Текст книги "Поцеловать небеса. Книга 1"

Автор книги: Юта Тен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Тебя Лисовский вызывает! Срочно!

– Я даже знаю зачем… – угрюмо ответила я.

– Петровна! Ты совсем ох…ла! Меня пожарники оштрафуют! Ты зачем там курила? А главное – с кем? Неужели с Подушко? Пили что?

– Валя, я больше так не буду, прости меня! Я, похоже, действительно ох…ла.

– Какой прости? Мы акт составили, теперь приказ на тебя будет, оштрафуют, а может и с занесением в личное дело!

– Валечка, ну ты такой всемогущий, сделай что-нибудь? – жалобно замурлыкала я.

– Ага, как что случилось, так сразу Валечка? Нет, не могу. Мне надоели твои выкрутасы. Работаешь ты безупречно, но разлагаешь коллектив. Глядя на тебя, остальные скоро вообще на голове ходить будут. Иди отсюда!

Мятая и несчастная, побрела я в свой подвальчик одиноко опохмеляться. А через час, на доске объявлений, висел выговор, где отчетливо значились мои имя, фамилия и отчество, а так же, занимаемая должность. Это был первый официальный публичный позор на мою голову.

Глава 34

Я становилась одной из самых известных сотрудниц театра, но не могу сказать, что это приносило мне хоть какую-то пользу. Ни один человек там не воспринимал меня всерьез. Никто не видел, да и не мог видеть за внешней бравадой одинокую ранимую душу.

Моя подруга Подушко, устав от претензий и унижений Лисовского, деликатно отошла в сторону, а вскоре у нее появился молодой человек. Мы мало общались еще и потому, что теперь она не пила вовсе из-за внезапных болей в желудке. Ольга исправно ходила на работу, но ее скромный труд никогда не был замечен или оценен на фоне моей фееричной «звездности». А еще через некоторое время, она забеременела и ушла в декрет. Ольга Подушко, вместе с остальными, тоже завидовала мне, как любая женщина всегда будет завидовать чужому женскому успеху. Ей казалось, что жизнь моя легка и приятна, а мне казалось, что совсем скоро я не выдержу и сломаюсь под этим тяжким бременем нищеты.

* * *

После выговора меня не перестали ставить на концерты гастролеров, но Валя так бдил, что нам некогда было не только покурить, а даже посмотреть на пачку сигарет.

Я по-прежнему отдавала ему долги, а жила за счет Феньки. Но так не могло продолжаться вечно, все мое существо требовало, искало безумной, неистовой любви, без которой жизнь женщины – вовсе и не жизнь…

Мама приехала тогда, когда подошел срок вносить очередную предоплату за три месяца. Я без стеснения вытянула у нее все привезенные деньги, вырученные от проданной под Воронежем дачи. Я хорошо помню лицо хозяина квартиры, когда он приехал получать деньги и увидел свое жилье, критически переполненное вещами, мебелью и людьми. Я буквально умоляла его вывезти лишнюю мебель, так как наш собственный скарб стоял почти на лестничной клетке.

Какой же это стыд – зависеть от чужой собственности! Как нелепо и беспомощно чувствуешь себя, когда в любой момент может прийти человек и сказать:

– Выметайтесь. Квартира продана.

Две фразы… А сколько сразу встает за этим! Я знаю, есть люди, которым этого просто не понять. Но я, переехавшая в своей жизни более двух десятков раз, всегда содрогаюсь при мысли о новом внеплановом переезде.

Эта предоплата стала последней на той квартире. Мы прожили здесь еще три месяца, и Сергей, хозяин квартиры, сказал нам именно эти две фразы. И теперь для того, чтобы выйти из создавшейся ситуации, нам надо было найти не только деньги, но и саму квартиру в этом районе, потому что о перемене школы для дочери не могло идти и речи.

Лисовский стал далеким и чужим, но только по моей вине. Не возникало даже мысли вновь обратиться к нему. После того, как весь мой долг был возвращен, я попала в жестокую опалу… Валя сразу потерял ко мне интерес.

Когда же я завела речь об этой проблеме с Вениамином, то он возразил вполне логично:

– Если я буду платить за квартиру, то я в ней и буду жить! Пустишь? Я приду вместе с собакой.

Я быстро закрыла глаза, представила себе весь этот бедлам, зажмурилась еще крепче и произнесла:

– Да…

А у меня был выход???

Мама, тем временем, нашла себе работу «по зубам» и заявила, что уходит от нас на другую квартиру, а точнее – комнату в общежитии. Ох уж эта ее энергия Ян!

– Я не могу смотреть, как мучается ребенок! Вы голодаете, Машка дома одна, ты пьешь! Она даже уроки не делает вовремя! Будем жить отдельно, роднее будем. Живи как знаешь.

– Мам, это все, на что ты способна? Бросить нас? Тоже мне трезвенница. Ты же пьешь вместе со мной! Ни разу еще не отказалась.

– Я пью не на работе и не круглые сутки. И еще этот твой Венька, чурбан неотесанный! Ни здрасьте, ни до свиданья! Идите вы все!

И это было самой большой взаимной ошибкой. Не только тогда, но и всю нашу жизнь мы с матерью были настолько разрознены, что победить нас поодиночке не составляло никакого труда. Нам бы объединиться хотя бы здесь, в России, на чужой пока еще территории, чтобы стать вдвое мудрее, сильнее, счастливее. Но, увы…

И то, что моя мать так легко покидала нас на пороге неизвестности, лишь добавляло нелепый штрих к ее общему портрету. Ей было невдомек, что если бы мы двигались в одну сторону, то «неотесанный чурбан» давно бы исчез в прошлом.

Но, покуда это так, я всегда буду немного замужем.

Вениамин не был скупым человеком. Он согласился оплатить услуги агентства, чтобы найти вариант жилья именно в этом районе. Когда квартира была найдена, счастье мое плескалось через край! Она находилась в доме напротив, и переезд оказался возможен без участия транспорта.

И вновь Веня, и его друзья, покорные, как бурлаки на Волге, переносили через двор мои мебеля и мешочки, поругивались в шутку, предвкушая выпивку и закуску после всего. Мама выехала днем раньше, куда-то на окраину при помощи новых коллег, и я целый месяц не знала ее нового адреса.

После того как «бурлаками» была выпита последняя рюмка и все откланялись, Веня подошел ко мне и нежно спросил:

– Ну, скажи, теперь ты счастлива?

– Очень! Очень! Я и не думала, что все так удачно получится. Спасибо тебе!

– Не за что. Завтра перевезу свои вещи. Я пойду?

– Конечно, иди.

Мое счастье обошлось Вениамину в две тысячи четыреста рублей, баснословную сумму по тем временам. Неужели ему действительно было так важно – счастлива я или нет?…

Мы с Машей остались одни, в привычной для себя обстановке, среди неразобранных вещей, натоптанных по полу троп. Я быстро постелила на диване, и мы сразу уснули. Завтра предстоял обычный школьный день.

Глава 35

Раньше я всегда думала, что никто не выпьет больше меня. Я считала себя самой падшей и зависимой от алкоголя среди всех земных алкоголиков.

Но однажды, в театр пришло мое настоящее спасение, мой клон по несчастью. Я вымечтала ее, выпросила у небес. Ее звали Светка Парина. Она, точно так же, как и я, пришла на прием к Лисовскому и сказала:

– Я очень хочу работать в театре! Возьмите меня! Я – творческий, исполнительный человек.

Лисовский сразу принял ее сначала в гардероб, а когда наша Подушко благополучно отправилась в декретный отпуск, то Валя перевел ее прямиком в наш цех, на шестой разряд.

Светка как Светка. Девушка среднего роста, короткие обесцвеченные волосы и такие же бесцветные глаза, возраст не определен и неважен.

Ее повесили на мою шею, и я обучала ее всем тонкостям вновь обретенной профессии, причем совершенно бесплатно. Она действительно быстро схватывала, а более того, была девушка с юморком, харизмой и интеллектом. Ее характер, конечно, оставлял желать лучшего, но, сама по себе Светка была подлинной находкой для нашего цеха.

Поначалу я держала дистанцию, присматривалась, что это за «засланный казачок», но потом мы подружились, даже выпивали вместе и слушали ее собственные песни под гитару.

Ничто не предвещало беды. Да и беды-то никакой, в общем, не было. Только спустя некоторое время Светка вдруг стала «постукивать» на меня Лисовскому. Она сразу, почти с первого дня, решила занять мое место, и ей пришло в голову детально излагать все мои нехитрые проделки. Впервые за долгое время моей работы, с ее помощью, Валя поймал меня за руку, в которой я держала бутылку вина. А таких вещей я не прощала. Светка, которая дважды ночевала у меня, пила и ела за одним столом, в одно мгновение, стала моим врагом номер один. И мне было совсем нетрудно отомстить ей. Случай представился сам собой.

Однажды Парина пропала. Она не приходила на работу целых два дня, и я «в тревоге» отправилась навестить ее, уже примерно представляя, что я там увижу. После второго звонка в дверь мне открыла Светкина мать, пребывающая в довольно мятом виде.

– Вам кого? – небрежно спросила она.

– Света не ходит на работу, мы волнуемся. Она здорова?

– Ой, не сейчас, ладно? Она…

Мать щелкнула пальцем по горлу, изобразив доподлинное Светкино состояние.

– Извините, я пойду.

– Потом приходите, ладно? Сейчас с ней бесполезно…

Мне не требовались долгие объяснения. Как пьющий человек, я хорошо знала, что такое запой, из которого никак не найдешь выход. И еще я знала, что раньше, чем через три дня, Светку теперь можно не ждать. Таким образом, сражение со Светкой произойдет на моей законной территории.

– Петровна, а где у нас Парина? – спросил Лисовский, как ни в чем не бывало.

– Мать сказала, что она куда-то срочно уехала, даже предупредить не успела, – елейно ответила я.

– Ну и хрен с ней! Пошли работать.

Какие дивные, волшебные спектакли ставились в нашем театре! Приезжие режиссеры начали постановку классики с подлинным размахом: «Маленькие трагедии», «Месяц в деревне», «Милый друг». Я прилагала неимоверную изобретательность, чтобы сесть за световой пульт управления хотя бы одной премьеры, отодвинув цепкую лапку Ивановой. И мне это удавалось! Я работала прямо по памяти, не открывая написанной партитуры, легко воспроизводила все полутона освещения, задуманные режиссером. И опять счастье! Счастье!

Вот это и не нравилось Париной.

– Ты – гений, – сказала она мне однажды. И это напоминало скорее угрозу, чем похвалу.

– Ты – гений, – сказали мне мастера по свету, приехавшие с труппой «Современника», а потом и «Ленкома».

– Ах, оставьте. Я просто выполняю свою работу… – искренне смущалась я.

– Мы много ездим, но такого уровня еще не встречали. У тебя большое будущее. Тебе надо в Москву. Поедешь? Летом погастролируешь, а потом устроишься куда-нибудь на постоянной основе. Вот тебе адрес и телефон. Приезжай, будем ждать, – это говорил Сергей, администратор театра «Современник» после одной из наших совместных работ.

Мне было очень приятно, что и говорить. Но когда я завела подобные разговоры с мамой, осторожно прощупывая зыбкую почву большого будущего, то услышала ее категорический отказ на просьбу – пожить немного с Машей вдвоем. Мне пришлось безропотно отступить. Я потеряла, возможно, единственный шанс в своей жизни… Шанс стать работником шоу-бизнеса, работником большой сцены, которая мне снилась даже по ночам.

Парина явилась, когда премьерный спектакль был практически готов. Поэтому ей доверили выносить только правый дальний фонарик, что откровенно разозлило ее. Злая с похмелья, Светка сверкала припухшими глазами в сторону операторской, где восседала за пультом простая и скромная труженица – я.

Это произошло на новогодней сказке. Мы начинали работу в девять утра, и Парина жестоко опаздывала. Увидев ее, я опешила от такой наглости. Она явилась на работу совершенно невменяемая, с мутным остановившимся взглядом, но, при этом, грубо оттолкнула меня в дверях подвальчика и уселась на стул.

– Ну что, пьянь? Пойдешь работать? Или снова сделать все за тебя?

– Отчего же, пойду! Ты меня не суди! Сама такая же!

Такая же, да не такая… Светка вышла на сцену и принялась расхаживать там, сшибая декорации, путая подсветки и группы подключений.

Иванова, заметив неладное, быстро спустила Парину обратно в подвал и решила дипломатично замять это дело. Правильно, ведь лучше покорная Парина рядом, чем дикая и смелая – я. Проспится и будет шестерить как ни в чем не бывало.

Я вся внутренне ликовала, но не выдала себя, а спокойно выполняла Светкину работу.

Когда Оленька дала отбой, благородная ярость немедленно отправила меня к Лисовскому, а перед этим я заглянула в цех: Светка уютно спала на диванчике, выдавая пьяный заливистый храп.

Лисовский совсем недавно стал заместителем директора театра. Его буквально раздувало от своей значимости. Плюс к этому, он получил просторный отдельный кабинет на втором этаже. Не взирая на чины и звания, я взяла «с места в карьер»:

– Валя, сколько еще времени я буду работать за двоих на один оклад? Ты только скажи, я все для тебя сделаю!

Дело в том, что это был далеко не первый выверт Париной. Но покуда мы дружили, я не смела сдавать ее с поличным.

– А в чем дело? – недовольно спросил он.

– Иди, посмотри на Парину, сам все поймешь.

– Где она? – почуял неладное Лисовский.

– В цехе. На постановке света она отсутствовала.

Мы спустились в подвал, Валентин резко открыл «потаенную» дверь и отчетливо увидел Светку во всей красе. Она уже успела проснуться, и была необыкновенно «хороша».

С этого момента, я перестала быть самым отрицательным персонажем в глазах Лисовского.

– Это и есть твой информатор, из-за которого летят камни в мой огород??? – с блаженством произнесла я.

– Иванова, почему в цехе пьяные? Ты знаешь приказ, по которому сотрудники твоего цеха не имеют права присутствовать в театре в подобном состоянии? А если ее убьет током? Тебя же засудят, дура!

– Откуда я могу знать, кто из них пьяный? Нюхать каждого? – Иванова теперь стала начальником цеха и тоже научилась показывать коготки.

Они еще долго препирались между собой, в результате чего Парину, пускающую незамысловатые слюнные пузырьки, конвоировали к выходу. В этот же день на доске объявлений появился ее первый официальный публичный позор – приказ о переводе обратно, в гардеробщицы, откуда она вполне могла наблюдать театральное действо, без права вмешиваться в него. Прощай, Светлана Парина!

Глава 36

Неумолимо приближался Новый год. Я давно с натяжкой верила в исполнение чудес, но праздник отмечала исправно, и всегда одинаково. Вдвоем с дочерью мы поедали салаты, смотрели телевизор. Если честно, я не знаю ничего более приятного, чем такое простое, незатейливое празднование. Обнявшись, мы могли долго беседовать о своих делах и делишках, весело смеяться, а иногда и плакать. Но главное, что мы были вместе, вдвоем. Я начинала пить задолго до наступления самого события, но всегда трезвела к тридцатому декабря, а тридцать первого не пила вовсе к великому счастью своей Маши. Не пила по двум причинам: не хотела и уже не могла.

В декабре Вениамин, измотанный моим вечным отсутствием, а так же полным отсутствием каких-либо отношений между нами, начал попивать. Когда я возвращалась с работы и осторожно открывала дверь, то все чаще видела его спящим прямо на полу. Дочь, ничуть не расстраиваясь, перешагивала через его бренное тело, занималась уроками или смотрела телевизор. Словно ежедневная игра в рулетку: открыть дверь и сразу взгляд вниз, на ковер, а потом – на диван…

Но «граф» все еще являлся главной статьей моего дохода. Так что же делать? Пойти на разрыв? Но как объяснить ему, что он должен уйти из квартиры, за которую он платит? Уйти вместе с моей собакой? Альфа здесь являлась полным нелегалом, потому что хозяин квартиры, старый дед, только что сделал здесь ремонт. Мы так боялись, что он придет однажды, окинет нас взглядом и тихо скажет:

– Выметайтесь отсюда! Живо!

И Альфа, словно поняв направление моих мыслей, незамедлительно ободрала входную дверь, обитую красивым плотным дерматином. Кошмар!!!

Незадолго до Нового года, желая приукрасить свою жизнь, я решилась на поступок, который нельзя назвать иначе, как воровство. В один из вечеров, уложив Веньку на диван и дождавшись возобновления его ровного сапа, я вынула из его карманов все наличные деньги. Объяснение тому было простое: я очень хотела купить шубу с длинным ворсом, дивную, черно-белую, с большим капюшоном, из тех, которые я все чаще видела на встречных женщинах.

Мы чувствовали близость расставания, а потому Вениамин не желал сделать это добровольно, а я жестоко на этом настаивала. Мне так сильно хотелось эту шубку, что я не собиралась поворачивать вспять.

Итак, Веня спал, а я заполучила всю его зарплату плюс премиальные за четвертый квартал. Глупость, конечно. Сама не знаю, как это вышло.

Однако, рано утром, раньше, чем проснулся мой гражданский муж, я выехала на центральный рынок города в поисках заветной шубки. Откуда мне было знать, что та вещь была пошита из натурального енота и стоила более пятнадцати тысяч рублей? У меня в кошельке лежала лишь десятая часть требуемой суммы. Эту байку можно было бы назвать так: «Как я с тысячей на енота ходила…» Пятнадцать тысяч!!! И я как зачарованная стою и смотрю на дивное меховое манто в одной из торговых палаток.

– Примерьте! И размерчик ваш!

– Обязательно примерю… В другой раз…

В моей голове не укладывалась подобная сумма. Кто эти женщины, спокойно стоящие в очереди за молоком с енотиками на плечах? Мое сознание не слушалось, ускользало. Какой необыкновенной надо быть, чтобы, однажды, тебе небрежно накинули на плечи такую вот шубку?..

Я вздохнула и свернула в ряды подешевле, туда, где проживал искусственный, тщательно прокрашенный ассортимент. Вот это и было моим местом. Искусственные шубки смотрелись ничуть не хуже натуральных, но ни одной, походящей на гордого енота, там не было. Мне пришлось купить то, что лишь отдаленно напоминало мою мечту. Белый полушубок с большим капюшоном, слегка подчерненный на кончиках длинного ворса. От этой черноты шуба всегда казалась слегка грязноватой, но я поняла это только спустя месяц.

Вещь, купленная в расстроенных торопях, совершенно не шла мне, утяжеляла, полнила мой светлый образ. Шуба не умела лежать по телу мягкими складками, нелепо топорщилась на плечах и по подолу. На ощупь она оказалась жесткой, неуютной. Она стала моим наказанием за все грехи… Но в общих чертах в сравнении со старенькой облезлой коричневой дубленкой, она, бесспорно, выигрывала, что стало основным мотивом ее покупки.

Я пришла в театр с большим мешком в руках и бросила его в угол.

– Петровна, что-то купила? – с издевкой спросили меня.

– Купила, но не себе. Дочке, – соврала я.

Весь день зловещий мешок пролежал на диванчике в подвале. Я не решалась ни открыть его, ни примерить шубу. Я знала, что я не понравлюсь в ней Етим, и, тем более, не понравлюсь себе. После работы я так и оставила шубейку на диване, поехала домой со смешанным чувством тревоги и страха за проделанный фортель. Зачем я купила ее??? Может, завтра вернуть обратно? Нет, лучше обменять…

Глава 37

Веня обнаружил пропажу, как только одел поутру штаны. Денег не было, а значит, все пути в соседнюю пивнушку были отрезаны. Я не возьмусь гадать, от чего он расстроился сильнее: от пропажи денег или от вынужденной трезвости?

Так или иначе, Вениамин умылся, побрился, отправил в школу мою дочь, а сам направился в милицейский участок, писать заявление о краже.

Мое вечернее возвращение домой стало триумфальным. Меня ждали дома почти с наручниками…

– Ваш муж утверждает, что вы обокрали его, – заявил с порога молоденький румяный участковый.

Маша прижалась ко мне, в страхе поглядывая на Веньку. Я обвела всех угрожающим взглядом и ответила:

– Кто? Он? – я ткнула пальцем в злого рыжика. – Да он не «просыхает» второй месяц! Живет за мой счет! А вчера, наконец-то, получил деньги и принес их мне. Принес и отдал, вот на этом самом месте, – я показала рукой себе под ноги. – Правда, доченька?

И моя Маша, от рождения не умеющая лгать, просто ответила:

– Да.

– А сегодня ему просто не на что пить, вот он и завелся… На тебе, опохмелись!

Я швырнула под ноги Веньки сторублевую бумажку и вышла с дочкой на кухню. Меня трясло так, как будто я держалась за оголенный провод, противно потели ладони и кружилась голова. Так ему и надо! За мою разбитую морду, за его пьянки и его глупость! Получай за все!

– Спасибо, доча, – я погладила Машу по голове. – Я сегодня шубу купила, белую.

– Красивую?

– Ну, в общем, да.

Инцидент был исчерпан. Милицейский участок отправился восвояси. Ни в чем не повинный Веня забрал заявление и ушел в вожделенную пивнушку.

А назавтра, когда обмен шубы не состоялся по причине «нечем ее заменить», я принесла волшебный мешочек домой, и моя покупка перестала мне казаться такой бессмысленной. Определенно, шуба мне шла, просто страх и тревога застилали вчера взгляд пеленой необъективности.

Вот эти мелкие штрихи моей жизни, подводные рифы, не заслуживающие никакого внимания, на самом деле меняли мою суть.

После описанного события Вениамин был таков и забрал, видимо в отместку, мою собаку. Перед уходом он попытался отобрать у меня и покупку, но после того, как увидел ее на мне, мгновенно передумал и не посмел прикоснуться к белой вещи черными от соляры и пыли руками. Замер с протянутой ладонью, медленно опустил ее и пошел собирать вещи. Пусть уходит. Завтра я подумаю о том, на что теперь мы будем жить…

Как выяснилось, Вениамина выгнали с работы, и я лишила его последних денег. Он исчерпал себя. Жестоко? Сама знаю. Но раскаяние придет намного позже.

Мы с дочкой снова оставались гордые, одни. И это было здорово! Очень кстати, именно в этот период в театр приехала мама. Она невозмутимо выматерилась по поводу моих неудач и понесенных потерь в лице Вениамина.

Мне всегда было очень стыдно за нее, в любой публичной ситуации, социальной среде, она умела позориться сама и великолепно позорила других. Она делала это мастерски!

При этом она жутко кичилась своим высшим образованием, хотя хранила нежным первоцветом сознание школьницы выпускного класса. И этот «первоцвет» частенько отметал то обстоятельство, что она является нам мамой и бабушкой. А ее кредо «всегда» – устойчиво срабатывало на любую гулянку и пирушку.

Я поспешно вывела мать на улицу, боясь, что в театре ее как-то увяжут со мной в одно целое.

– Ты зачем приехала?

– Как зачем? Скоро Новый год. Какие у вас планы?

Видимо, у нее что-то не заладилось с новогодней вечеринкой… Я насторожилась.

– Никаких. Дома, как всегда.

– Ну, я, может, приеду.

– Мама, я еще ничего не знаю. Поговорим попозже? Мне надо работать. Ты адрес оставь, я заеду как-нибудь.

– Вечно у тебя для меня нет времени! Вот, возьми, – она протянула мне заготовленный клочок бумажки, – Там легко найти, как выйдешь из автобуса и сразу… потом… налево… через два дома…

Я уже уходила прочь от этой бестолковой болтовни, действующей на любые нервы. Невозможно общаться с ней! Невозможно! Зануда!

Глава 38

Лисовский вызвал меня к себе, в свой отдельный, пропахший куревом, просторный кабинет и осторожно начал разговор:

– Петровна, ты где встречаешь Новый год?

Да что же это такое! Что за повышенный интерес к моей персоне?

– Дома, как всегда, – завела я привычную жалостливую пластинку.

– Слушай, пошли ко мне? Салатов нарежем, я тебе станцую?

– С чего это вдруг, Валя?

– Тянет, – просто ответил он.

Но на самом деле, Лариса, его новая пассия, променяла Лисовского на кого-то более молодого и энергичного. Случилось это как раз накануне праздника, вот он и пошел по проторенному пути, на котором встретил неприкаянную меня. Старый друг…

– Я должна подумать…

– А че тут думать??? Я знаешь, какой стол накрою? На две тысячи! Там будет все, что хочешь. Или ты разжилась деньгами? – алчно стрельнул взглядом он.

– Как я могу оставить дочь?

– У тебя есть мама, отвези ее туда. Один раз можно или нет?

Валя шел напрямик на примирение, но при этом оставался тем же, кем был. Жадным, грубым, самодовольным мужланом.

Я изменилась, вот в чем дело.

Не знаю, что на меня нашло, но через три дня я приняла его приглашение, вскользь подумав о будущем и сыграв в «меркантильную суку», которая всегда добивается своего. Надела маскарадный костюм, который был совершенно мне не в пору.

Поддержка Лисовского требовалась сейчас как воздух, Ети не дремали. Иванова развязала новую холодную войну за Розгина, который был совершенно мне не нужен. Алик Розгин вообще был отдельной историей.

Перед тем, как начать праздничные закупки для Валентина, я впервые посетила мамино жилище. Мне было необходимо уговорить ее побыть в новогоднюю ночь с Машей или у нас, или у нее. Я знала, что мама высоко ценит мою компанию, любит выпить и поговорить со мной. Внучка, как таковая, мало ее интересовала. Чем же умаслить маму? Наверное, бутылкой шампанского и жареной курицей.

Когда я вышла на нужной остановке, то поняла, что попала в мир, который мною еще не изведан. Прямо возле небольшой промежуточной железнодорожной станции, практически на привокзальной площади, стояли три косеньких двухэтажки, одна из которых, судя по маминому описанию, и была общежитием сотрудников железной дороги.

Желтый, убогонький одноподъездный домик вмещал в себя более тридцати семей. Каждый из живущих здесь был настолько унижен и озлоблен, что мне почудилось тихое рычание за облезлыми стенами. Я несмело поднялась на второй этаж и постучала в комнату под номером девятнадцать, в которой проживала теперь моя мама. Сразу после этого, из двух соседних дверей выглянули любопытные лица и дотошно-тщательно оглядели меня.

– Это к Галке! Дочь, наверное? – сказал некто кому-то вглубь комнатушки. Такое беспардонное поведение даже для меня, повидавшей многое, показалось возмутительным.

В это самое время, в двери комнаты номер девятнадцать робко повернулся ключ, и я сразу увидела маму на пороге. Картина за ее спиной больно резанула глаз. Ветхий, «махровый» потолок нависал угрожающим пузырем, бледно-синие, похожие на плесень, обои насквозь перепачканы жирными пятнами. Все мамины коробочки и чемоданчики робко ютятся в углу, под пыльной тряпкой, а мебель расставлена таким образом, чтобы вся середина огромной комнаты оставалась абсолютно пустой. Оба немытых окна традиционно, по -маминому, слегка приоткрыты, и ползущий с улицы холод добавил общей картине интонацию особого садизма.

– Господи… – только и смогла произнести я.

– Вот как живет твоя мать благодаря тебе! Зато работаю, слава Богу, есть чем заплатить за апартаменты, – подбоченясь, «поперла» из нее энергия Ян.

– Как ты тут живешь? Где моешься? Куда ходишь в туалет?

– Все есть в конце коридора, даже горячая вода. А если занято, то хожу в баночку, вон стоит. Ты в туалет хочешь?

– Нет! – в ужасе ответила я.

Можно быть готовой только к тому, к чему ты готова. Мои планы сразу изменились: моей дочери нечего здесь делать!

– Мама, приезжай к нам на Новый год! Я сбегаю к Лисовскому и сразу вернусь, ладно? Он пригласил, неудобно отказываться. Я столик накрою. Мам?

– Какой разговор? Конечно, приеду! Здесь делать нечего, сама видишь.

– Да, уж…

В это время, в коридоре так оглушительно хлопнула дверь, что закачалось зеркало на стене. Затем мимо нашей двери кто-то громко протопал, не оставляя сомнений, что это делается специально. Еще через минуту снова два выстрела дверями, но уже в районе душа и туалета. И, наконец, контрольный выстрел раздался, когда некто вошел обратно к себе. Я вопросительно посмотрела на маму.

– Танька, соседка. Даже не знаю, как ее назвать. Она здесь всех выжила.

– Она здорова ли? – спросила я с опасением.

– Не волнуйся, здоровее нас с тобой, вместе взятых. Такая тварь, что слов нет!

– А в чем тут подвох? Почему она так делает?

– Выживает. Ей не нужны соседи. У нее большая семья, она уже три комнаты на этаже оккупировала. Всем надо помыться, в туалет сходить без очереди. Представляешь, она даже своего мужа выгнала на кухню! Он теперь спит на полу, вот здесь, за моей стеной. Пьет страшно! Там целыми днями и ночами одни алкаши собираются, – она посмотрела на стену, потом на меня.

– Мама, какой ужас! Но ты-то ей чем помешала?

– Мы с ней общались поначалу. Ты же знаешь меня – вся душа нараспашку. Потом поругались из-за ерунды, так она мне в борщ самого настоящего дерьма наложила! Я тогда еще на общей кухне готовила… Теперь плиточку в комнате поставила. Вон стоит…

По моей коже протопали мурашки, глаза наполнились слезами. Ведь как бы там ни было, она моя родная мать. И я, конечно, любила ее.

– Я убью ее!

Я сорвалась с места, выскочила в коридор и буквально налетела на Таньку, полноватую женщину лет пятидесяти с таким омерзительным выражением лица, что меня передернуло. Она встала прямо передо мной, пристально посмотрела в глаза, зло улыбнулась и сказала:

– Брысь отсюда! Шалава!

Я опешила. Я впервые не знала, что ответить на такое возмутительное, наглое, уверенное хамство. А Танька, невозмутимо, пошлепала дальше по коридору, напевая несложный мотив, качая бедрами, топая изо всех сил пластмассовыми жесткими каблуками. Дверь – выстрел, дверь – выстрел. Господи, да что же это такое?

Она сказала – шалава?.. Моя родная мама рассказала соседушке все наши семейные тайны? Какая же это гадость – откровения с первым встречным. Эх, мама. Теперь я ничем не смогу тебе помочь… У меня нет алиби.

Встреча с Танькой – самое сильное отрицательное впечатление первой половины моей сознательной жизни.

Глава 39

Валентин имел слабое место. Его похотливое отношение ко вкусной еде наложило отпечаток на весь его образ. Валя был толст, жаден, изощренно-дотошен ко всему, лежащему перед ним на тарелке. Мы начали закуп продуктов для праздничного ужина из двух персон двадцать восьмого декабря. Я бегала по рынку, сжимая в руках список «самого необходимого», морозила руки и скользила подошвами осенних сапог, рискуя сломать себе шею. За все время, проведенное в России, я еще не доросла до покупки серьезной зимней обуви. Пришла вторая зима, а я все еще была наполовину раздета.

Все, укупленное мной, подлежало тщательной разделке и фасовке, начиная с тридцатого и заканчивая тридцать первым числом. Я больше никогда в жизни не участвовала в подобном безнадежном мероприятии! Мама и дочь уже, возможно, начали праздновать под нарядной елкой, а я все еще резала, украшала, жарила, вытирала, мыла и проклинала.

Оказалось, что Лисовский не смотрит новогодние телепередачи. Он запретил подходить к телевизору, а включил магнитофон, и что -то отдаленно напоминающее «Рио-Риту» совершенно выбило меня из колеи.

Театр абсурда… И у меня в нем всегда – главная роль. Где я? Господи, пусть мы все будем счастливы!

Наш стол изобиловал. Три вида горячего: курица, свинина, горбуша. Шесть или семь салатов, в том числе из креветок и крабов. Всевозможные нарезки, солености и копчености. А в холодильнике – уйма пирожных и горделивый белый торт.

Мне стало грустно. Я подумала про маму и дочь, сидящих сейчас перед одинокой запеченной курицей, с горсткой соленой капусты в миске… Я помню, что заплакала, потом заперлась в туалете – меня душили рыдания. Я боялась, что Лисовский увидит это, неправильно меня поймет и взорвется с полуоборота, как он делал это всегда. Немного успокоившись, я вернулась к столу и выпила первую рюмку водочки.