Текст книги "Зиккурат"

Автор книги: Юрий Максимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Над нишами размещались рисунки в обрамлении клинописных надписей. На некоторых я приметил изображения рядом с большеглазыми сангнхитами маленьких гномоподобных бородачей, а также людей с острыми ушами и тонкими чертами лица.

Но вот коридор с нишами кончился, и мы остановились перед дверным проемом, заложенным каменной плитой. Конвоиры разошлись по обеим сторонам, а Самгар-нево, церемонно подтолкнув меня в спину, вместе со мной прошел сквозь плиту.

Огромный полутемный зал был забит сотнями сангнхитов, но я мгновенно узнал его. Устройство именно этой пирамиды мы рассматривали вчера в кают-компании. Стало горько от того, что память отозвалась так поздно. Канула последняя возможность спастись. Получив через компьютеры рации план помещений, можно было придумать вариант побега… А теперь не оставалось даже столь ничтожного шанса. Разговор с темничим оказался бесполезной болтовней. Внутренний голос ему сказал… Ясно, чей это голос. Тези Ябубу прав: анаким играют здесь всем и вся, и мне не выбраться из сотканной ими паутины. Яма, вырытая врагом… Что же теперь делать? Что?

Как и темница, зал не имел окон: огромная каменная коробка. Почему-то здесь это особенно угнетало. Вспомнилась «коробка с муравьями». Не было прямого источника света, не было и самого света в привычном понимании. Зал наполняло тускло светящееся марево, словно воздух пропитан миллионами фосфоресцирующих пылинок. Этого рассеянного зеленоватого свечения было вполне достаточно, чтобы различать фигуры молчаливо стоящих слева и справа сангнхитов, сквозь ряды которых мы проходили вперед.

Все это были мужчины, стоящие босыми на холодном голом полу и завернутые в странные шерстяные полотнища с нашитыми разноцветными флажками. Шеи стягивали шнуры с кольцами, а на руках болтались металлические обручи. На нас почти никто не обращал внимания, все взоры притягивало что-то в противоположном конце зала.

Меня трясло от страха, ноги подкашивались, и однажды я едва не споткнулся. Когда мы добрели до первого ряда, меня молча принял толстошеий Иддин-даган. Самгар-нево низко поклонился нам обоим и отошел назад, затерявшись в толпе. Все также не в состоянии пошевелить руками, я развернулся лицом к помосту.

Под прямым углом друг к другу на нем стояли две стелы, покрытые резными символами. Я различил звезду в круге, скипетр, увенчанный двумя львиными головами, полумесяц, львиноголовую птицу и солнечный диск. У подножия стел лежали две небольшие пирамиды из золотых шаров, испускавших тонкие струйки дыма. Между пирамидами стояло семь каменных чаш, до краев наполненных мутной жидкостью.

А между стелами виднелся короткий столбик. Верх его был гладкий, будто срезанный. Перед ним стояла большая треугольная плита. На ней лежал полуголый сангнхитский подросток с блестящим телом, натертым чем-то маслянистым. Рядом с плитой высилась фигура, сокрытая расшитым черными узорами пурпурным саваном. По бокам стояли еще двое, в алых балахонах.

Из стен лились звуки в каком-то диковинном ритме. Незримые арфа и бубен источали гипнотическую мелодию. Звучала тягучая песня, густые ноты, выводимые низкими голосами невидимых певчих, эхом отражались от стен. Если бы не условия, в которых она исполнялась, песня могла бы показаться красивой.

Пурпурная фигура повернулась в зал. Кудур-мабук! Главный Контактер медленно провел взглядом, всматриваясь в ряды окутанных полутьмою сангнхитов. На секунду испепеляющий взгляд остановился на мне, и в этот миг через глаза его бездна заглянула в меня.

Песня окончилась. Последняя нота растворилась в пропитанном пряным дымом воздухе и установилась напряженная тишина. Кажется, воздух над столбиком начал мерцать. Струи дыма, поднимавшиеся из золотых шаров, увеличились, превращаясь в сизые столбы. Плавно струясь вверх, они растекались по сумрачному потолку, опускаясь на наши головы бледным туманом. Глубокий двойной голос Кудур-мабука заговорил на сангнхиле. Иддин-даган негромко стал переводить мне, сохраняя надменные интонации Главного Контактера:

– Они пришли. Великие анаким. Почти все…

Рябь пробежала по мутной поверхности в каменных чашах. Когда сизый смог затянул все пространство, дымовые столбы нарушились, непонятным образом распадаясь от середины на клубы, кольца и завитки, в которых с каждым мигом все отчетливее проступали странные образы и очертания, ежесекундно сменяя друг друга.

– …Вот, они здесь, я вижу: Ан и Эа, и Энлиль, и Мардук, и Нергал, и Ашшур, и Нингирсу…

Стены, стелы, фигуры сангнхитов – все начало еле заметно подрагивать как испорченная голографическая картинка. Видимое становилось призрачным, до странности нереальным.

– …Иштаран и Забаба, Гатумдуг и Дамкина, Дингирмах и Ашшурит, Пабильсаг и Нинзадим, Набу и Шара, Ишкур и Нисаба, Нинкаррак и Эрешкигаль…

Лишь рисуемые дымом мимолетные силуэты и низкий, утробный голос Главного Контактера наперекор всему остальному казались все более настоящими, приходящими из иного, действительно подлинного мира.

– …Бау, Гештинанна, Эннуги, Думузи, Ниназу, Гирра, Нару, Энки, Нингирма, Даган и великие Удуг!

Я узнал имена. И понял, кто такие анаким. И то, что сейчас произойдет. И не хотел этого видеть. Сердце защемило. Спина взмокла.

– За помощь в принятии землян, – монотонно продолжал шептать Иддин-даган, – анаким просили отдать Энмеркара, сына Набу-наида.

Сгусток слабого света, стянувшийся над столбиком, начал пульсировать. Стены, пол и интерьер перестали казаться исчезающими, но продолжали чуть заметно подрагивать. Мелькающие в дыму тени утратили какую-то неуловимую толику достоверности. Неподвижными и реальными оставались молчаливые фигуры сангнхитов. Царило чувство, будто все мы замерли между двумя мирами…

– Ныне случилось небывалое. Четыре с половиной тысячи лет назад, – переводил Иддин-даган, – войска Ся прогнали нас. Наш дом был потерян. Оставшиеся сангнхиты покорены. Спасшимся пришлось долго скитаться. Тяжко работать. Многие погибли. Пока мы не приспособились. Ся – древний враг. Сегодня вы увидите небывалое. К нам прибыл соглядатай. Потомок империи Ся. Впервые за много тысячелетий. Мы рады отдать его. Анаким рады принять его. Первым будет соглядатай Ся. Энмеркар пойдет за ним.

Толпа единогласно проревела:

– ХЕ-АМ!!![5]5
  Да будет так, да сбудется (шумер.).


[Закрыть]

Крики сотрясли стены. Плита опустилась вниз. Поднимается уже пустой. Двое выводят Суня. Бледный и потерянный. Его медленно подводят к плите. Он не сопротивляется. Кладут на стол. Разводят ему руки. Поклонившись, балахоны уходят. Кудур-мубук поднимает нож. О нет!

Господи, помилуй! Господи, спаси нас! Господи!

И тут разом отступили куда-то, померкнув, дрожащие стены и судорожно изгибающиеся пряди дыма. Мир раскрылся. Словно пелена спала с глаз. Дух замер. Стало тепло.

Душа затрепетала и распустилась как цветок.

Изнутри воскипает восторг…

Лучезарная сладость…

Благоухающий свет…

Веяние тихого ветра…

Сияющий мир, сотканный из любви…

Я открыл глаза.

В этом подлинном мире святой красоты

всю свою жизнь я вижу как след ступней на песчаном берегу…

И рядом – цепочка следов Другого…

Лицо откликается улыбкой…

Господи!

Окрыленная лаской душа устремляется ввысь…

Выше…

Там, где отступают любые образы

и облетают шелухою бессильные слова, мысли и чувства…

меня встречает Отец!

Жертвенный нож выпал из ослабевшей руки жреца. Море голов охватило замешательство.

– Анаким… Они уходят… Землянин… Он прогнал их!

– Не я… – произнес Софронов. – Это Тот-О-Ком-Не-Говорят.

Редеющие лохмотья сизого дыма расползались по полу. В зале стало светлее. Контактные стелы с грохотом треснули. Дрожь прокатилась по телам. Толпа отхлынула. Кто-то крикнул. Кто-то вскинул руки, будто защищаясь от яркого света. Кто-то жадно подался вперед.

Нарам-суэн вспомнил и узнал – кто во время штурма заставил его отойти от стены за мгновение до взрыва. Самгар-нево вспомнил и узнал – кто исцелил Мелуххе после месяца тяжкой болезни, когда даже исправщики признали себя бессильными. Иддин-даган вспомнил и узнал – кто избавил его от справедливого царского гнева, сохранив семью от позора и нищеты…

Но большинство панически ринулось к выходу, увлекая за собой единицы замешкавших…

«Здравствуй, папа!

Жаль, что мы не увидимся до отлета! Нарам-суэн передал твои слова о том, что я остаюсь Избранным, и, если не улечу с землянами, мне придется пойти во время следующей Гарзы. Я понимаю. Я сделаю все, как ты велишь, отец.

Спасибо Нарам-суэну, он согласился взять для тебя письмо! Сейчас ждет снаружи. Я буду писать быстро, только самое главное, как ты меня учил. За эти два дня так много произошло! Самое главное – они спасли Магану! Все оказалось очень просто. Земляне вчера провели между собой какое-то важное для них омовение. Это делал их глава, Васи-ан. Я подсмотрел чуть-чуть. После омовения Васи-ан взял воду и сегодня с утра побрызгал на спящего Магану. А тот взял и сразу проснулся! Бесконтактным! Есть только очень, говорит, хочу. Вот как здорово! Надеюсь, Васиан даст царю этой воды побольше. Прости меня, папа. Я не верил тебе, а все случилось точно так, как ты говорил!

У меня хорошая комната. Просторная и светлая. Земляне все убрали, и я не знаю, кто здесь жил: погибший пришелец или чернокожий. Во второй комнате будет жить Магану. Он тоже полетит с нами! Я не уверен, что точно понял, но, кажется, царь хочет отдать меня вместо погибшего землянина, а Магану – вместо чернокожего. Я очень рад. А то даже поговорить здесь не с кем. Наших почти не вижу, а язык пришельцев не понимаю. Васи-ан много занимается со мной, изучая наш язык. Он садится рядом, а в руках держит темный квадрат и спрашивает меня, как называется то или другое. Я отвечаю, а темный квадрат подмигивает мне красным глазом. Васи-ан быстро учится и уже кое-что может мне говорить, но не понимает вопросов.

Ну вот, земляне возвращаются к Нарам-суэну. Папа, я всегда буду стараться беречь свое сердце, как ты учил. Что-то большое и неведомое ждет впереди. Хорошо, что меня провожают добрые люди. Не беспокойся, они все ко мне тепло относятся. Даже потомок Ся. Он часто улыбается.

Мы с тобою еще встретимся когда-нибудь. Я чувствую это. И тогда я обязательно все расскажу. До свидания!

Твой сын Энмеркар».

Дочитав, Главный Контактер смял исписанную бумажку, крепко сжимая кулак. Черные глаза сузились, устремляя взгляд вдаль – мимо шелестящих внизу крон, за городскую стену с бледными заплатами, через выжженное поле, изъеденное рытвинами и грудами рваного металла, – дальше, к синему бруску земного звездолета, полностью закрытого со вчерашнего дня для внешнего зрения. Медленно текло и переливалось низкое небо. Жесткий северный ветер бил по лицу. «Скоро зима», – машинально отметил Главный Контактер, а вслух приказал:

– Продолжай.

Стоящий на почтительном расстоянии Нарам-суэн продолжил отчет:

– Тези Ябубу не хотел брать сына Иддин-дагана. Потом согласился. Вассиан просил разрешения посетить другие города. Я передал царский отказ. Потом он снова спрашивал о черном землянине. Я напомнил, что тот сам захотел остаться.

Офицер замолчал.

– А что он говорил тебе лично?

– То же, что и царю.

Главный Контактер дернул острым подбородком, оглядываясь на собеседника. Независимо расправленные плечи, чуть склоненная голова, маска почтительности на лице и цепкий, с вызовом, взгляд исподлобья. «Лжет», – понял Кудур-мабук. Несколько мгновений они молча смотрели друг другу в глаза. Память о страшных потерях, понесенных при подготовке этой встречи… Напрасные жертвы…

Главный Контактер отвернулся первым, словно городская стена вдруг стала очень привлекательна.

– Можешь идти! – приказал он.

Взгляд затянуло сизой дымкой, сквозь которую Кудур-мабук разглядел внешним зрением, как Нарам-суэн кланяется ему в спину, затем отходит, становится на летатель и взмывает вверх… Дымка рассеялась, открывая прежний вид, – вниз с шестого яруса Дома Молчания. Волнующиеся верхушки деревьев. Стена с двумя заплатами… По лбу скатилась капелька пота, новый порыв ветра сорвал ее…

Сквозь хмурую небесную пелену по-прежнему жег и ласкал взгляд Забытого. Главный Контактер, как и прежде, не мог понять, какая часть его рвется навстречу этому взгляду, а какая желает спрятаться от него. Он стоял неподвижно. Один, на краю. Вертикальная складка на лбу проступила резче…

Бреши в стенах залатать легко… Трещины в стелах нетрудно замазать… А вот бреши, пробитые теперь в душе каждого сангнхита? Пробитые знанием, памятью, опытом того мига, когда все неожиданно стали свободны, делая выбор… Удастся ли когда-нибудь залатать их? В ближайшие годы будет тяжело. Но если приложить усилия, к третьему поколению эти бреши затянутся и исчезнут. Наверное…

Главный Контактер сделал шаг к самому краю, откуда раскрывались кроны сада пятого яруса. Под ногой что-то хрустнуло. Плита здесь была усеяна крошками, сбоку нацарапаны неразборчивые детские каракули… Высокая, тощая фигура протянула руку. Кулак разжался.

Белая полоска смятой бумаги, плавно вращаясь, устремилась вниз. Словно отпущенное перо, она успела совершить несколько оборотов, прежде чем скрылась среди сплетения плотных влажных листьев и гибких ветвей…

Что осталось сказать? Секрет был узнан, но не оказался востребован никем, кроме самих выживших землян. Сангнхитские кошмары для большинства обитателей Агана показались уютнее в сравнении со страхом пробуждения в неведомый подлинный мир. Спустя два дня мы покинули планету, забирая с собой Магану и Энмеркара, оставляя позади затерянную в пустыне космоса резервацию добровольно забывших о Боге людей.

Там, на Земле, дома, тоже не избежать встречи с анаким и их злобой. Но есть и возможность остаться свободным. И даже если кто-то выберет иное, хорошо все-таки, если он о ней знает.

ВСТРЕЧА
ВТОРАЯ ЧАСТЬ
ТОТ, КТО ВЕРИТ

Первые дни заточения тюрьма казалась необъятной. Но по мере знакомства с ней пространство сужалось в уме, обретая четкие очертания. Узкий серый коридор, куда выходила дверь его камеры, в оба конца расходился другими рукавами-коридорами. В них были дома тюремщиков, по три с каждой стороны. Затем «рукава» вливались в еще один коридор, где были двери в нужник, потом в комнату-с-дождем и еще в длинный зал с диковинными растениями. Тут Магану нравилось больше всего. Единственное место, которое напоминало о доме, душистых деревьях и травах в садах. Единственное место, где здешний мертвый запах почти не ощущался.

На второй день его пытали. Заставили влезть на высокую постель. Как только он влез, сверху захлопнулась крышка. Постель превратилась в ящик. А потом все загудело, затряслось, и дышать стало тяжело. Магану стучал по стенкам, плакал, умолял выпустить, но тщетно. Мучение продолжалось много ушев. Когда же наконец утихло, и крышка открылась, он свалился на пол и задрожал.

Энмеркар говорил, что с ним делали то же самое.

Потом их познакомили с тюремщиками. Все они были ужасно уродливы и вид имели самый злобный.

Длинный белый тюремщик с огненной шерстью источал ядовитый, удушающий запах. Магану называл его про себя Бледной Вонючкой. Был еще один белый, но пониже, жирнее, и шерсть у него росла не только вверху головы, но почти по всему лицу, как у дваров. Прозвище для него подвернулось быстро – Волосатое Пузо. Глаза и уши у тюремщиков были безобразно маленькие – глазенки и ушки. Но у третьего, желтолицего, глаза оказались вдобавок вытянутыми! А при встрече он всегда кривил губы в ухмылке… Желтая Рожа!

А четвертого, самого главного тюремщика, Магану почему-то отчаянно боялся. Красный, высокий, с длинной черной гривой и уверенными движениями воина… Он пока еще не сделал Магану ничего плохого, но было ясно: если захочет сделать – мало не покажется. Даже в мыслях мальчик опасался дать ему кличку и постарался честно запомнить настоящее имя – Тесипу. И впредь избегал попадаться красному на глаза.

Из тюремщиков только Волосатое Пузо мог худо-бедно изъясняться на нормальном языке. Желтая Рожа говорил при встрече лишь одно слово: «Засуй!». Полоумный. Остальные хрюкали на своем варварском наречии.

Кроме этих «землян», как их называл Энмеркар, в тюрьме был еще кто-то. Магану заметил однажды на другом конце коридора промелькнувший силуэт тонкого существа с руками и ногами, как палки.

Но выходить наружу удавалось нечасто, только когда Волосатое Пузо позволял. Остальное время приходилось сидеть взаперти. Этот же тюремщик приносил еду, довольно мерзкого вида, как и все здесь. Почти всегда она была мокрая, намоченная или политая какой-то гадостью. Никогда не бывало лепешек или броженого молока, да хотя бы горстки фиников.

С Энмеркаром они виделись редко, а поговорить удавалось еще реже. Почти всегда рядом стоял Волосатое Пузо, а при тюремщике какой разговор? Как ни странно, Энмеркару здесь нравилось. Поначалу Магану был уверен, что друг говорит это, чтобы задобрить Волосатое Пузо, иногда и сам поддакивал – кто знает, каким издевательствам их могли бы подвергнуть без таких речей? Но однажды им случилось остаться наедине, и Магану опять услышал от Энмеркара, как тут интересно и здорово.

– Ты шутишь? – изумился Магану.

– Нет. – Друг выглядел столь же удивленным. – Ты разве ничего не помнишь?

А что помнить?

Был Зов. И страх. Обреченность. Отчаянная попытка оттянуть неизбежное. Сколько он выдержал без сна? Три, четыре дня? А затем вязкая дрема взяла свое и Магану погрузился в тесное, сумрачное место с гнилым воздухом и серыми, злыми пятнами. Пятна мучили нестерпимо. От него чего-то требовали, он уже не помнил, что именно… Казалось, это не кончится никогда. А потом – вспышка. Он открыл глаза в саду под старым деревом. Стояло утро. Рядом сидел Энмеркар, держал его за руку и улыбался, а справа нависал Волосатое Пузо с бутылкой в руках.

Сначала-то он, дурак, радовался. Пока бежал домой между огромных семиярусных башен, даже не обращал внимания на косые взгляды прохожих. Но дома, от отца и матери… Они смотрели на него, как на чужого! Ничего не отвечали. Потом пришел командир Нарам-суэн. Только тогда отец протянул статуэтку Гун и сказал наставление. Всего три слова:

– Храни нашу веру.

Командир увел мальчика из родительского дома. Вдвоем они вышли на улицу. Летатель Нарам-суэна поднял их в воздух, открывая привычную панораму города. Только в этот раз что-то было не так. В городской стене зияли две безобразные дыры. На желтых плитах перед ними темнели пятна. Внешнее поле было изуродовано черными рытвинами, всюду валялись рваные металлические листы. А вдалеке синела вытянутая коробка.

– Что это? – Магану стало не по себе. – Что случилось?

– Машины пришельцев напали на нас, – ответил командир. – Не сами они. Машины, как у дваров. Бросали огонь. Был бой.

– Бой? Мы победили?

– Мы проиграли.

– Почему?

– Они несут с собой то, что сломает нашу жизнь. То, после чего мы уже не будем такими, как теперь. Мы попросили их улететь обратно. И никогда не возвращаться. Скоро они покинут нас.

Стены города остались позади. Внизу потянулось обожженное поле. Огромная темно-синяя коробка впереди росла все больше.

– Зачем мы туда летим?

– Ты отправишься вместе сними.

– Как? Почему? Я не хочу!

– Ты не можешь больше находиться здесь после того, что они сделали с тобой.

– Что? Что они сделали?

Нарам-суэн не ответил. Больше он вообще не сказал мальчику ни слова.

Перепрыгнув через труп, выбегаю в коридор. По правую руку – золотые шары-светильники на узорчатых обоях, по левую – коричневые двери с номерками. Топот снизу, от лестницы. Ну конечно, выстрелы услышали… Поднимаю руку с зажатой «береттой», тычу промасленным стволом перед собой. Сейчас, да. Секунда.

Из-за угла выныривает «хран» со стволом на изготовку, оборачивается, тянет руку – нет, опоздал ты, парень. Дважды жму на спусковой крючок. Рукоятка дважды отдается в стиснутой ладони.

Мотнув головой, легавый валится навзничь. По голубой рубашке на груди расплываются два пятна. Топот с лестницы сильнее. Крики снизу.

Ввалились сразу трое в голубых рубашках. Загрохотали выстрелы – палят на бегу. Справа от меня плафон разлетелся вдребезги. Двигаю стволом, жму на спуск. Дуфф! – седой споткнулся, поймав пулю брюхом. Дуфф-дуфф! – голова брюнета взрывается красным облаком, тело, крутанувшись, валится на бок. Третий, скуластый, уже близко… Дуфф! Мимо! Отскочил, собака… вскинул руку, шмальнул… Удар! Левое плечо обожгло, делаю шаг назад. Дергаю стволом, направляя в корпус… Дуфф! Вот и все, отпрыгался, скуластый. Сползает по стене, замазывая кровью изумрудные обои.

Ну надо же, зацепил! Осматриваю плечо. По рукаву стекает кровь, капая на гостиничный ковер. Щиплет, зараза. Придется таблетку глотать. Но сначала обойму заменю. Левая рука слабеет, еле хватило сил подцепить непослушными пальцами рычажок, и готово: пустая обойма послушно ухнула под ноги. Теперь той же левой надо нащупать в кармане новую, вытащить брусок и вставить, прихлопнув ладонью. Порядок! Эге, что это у нас тут? Старичок легавый шевелится, одной пятерней брюхо пробитое держит, второй по ковру шарит, ствол оброненный ищет. Шагаю к нему, прищурившись. Ноздри щекочет резкий запах пороха. Ну и кровищи же от этих ребят натекло… Как бы не поскользнуться!

Седой «хран» почти достал до рукоятки, но – не повезло. Я поднял раньше, сунул себе в карман. Не помешает, а то уже последняя обойма осталась. А в здании еще с десяток легавых будет. Старик, корчась у моих ног, трясет искаженным от боли лицом…

Сзади скрипнула дверь. Оборачиваюсь, поднимая пистолет. Тетка из номера выбежала. Несется, как полоумная, к двери, голые плечи блестят, выступая из вечернего платья. Да, в таком не шибко побегаешь. Дуфф! Красиво упала. Прям как в балете. Дура. Сидела бы себе в номере, жива б осталась. Гляди-ка, встает на четвереньки! Во сила! Дуфф! Так-то лучше. А ты что тут хрипишь, легавый? Ладно, старик, не мучайся. Дуфф!

Теперь таблетку надо. Весь рукав уже мокрый, пальцы на левой руке немеют. Где тут у нас пузырек? Нашел! Левую руку поднять не могу, приходится помогать правой, которая ствол держит. Глотаю, горькая пилюля еле пролезает в пересохшее горло. Эй, да что это? Опять ползет! Ну, тетка. Придется подойти. Пыхтит, хнычет, локотками в кровянке елозит… Кстати, молоденькая. Оставил бы тебя, шатеночка, да ведь не туда ты ползешь. Оставлял уже, знаю. За легавыми. В номере надо было сидеть, милая. Давай-ка свой затылочек… Дуфф!

Сзади, от лестницы, топот. Оборачиваюсь. Новый охранник. Успеваю увидеть вспышку из его ствола. Мир взрывается белым. Медленно, словно в рапиде, падает мое тело с дыркой во лбу. Удачный выстрел, каналья!

Стоп-кадр.

«Вы убиты».

Выползает меню: «подсчет тел», «новая миссия», «примерочная», «выход». Жму на «выход».

Надоело.

Картинка тускнеет, обращаясь в густую тьму, какая бывает, когда ночью плотно зажмуришься. Жжение в плече «отключается», вот уже совсем его нет. Теперь можно схватить нечувствующими руками щитки с обеих сторон от скул и стянуть виртошлем. Щурюсь на яркий свет, отраженный от бежевых стен каморки. Костюм дезактивирован, можно снимать. Черная пористая хламида в червях-проводках с шумом оседает у моих ног. Аккуратно складываю, застегиваю, вешаю на стену. Протираю изнутри шлем, прежде чем поставить на полочку. Пусть все равно кроме меня сюда больше никто не ходит после Агана, но порядок есть порядок.

Теперь можно влезть в свой комбинезон. Неторопливо застегнуться. Вид голых стен виртокамеры дает сильный контраст с богатством виртуальных интерьеров и пейзажей. Надо бы картинки, что ли, повесить какие-нибудь, а то совсем тоскливо. Раньше, при Мусе, о таком и думать было глупо. А теперь… посмотрим.

Открываю люк и вздрагиваю от неожиданности. Прямо у выхода стоит бритый лупоглазый пацаненок, из этих мелких, что мы забрали с Агана. Никак не научусь отличать их друг от друга. Один дикий, а второй вроде вменяемый, с ним все Вася возится… Даже имена не могу запомнить.

– Ну привет.

Молчит. И смотрит. Да не на меня, а мне за спину, в виртокамеру.

– Что, нравится? Хочешь попробовать, а? – смеюсь и показываю на костюм.

Мальчишка убегает. Да, дикарь. Не стоило бы Тези Ябубу разрешать ему бегать где вздумается. Сангнхит, он и есть сангнхит, хоть и мелкий. Им доверять нельзя. Впрочем, я никогда особенно хорошо с детьми не ладил. Даже с нашими, земными.

Верное решение пришло стремительно. А все благодаря оплошности Волосатого Пуза – тот забыл закрыть дверь, когда принес утреннюю еду.

Прежде чем уйти, тюремщик, как и прежде, пытался заговорить с ним, но Магану отмалчивался, сидя на полу, и даже не глядел на толстого уродца. Тот, кажется, звал его днем пообедать вместе с тюремщиками. Ага, нашел дурака.

Наконец толстяк ушел, Магану принялся за еду – на этот раз были противные зеленые стручки с бурой мокротой. Отведав, мальчик брезгливо отставил миску и с ненавистью посмотрел на закрытую дверь.

Тут он и заметил, что дверь в этот раз осталась открыта! Магану выглянул наружу. Коридор был пуст. Он осторожно выбрался, посмотрел в ту и другую сторону. Никого. Наверное, впервые с отлета мальчик улыбнулся, а глаза сверкнули хитринкой.

Магану юркнул обратно в комнату-«нору», схватил с пола одеяло, взвалил на плечи и, выйдя из камеры, потащил по коридору. Быстрее, пока не заметили!

В саду никого не было. Как и неделю назад, когда Волосатое Пузо показывал им это место. Мальчик сбросил одеяло на пол, а сам пролез через кусты, торчащие из темно-коричневых горшков. Внутри, в зарослях, действительно нашлось укромное местечко для «гнездышка». Всего делов-то вышло – протащить сюда одеяло и постелить с того краю, где горшки сходятся полукругом. Лучше и не придумаешь!

Магану был очень доволен собой. А потом вспомнил про миску с едой, оставленную в норе. Поразмыслив, решил вернуться за ней, хотя это и казалось опасным.

Когда он проходил по коридору, неожиданно приоткрылась часть стены в том месте, которое толстый тюремщик им раньше не показывал. Любопытство заставило остановиться.

Дверь отъехала в сторону и Магану увидел маленькую комнатку, и Бледного Вонючку, стоящего в проходе. За его спиной на стене висел диковинный черный костюм в рост человека. Долговязый тюремщик покачал головой и, вытянув губы, что-то угрожающе пророкотал.

Магану драпанул прямо в сад и забился в заросли. Оставалось только пожалеть еще раз о забытом в норе завтраке. Конечно, можно снова попытаться сходить за ним, но теперь это казалось втройне опасным. Наверняка Бледная Вонючка рассказал про него. И теперь тюремщики поджидают его снаружи, только высунешься – сразу схватят!

Поначалу мальчик решил не рисковать, однако несколько ушев спустя потягивание в желудке заставило колебаться, ну а когда живот тоскливо заурчал, пришлось все-таки выбраться из зарослей. Вкус недоеденных зеленых стручков казался теперь не просто приятным – манящим.

Однако – вот досада! – стоило выйти в проход между стенкой и кустами, как в сад из коридора вошел Волосатое Пузо. Он тут же заметил Магану, позвал по имени и двинулся к нему.

Мальчик побежал прочь, по проходу, и, обежав угол, остановился с той стороны, чтобы не видеть тюремщика. Тот, конечно же, зашаркал следом, не переставая бормотать свои глупости.

Но Магану не слушал и не отвечал, а просто переходил из конца в конец и обходил кусты, стараясь, чтобы заросли загораживали его. Так они играли в догонялки не меньше двух ушев, все это время Волосатое Пузо выкликал мальчика по имени и просил поговорить. Наконец, он устал и сдался.

– Хорошо. Я ухожу, – сообщил он с той стороны.

И ушел. На самом деле. Еще пару ушев Магану был настороже, вслушиваясь в тишину и ожидая подвоха. Тюремщик запросто мог вернуться со своими друзьями. Тогда пришлось бы туго. От четверых побегать будет непросто. Однако тюремщики не пришли.

Волосатое Пузо поступил хитрее.

Некто спросил авву Антония: что мне нужно соблюдать, чтобы угодить Богу? Старец сказал в ответ: соблюдай, что заповедаю тебе. Куда бы ты ни ходил, всегда имей Бога пред очами своими; что бы ты ни делал, имей на это основание в Божественном Писании, и в каком бы месте ни находился, не скоро отходи оттуда. Соблюдай сии три заповеди и спасешься.

Ну и что все это значит? Иметь Бога перед своими очами? Поди разбери. Вася-то, пожалуй, и сам не ответит. Откуда ему знать. Ну да, крестились мы тогда, по факту. Судорожно, ни о чем не размышляя, как тонущий в море хватается за первое попавшее бревно. Да, тогда это было нужно. Признаю. Помогло.

А теперь что? Оказались на этом бревне посреди бескрайнего моря. Что делать дальше – не знаем. Куда плыть, грести – тоже не знаем. Трепыхается каждый, как ему вздумается. Вася всех парит самообразованием. Читай, мол, читай. Ну и читаем помаленьку. Да толку мало. По крайней мере для меня. Начал Ветхий Завет – увяз в этих древнееврейских именах и списках. Местами интересно, а в толк не возьму – какое отношение это все имеет ко мне? Решил с другого конца подойти – откопал в литбазе катехизис, чтобы сразу разобраться что к чему. Вроде кое-что прояснилось, но, Боже, как все сухо, дебри силлогизмов, удушье схоластики. По полочкам разложено, как в препараторской. Подробно и бездушно.

Подозреваю, что эти общие схемы и формулировки имеют к настоящему христианству такое же отношение, как карта морского побережья – к самому морю. Немудрено остаться равнодушным, глядя на карту. На карте море – просто пятно, закрашенное синим. Зрелище, скажем прямо, мало впечатляющее. А вот если созерцать море, стоя на берегу… А если еще искупаться… Эх!

Но совсем погрузиться в духовную жизнь, как она описана, – это мне пока рановато. Однако ощутить, что такая жизнь действительно есть, все-таки удалось. Благодаря «Патерику». Эта книга стала для меня окном в тот особый мир, где слова и схемы христианства обретают плоть и кровь, становятся жизнью…

С потолка, из динамиков загудели органные переливы. Токката. Творение покойного Мусы по-прежнему приглашает на обед. Надо, как обычно, выждать. Пять минут. Ровно. Тези Ябубу и Сунь смирились с тем, что Вася взял на себя роль жреца и теперь перед каждым завтраком, обедом и ужином торжественно бубнит «Отче наш» на славянском. А меня бесит от этой показухи. Раз уж на то пошло, почему я не могу сам прочитать «Vaterunser» про себя и на родном языке?

Больше пяти минут лучше не задерживаться. Иначе роботы притащат пищевой контейнер ко мне в каюту, а это уже последнее дело. Параноидальный сепаратизм. Муса с этого начал – и вот, теперь везем его домой в холодильной камере. Точнее, его тело. А сам Муса сейчас где-нибудь в потустороннем мире, жарится небось на сковородке, атеист несчастный. Кажется, так мне теперь полагается думать, да? Ох уж этот фанатизм…