весь наш народ перевели с устных показаний на письменные, то в нем с ходу стало бы больше писателей, чем читателей. Потому что, если хотите знать мое мнение, из предварительного следствия обозримей, чем со свободы, видны основные очертания Страшного суда, по сравнению с которым нарсуд – это же смешно… это меньше того же микроба на фоне, допустим, слона. Заодно произошел бы исторический обгон вражеской Америки и всех стран Евросоюза хотя бы по писательству, а то и по правописанию истин. Поэтому, как это происходит на пляже, чтоб далеко не летать, в Греции, – поэтому официально спрашиваю у политологии всяких Глоббов и Павловских: хули уж терять время? Забыли эту тему.

Продолжая политически кочумать, возвращаюсь к описанию противозаконно текущего моего дела. Я, добавляю письменно Валяеву, находясь в плену у душманства, молчал. Ни одной военной тайны врагу не выдал – это для меня святое – кроме той похабной тайны, что наш замполит является пассивным гомсомольцем и после отбоя пидарасит с активным начкухней кавказской, конечно, нации, которая после еврейского свала заняла все теплые местечки, где можно, а где и нельзя. Но это фаллос с вами, гады народа, как выражались древние греки. Век не забуду нашего историка, классного руководителя и к тому же алкаша, пиво бадаевское с которым выпивали на уроках.

– Хорошо, Жыднов, – не умолкал Валяев, настырно оскорбляя все мои нацгены, никакой не замаранные индородностью, – упирайся, плюгавый ублюдок, я тебя все равно воткну после суда в такую зону, где ты, хранитель бандитских тел обоего пола, от звонка до звонка не слезешь с халабалы извращенцев в особо опасных для общества размерах.

Я Валяеву не раз солидно давал знать, что это довольно пустое дело – грозить мужику решеткой, а хрену эрогенной зоной. Ко мне в плену порядочней относились, чем он, хотя в общем-то принудили поменять веру отцов на временное коленопреклонение перед тамошним исламом.

То есть Валяев зверски принуждал меня дать показания на пацанов, взявших ювелирку, но якобы под моим началом изнасиловавших хозяйку бизнеса, племянницу местного УВД. Это дело как глухо висело на ментовке, так и продолжает висеть, подобно нестираным кальсонам моего с женой соседа по балкону. Не буду отвлекаться от существа дела.

Три дня один раз я молчал, чем, честно признаюсь, пытался образовать в бессердечном следователе Валяеве хоть какой-нибудь обширный инфаркт.

Потом задаю ему вопрос:

– Тогда как я, гражданин начальник, вот уже целый год нахожусь в самооплачиваемом кайфовом плену у жены Зины – то почему подозрение в рейпухе, верней, в нашем изнасиловании, пало на меня лично? И где, собственно говоря, улики, анализы моей и пацанов детородной кисельной жидкости, очная ставка с дамой, потерпевшей принудсекс, адвокат и все такое – чем все это накрылось, типа где мы видим новый подход к общечеловеческому глумлению над недоказанностью моей вины?

– Есть оперативки, Жыднов, что ты возомнил себя семи пядей во лбу, а также в лобке, торчишь на учебных пособиях по продлению полового акта до нескольких часов по местному времени, задаешь вопросы бывшей вражеской радиостанции Би-би-си, сидишь в сортире с японской порнухой в свободной от туалетной бумаги руке, главное, в автобусе, подонок, листаешь «Плейбой». Вся эта совокупиловка и толкнула вашу шайку на грабеж с дальнейшей групповухой. Понял?

Я вновь ухожу в кочумалово и письменно ему отвечаю, что с воином интердолга такое шилово-давилово не прохезает – но пасаран. Если Жеднов освободился из плена без помощи министра обороны, кроме того, начхал на Красный Крест и героически вернулся из ислама в родное православие, то от клеветы шитого дела он будет откручиваться до послед-ней, гадом мне быть, гайки в скамье подсудимых. Я не бандит и не изнасилователь, потому что уважаю в любом из экстазов полового акта не зверский садизм, а исключительно взаимоотдачу противоположных полов, обжимаемых друг другом на почве или случайной нелюбви или же обоюдно любовного брака – не менее.

Показаний, с исключительным пишу ради правды вдохновением, ни от кого на меня никаких нет – раз; я служил всего лишь телохранителем и никогда на крайм не иду принципиально в виду нежелания после всего, что пережил, спать в разлуке с женой Зиной хотя бы одну ночь – два; в-третьих, я еще в плену заимел иммунку против насилия.

Плен закалил меня лично сексуальной голодухой, как космонавта на его мучительной орбите. Глаза, бывало, на лоб лезли, но я, как некоторые духи, не опускал сам себя даже до скотоложства с ишаками, не говоря уж о козах и козлах.

Кроме того, заведомо пассивный замполит так поучал нас на политзанятиях в учебке:

– Для избежания, товарищи воины интердолга, мародерских отношений с женским полом на территории врага советская власть от имени гуманной природы нашей партии предоставляет советскому солдату альтернативный секс со своею собственной фигурой рыцаря-освободителя Отечества слаборазвитых стран, ставших на наш путь… – бла-бла-бла и в том же духе.

А Валяев то и дело продолжал называть меня через «Ы» и зверски пытался выдавить ложные показания из совести, явно провоцируя мою личность на последующее бешенство реакции.

Поэтому я политически сдержанно отказывался не только от дальнейшего базара с Валяевым, но и мужественно прервал в себе процесс пищеварения, типа объявил голодовку. И конечно, передал маляву своим афганам. А как, спрашивается, не передать, если малява – тоже для меня святое, как и военная тайна, еще сам Пушкин описывал такие принципы: от сумы да от тюрьмы не зарекайся, береги честь смолоду, а простату с холоду, не дай мне Бог сойти с ума. По всему по этому афганы с немедленной солидарностью устроили перед прокуратурой буйный митинг протеста в настроении, приподнятом пивом и вином.

Подействовало – выборы же были на носу. Валяева сразу же дернули на повышение в Москву. А мое дело садистически долго не передавали другому следаку.

И вот теперь перехожу к предыстории случившегося, где все увязано в такой узел, что даже Александру Солженицыну, у которого в фамилии имеется самое что ни на есть настоящее «Ы», никогда подобного узла не разрубить.

2

Итак, оглушенный взрывом мины, довольно нелепо, но для дальнейшего блага молодости и жизни, попадаю в плен к врагам нашего православия. Понятное дело, они меня там по-бериевски допрашивали и чуть ли не зверски отпетушили бы, если б не взвыл я с нечеловеческой силой всего своего второго дыхания.

Вот тут-то и выступил на сцену один из их заправил, то есть Мусса. Этот хмырь отлично знал не то что русский, но и весь наш мат, поскольку хавал политику в Москве, в Академии Генштаба. Ну он брал меня на измор, вежливо склонял ко всепобеждающему исламу и, иносказательно говоря, насиловал мозг политзанятиями.

Так я узнал, что Горбачев сначала освободил Сахарова, потом принялся подло разваливать общесоюзный застой и вообще нацелился на сворачивание светлого будущего в ковровую дорожку к Берлинской стене. Афганистан, продолжает Мусса вгонять меня в свою узкоколейку, для вас, считай, накрылся, а в Москве и на периферии вовсю злорадствуют, вовсю шуруют проарабско-кавказские национальности. И это понятно: они берут законный реванш за сталинский геноцид, а русскому Ивану придется расхлебывать и это военное преступление. Тем временем, смотри, Китай набирает силу. Я бы, если хочешь знать, на месте китайцев влупил бы сейчас всем бабам от Тихого океана до Урала, потом, согласно маршалу Жукову, занял бы круговую оборону на девять месяцев. Потом – здравствуйте, я ваша тетя – рождаются миллионов десять из нового поколения полурусских-полукитайцев – и все, пиздец Америке, точней, славянству на местах. Русские ведь не немцы, наш народ вовек не превратится в коллективного царя Ирода, завалившего в свое время навалом младенцев мужского пола – верно, пленный воин?

Я уклончиво отвечаю, что, видимо, к тому оно все и идет, куда вся история катится.

Короче, говорит Мусса, учти: ваша октябрьская заворушка есть дерьмо ишачье по сравнению со всемирным значением нашего орлиного всеисламского вихря плюс китайский удар по вашей низкой рождаемости и высокой смертности. А если ты встанешь под наши знамена, мы во славу Аллаха назовем тебя Ахметом и со временем назначим важным чином для управления неверными массами на решительно освобожденных от них территориях. Если же упрешься, то мы вот эту твою упрямую башку тоже набалдашим на палку, чтоб афганское солнце превратило ее в еще один показательный череп символа смерти врагов исламской революции.

На черепа двух пленных наших солдат я старался не смотреть, когда Мусса высказывал резко антиславянские свои мысли. Это было бы слишком пугающей перспективой для моей судьбы.

Одним словом, насилуя мозг, Мусса пытал безжалостно и регулярно мою душу, а главное, мужское чувство, тревожно продолжавшее выражаться в невыносимом желании женщины.

Именно для усиления этого чувства он и выдал мне замечательную одну книжку на русском. Это были рассказики порядочно развратного Ги де Мопассана, у которого от сифона поехала крыша.

Мусса по тем рассказикам углублял свой русский в перерывах между набегами на наших. Что я хочу сказать? А то, что рассказики Ги де Мопассана совсем расшатали мою волю, ошеломив любовными прибамбасами и правдивейшим описанием лживых манер продажных женщин. Можно сказать, что именно он, дуба врезавший в дурдоме, Ги де Мопассан, сделал из меня в плену мужчиной с большой буквой. Лично ему и посвящаю все эти мои показания.

Я свою защиту специально начал издалека для того, чтобы их честь, господин судья, если это дело не прикроется, заимел кое-какую информашку о морально-политическом облике невинного человека, зверски брошенного на скамью подсудимых. Скажу так: злорадная вражеская пропаганда, тоска по жене Зине и, конечно, альтернативный секс однажды переполнили котелок моего терпения.

Афганский пленник начал готовиться к стратегически хитромудрому побегу. Повторяю, только ради запудривания мозгов врага я и пошел на маневр исламизации своей крещеной личности. Духи прибарахлили меня как местного чучмека, но на передовую не брали, насильно не заставляли воевать против своих.

Ишачу по хозяйству. Ухаживаю за ранеными. Врать тоже не буду, здоровью ихнему я не вредил, не хотелось мне, крещеному все-таки человеку, нарушать благородную конвенцию Красного Креста. Хотите верьте, хотите не верьте, физически я не мог тайком высморкаться в чью-то рисовую кашу или в заживающие раны подкинуть множество микробов из-под своих ногтей, как это сделали бы Николай Островский с Олегом Кошевым.

Кстати, говоря, никто из душманов ни разу не посягал на мою мужскую честь и невинность, сами знаете, какой части тела. В исламском диком войске очень большие строгости насчет злостной дедовщины в подходе к заднему проходу солдат первого года службы.

Лежу иногда в землянке и чисто политически недоумеваю: мы – ракетная сверхдержава, практически держим на атомной мушке Америку, а по казармах всех родов наших войск фактически разгуливают засадисты под общим названием деды. А где же еще было обдумывать эту проблему, если не в плену, когда времени больше, чем в тюрьме? – нигде.

Время шло. То и дело подтачиваю кривой нож, которым был обучен забивать баранов. Обдумываю самый невероятно рискованный, почти что смертельно опасный вариант побега.

Отъелся я, надо сказать, после родимой казармы и полевых кухонь – просто замечательно. Из полудоходяги превратился чуть ли не в Валерия Брумеля, потому что на спор с духами перепрыгивал через трех ишаков.