Текст книги "Дело святое"

Автор книги: Юрий Красавин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

– Оцени мое могущество, Прометей! Все мне подвластно: и воды, и снеги.

Потом он наведался к ветлам на другой стороне улицы – там выступала из снега обгоревшая печина: Ольга сказала, что дом тут сгорел три года назад. Осмотрев пепелище, Флавий Михайлович остался доволен: можно добыть несколько десятков кирпичей, годных в дело, им задуманное. Еще один дом был разобран на дрова года два назад – тоже осталась печина – если произвести раскопки, и тут можно поживиться.

Ухая в снег, он спустился по огороду в низину. Тут бурлил ручей. Видимо, всю зиму он незримо тек подо льдом, но вот теперь взломал панцирь, и голос его обрел торжествующие ноты. Флавий Михайлович проследил его путь вверх и вниз по течению насколько хватало глаз и вспомнил сказанное вчера Ольгой: в ручей этот вот-вот пойдут нереститься щуки из большой реки; в прежние времена мужики деревенские били этих щук острогами, а теперь вот некому браконьерничать.

Но рыбное браконьерство не занимало Соломатина: тут, у ручья, был глинистый обрыв, про который опять-таки говорила Ольга; глина в нем, уже прогретая солнцем, для задуманного дела была ценнее, чем рыба.

Флавий Михайлович сходил за железной лопатой, выкопал нору в обрыве – в глубине глина была качеством лучше – ее-то и накопал, и наносил к дому старым дырявым ведерком.

Вот после всех этих хлопот он залез на крышу, сбросил снег и стал разбирать кирпичную трубу, спуская кирпичи вниз по скату крыши. Это была труба над нежилой половиной избы, ставшей на время баней и прачечной. Он решил разломать эту печь до основания и поставить на ее месте новую. Да и не кое-какую, а настоящую, как говорится, по последнему слову науки и техники: чертежи такой печи на нескольких листах он привез с собой – не поленился сам начертить их заранее.

Никогда не приходилось ему класть печи, и даже не видел, как это делается. Его и воодушевляла новизна предприятия, потому он взялся за работу решительно и со вдохновением.

С крыши видна была безлюдная деревня, неровная тропка, уходящая к селу с церковью, ручей с красноватыми кустами, околица с протаявшими пригорками, поля еще заснеженные.

«Смотри-ка, грачи прилетели!» – вскинулся Флавий Михайлович: по снегу совсем недалеко расхаживал угольно-черный грач, и еще несколько их сидело на тополях возле старых гнезд, а кричали с исключительным нахальством и радостью.

Ту же радость и, пожалуй, то же нахальство чувствовал в груди своей и Соломатин; было в этом чувстве что-то знакомое, приплывшее к нему издалека, словно мотив забытой песни.

Покончив с трубой над крышей, перебрался он на чердак, там стал разбирать. Тут пришла тетка Валя, окликнула из сеней:

– Эй, Ольга, это ты там? Или домовой?

Соломатин спустился к ней в сени по лестнице, старуха узнала его:

– А-а, опять друг у Оленьки. Ну, не пройдет ей это даром.

– А что может случиться, Валентина, как вас по батюшке?

– По батюшке я Павловна.

– Так от чего вы хотите уберечь Ольгу, Валентина Павловна?

– А говорят: от собак – блохи, от мужиков – дети.

– Ну так хорошо! – сказал он бодро. – Дети – цветы жизни.

– Плохо ли! – вздохнула она. – Только вот ваше мущинское дело – погостил да и уехал. Знамо дело – не рожать. А баба потом мучайся с ребенком.

– Одно теряешь, другое обретаешь, Валентина свет Павловна, – возразил Соломатин. – Так уж устроена жизнь: за все платить надо. И ночи бессонные, и страдания, и нищета прижимают, но и голосок сыновний слышишь, и глазки его сияют тебе навстречу. У всякой женщины должны быть дети, иначе, как ей и на свете жить!

– Так-то оно так, – сказала старуха. – А случись наоборот: погостила баба у мужика – он бы и родил. И валандайся мужик с ребенком. Что ты на это скажешь, герой?

– А то скажу: случись такой порядок вещей, я исполнил бы свой долг.

– Ну-ну, – проворчала она. – На словах-то мы все горазды.

– Слова словами, а тут дело святое, – строго сказал Соломатин.

– Вот я молочка принесла, – сказала тетка Валя уже миролюбиво. – Попоить надо, теленка-то. Ишь, какой! Тоже цветок жизни.

Видно было, что она еле-еле приплелась, и поить теленка сил у нее не было, только распоряжалась:

– Молочко-то погрей, не до горячего, а чтоб только тепленько.

Флавий Михайлович мыл руки над тазом, поглядывал на теленка; мыл тщательно, словно хирург перед операцией.

– В миску налей, – подсказывала тетка Валя, – или в чугунок да сунь в печь, в жараток. Небось, там угольки.

Молоко подогрели, тетка Валя опустила в него палец, как термометр:

– Годится. Ты руку сунь в молоко и с пальцем ему давай, с пальцем, пусть сосет.

Теленок крепко прихватывал соломатинский палец, того и гляди откусит.

– Да не бойся ты его! – ободряла она то ли теленка, то ли Соломатина. – Чай, не волк, не заест тебя. Соломатин улыбался.

Тетка Валя, видя, что дело это им уже освоено, уплелась к себе домой.

19

Теперь, заходя в жилую половину избы, Флавий Михайлович неизменно встречал дружелюбный взгляд теленка. А тот уже взбрыкивал, подкидывая тощий зад и поскользаясь на мокрой соломке. Ручеек от загородки выписывал загогулину к самому порогу.

Соломатин, проходя мимо, укорял:

– Нехорошо себя ведешь, Фёдор, нехорошо. Не по-мужски, несолидно. Ты извини, я откровенно говорю, с дружеской прямотой. Я ж тебе посудинку подставил, учись быть культурным.

Имя Федор почему-то соответствовало юной скотинке, неведомо почему.

Ольга вернулась с работы вечером и застала великий разор в доме. Пахло печной сажей, кирпичной пылью, глиной, через сени натоптана была грязная дорожка на улицу, у крыльца стояла широкая желтая лужа. Но теленок был напоен, соломка у него постлана свежая, печь истоплена, что-то даже сварено – все путем.

– Ты что тут творишь? – озаботилась хозяйка. – Что ты нагородил?

Все обошла, все оглядела и вынесла решение:

– Правильно, чего тут: ломать – не строить. Ладно, потом печника приглашу, он поправит дело.

Не верилось ей, что ему, «специалисту по пустотам», удастся справиться с таким делом.

А на другой день Соломатин сложил из обмытых кирпичей печку до самого потолка – сложил без глины, как бы понарошку, сверяясь по чертежам, но не на том месте, где ей полагалось быть, – у противоположной стены. Сложенная печка озадачила вернувшуюся с работы хозяйку, потом вызвала ее неудержимый смех.

– Ты что натворил? Разве ей там место?

– Я все делаю по науке, – невозмутимо сказал ей Флавий Михайлович. – Сначала проект, потом макет, а уж потом само сооружение.

– А я подумала.

– Ты не усвоила главного, – сказал он ей, – род Флавиев – славный род! Мы все делаем основательно, не с бухты-барахты и не кое-как. У тебя будет возможность убедиться в этом, когда родишь.

– Не говори так: сглазишь. То же и с печкой: не хвались, идучи на рать, а хвались идучи с рати.

За два последующих дня он сложил печь уже как полагается. Все было в ней – и конфорочки, и вьюшка в трубе, и духовка, и заслонка для этой духовки.

Потом принялся Соломатин за настоящую русскую печь – это уже в жилой половине избы. И ее сложил – хоть хлебы в ней пеки, хоть щи вари, хоть валенки суши; и можно полежать на ней, погреться.

20

Ольга не могла нарадоваться.

– Погубишь ты меня, – сказала она.

– Это как?

– А вот полюблю так, что и жить без тебя не смогу. Что тогда? В петлю?

– Да уж, другого выхода не будет, – деловито отозвался он.

– Я уже полюбила тебя!..

– Это неудивительно, – так же ровно отозвался Флавий Михайлович. – Я и красив, и умен, и добр, всегда трудолюбив и весел, в меру нахален – все лучшие мужские качества имеются в наличии.

Это он пытался свести все в шутку, но Ольга не расположена была шутить.

– Уезжай, а то у меня плохие мысли зашевелились.

– Обо мне? Гони их прочь!

– Нет, о себе. Знаешь, я нынче поймала себя на том, что не надо мне никакого ребенка, лишь бы ты был рядом. И чтоб удержать тебя, я уже на все готова. Так подумала: зачем ему беременная любовница! Какой прок? Надо избавиться от этого.

Он внимательно посмотрел на нее.

– Вот до чего додумалась. – сказала она сокрушенно. – Так что уезжай. Одно дело, когда женщина хочет ребенка, и совсем другое – когда ей, видите ли, только мужика надо.

– Грубовато ты о себе, – заметил Флавий Михайлович.

– А чего там! Какая есть.

– «Мужика надо» – это, Оля, жажда любви, – сказал он. – Она свойственна каждому человеку. Любовь дело святое. Не казни себя. А мне, действительно, пора.

И подумали оба вот что: прощание их надо сократить во времени, чтоб вся эта история не слишком тяготила потом.

Он уехал. Не обещая впредь ничего.

21

В конце августа Соломатин получил деньги за свою работу – внедрили очередное его изобретение. Деньги были немалые. Не мешкая, он продал свой старенький «Москвич» и купил последнюю модель «Жигулей». А купив, тотчас засобирался в путь.

Выехал из дома раным-рано, и за все время пути его не смогла обогнать ни одна автомашина. В Твери он хотел остановиться и позавтракать в каком-нибудь кафе, но передумал и отправился дальше. К полудню приехал в районный городок, а еще через десять-пятнадцать минут – в село, где Ольгина контора.

Он подъехал к этой конторе, зашел с деловым видом, – ему сказали: «Оля не работает: она в декрете». Он кивнул в ответ на это и вышел. Никто не задержал на нем любопытного взгляда, никто не заинтересовался, кто именно приехал и для чего спрашивает Ольгу. Мало ли кому нужен колхозный бухгалтер!

Выехав на околицу, он остановился в недоумении, не узнавая места: дороги на Ольгино не обнаружил. То есть видел перед собою поле, засеянное овсом, и лес за ним. Дороги через поле не было. А он помнил, что именно за этим лесом будет деревенька, которой он не знал даже названия, и мысленно называл так: Ольгино. Впрочем, через поле сначала по меже, потом наискось вела тропинка, она едва-едва протоптана была, то есть по ней за день проходили два-три человека, не более.

Поразмышляв, Флавий Михайлович поехал по околице и спустился в низинку, в которой можно было угадать извилистое русло ручья, обозначенное зарослями кустов. Ручей, сделав несколько петель, скрывался за косогором. Тут Флавий Михайлович свернул с дороги и поехал пологим склоном. Справа было поле овса, а слева пойма ручья, кочковатая, заросшая кустами конского щавеля. А само русло заросло ивняком и брединой. Несколько раз Соломатин останавливался, проходил немного вперед, разведывал себе дорогу. Позади оставались две глубокие полосы от колес в высокой траве. От ручья наносило густым медовым ароматом – это от таволги, уже доцветающей. Ручей шумел то сильнее, напористее, а то нежнее, мелодичнее; в одном месте он шумел и вовсе грозно – как водопад.

Флавий Михайлович ехал медленно, как бы шагом, опасаясь, что угодит в яму, не заметив ее в высокой траве. Застрянешь – кто поможет? Полное безлюдье вокруг. И верно, раза два машина нырнула мотором вниз, но ничего, выбралась.

Крыши Ольгиной деревеньки он увидел под горою. Отсюда открывался славный вид, который тронул его душу: дома выглядывали из зелени, на высоких тополях чернели грачиные гнезда. У него почему-то забилось сердце. Поймав себя на этом, Соломатин отметил: «Ишь, отзывается».

Не торопясь, Флавий Михайлович подъехал поближе и вышел из машины. Его поразила тишина – только грачиный грай раздавался над деревней. День был тихий, ветерок не качал веток, а лишь шевелил листву да колыхал травы. Петух пропел.

«Это Прометей», – отметил Соломатин, усмехнувшись.

Под старым бревенчатым мостом ручей разливался широко по песочку, по россыпи разноцветных камушков. Флавий Михайлович разулся, закатал штанины, обувку свою оставил у машины и перебрел мелководье, дивясь каменной мозаике.

«Будет сынишка – прибежит сюда камушками играть», – отметил Флавий Михайлович, словно приходя в себя, и опять усмехнулся.

От ближнего дома донеслись голоса, он увидел мужчину и женщину, и так определил, что это дачники; Ольга говорила, что городские живут в деревне все лето – три семьи. Одна – москвичи, еще из Воскресенска, и третья, вроде бы, из Твери.

Соломатину не хотелось попадать кому-либо на глаза, кроме Ольги, и он пошел не прямо в деревню, а вдоль русла ручья, и тут заросшего таволгой.

Он вышел к старому пруду, почти сплошь покрытому стрелолистом и зелеными клубочками тины, – о нем зимой говорила Ольга, что в нем тьма-тьмущая карасей. Это было истинно лягушиное царство; одна из лягушек спокойно смотрела на подошедшего к берегу Соломатина из воды, и вид у нее был умудренный.

На берегу пруда за кривой ствол ветлы был привязан на длинной веревке черный теленок с белым пятном, съехавшим со лба на глаз и ниже.

– Фёдор! – сказал ему Флавий Михайлович. – Здорово, приятель! Как ты вырос-то! Ну, я не ожидал.

Фёдор смотрел на него, недоумевая, и вдруг кинулся в сторону, пока не натянулась веревка.

– Ты что, не узнал меня? – укорил его Флавий Михайлович. – Нехорошо, брат, не по-дружески. Я ли тебя не поил, я ли тебе баночку не подставлял. Коротка же у тебя память! Неблагодарность – худший из пороков, запомни это.

Он подошел-таки к теленку, погладил – шерсть у него была на удивление шелковиста и тепла. Теленок боднул его – Соломатин покачнулся.

– Не фамильярничай, – сказал Флавий Михайлович. – Как-никак я кандидат наук, а ты кто такой?

Вдруг совсем рядом с пруда поднялась серая цапля и полетела низко, задевая за кусты опущенными длинными ногами.

Боковым зрением Флавий Михайлович заметил движение, обернувшись, увидел женщину, спускавшуюся к пруду с тазом белья: Ольга шла, тяжеловато переваливаясь с ноги на ногу. Живот ее был так велик.

«Да что ж она, четверых решила родить!» – весело подумал Соломатин.

Она не видела его, и он окликать ее не стал, а сел на бережку, в ожидании, когда она посмотрит в его сторону. Вот спустилась к мосточкам, которых он сначала не заметил, поставила таз с бельем, выпрямилась, потуже подвязала платок, осторожно спустилась на одно колено, взяла из таза жгут белья, стала полоскать. Волны полукружьями расходились по пруду, колыхая водоросли и осоку. С противоположной стороны пруда обеспокоенно проквакали лягушки.

Это что же, его, Соломатина, сын будет жить здесь, в заброшенной деревушке? И детство его пройдет среди этой тишины, под грачиный грай?

Какой-то потаенный смысл будоражил ум Соломатина. Какая-то мысль вот-вот должна была родиться.

Эпилог

Конец этой истории таков.

Нынешней зимой я отправился с моим другом Флавием Михайловичем Соломатиным (имя и фамилию мне пришлось немного изменить) в дальнее путешествие. Возвращались мы уже втроем: я сидел за рулем, сзади – мой друг с младенцем, которого он то держал на руках, то устраивал на мягком сидении, как заботливая и любящая мать.

По пути туда и обратно он рассказал мне, как познакомился с Ольгой, как полюбил ее – мужской разговор! – как ремонтировал деревенскую избу и подружился с теленком по имени Фёдор и с петухом по имени Прометей, как сложил настоящую русскую печь, в которой можно не только хлебы испечь, но и помыться!

Все это с подробностями – такой уж у нас был разговор – и только о смерти Ольги он сказал кратко, что для нее «несчастливо сложились обстоятельства». Мне пришлось задать ему несколько вопросов, и он, сделав над собой усилие, пояснил, что когда у нее начались родовые схватки, она отправилась в ближнее село, а была холодная октябрьская ночь с ветром и дождем. В селе уже все спали, едва удалось достучаться до кого-то; в роддом ее повез на колесном тракторе некто Окаяннов, и был он крепко выпивши, потому дорогу потерял и ехал в полной темноте напрямик, по кочкам да канавам, а в роддоме не справились с осложнениями.

– Да некого тут винить! – сказал Соломатин с ожесточением. – Я во всем виноват! А больше никто. Оля, помню, сказала однажды: «Погубишь ты меня». Вот и погубил. Зачем оставил одну в эту пору! Мать ее в больнице лежала, у сестры двое маленьких детей. Некого винить, кроме меня!

Я стал его утешать, говоря, что-де если бы знать, где упасть, соломки постелил бы. Но Флавий Михайлович не слушал.

– Оля вызвала меня телеграммой, – сказал он, хмурясь. – Я застал ее живой.

Еще удалось мне узнать, что был у них разговор в присутствии акушерки и двух медсестер, но подробностей этого он не пожелал со мной обсуждать. Наверно, расскажет потом.

Все это случилось четыре месяца назад; в течении этого времени новорожденный находился в роддоме; там его выкармливали молодые мамаши. А теперь вот отец вез маленького сына к себе домой.

– Едем сдаваться, – сказал Флавий Михайлович, скупо улыбнувшись.

Я подрулил к его дому, к его подъезду.

Вышли Соломатины, жена и дочь – уже взрослая девушка. Флавий Михайлович вылез из машины, бережно держа на руках младенца.

Признаюсь, мне любопытно все это было, и я не исключал неприятного развития событий. Но все произошло интеллигентно и благородно. Ничто не омрачило встречи; Галина Петровна приняла от мужа ребенка, тотчас умилилась:

– Да какой хорошенький! И, гляди-ка, вылитый отец.

Дочь ее ревниво отобрала у матери ребенка, тоже заглянула в личико:

– Здравствуй, братик!

И засмеялась.

– Как вам это нравится? – спросила меня Галина Петровна, женщина строгая, солидная.

Я ответил дипломатично:

– Очень хороший мальчик – спокойный, разумный, улыбчивый. Верите ли, за всю дорогу ни разу не заплакал! И главное, очень похож на Флавия Михайловича.

– Ну-ну, – сказала Галина Петровна. – Приглашаю вас на наше семейное торжество. Пойдемте.

Со стороны все выглядело обычно: отец привез домой маленького сына. Как говорится, дело святое.

Опубликовано 01.07.2004