355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Юрий Шутов » Собчачья прохиндиада » Текст книги (страница 4)
Собчачья прохиндиада
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 18:06

Текст книги "Собчачья прохиндиада"


Автор книги: Юрий Шутов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Глава 4

…И даже один порок у сидящего на троне всегда гораздо опасней всех пороков простых людей вместе взятых…

Собчак, как уже говорилось, сильно разобиделся на депутатов, не захотевших заплатить даже 60 тысяч рублей из городской казны за его безопасность, давших тем самым понять, что жизнь «патрона» они ценят гораздо дешевле. А после того, как однажды, прямо в своем подъезде, Собчак наткнулся на поджидавшего его для «откровенной» беседы с обрезком водопроводной трубы в руке какого-то, вероятно, наиболее дальновидного избирателя, «патрон» решил вооружаться сам.

Мне стоило труда убедить Собчака не носить с собой пистолет, доказывая, что применение оружия, да еще неумелое, все равно исключено по соображениям нежелательности случайного убийства очередного соискателя личной встречи. Однако жена «патрона» продолжала сильно и перманентно драматизировать обстановку, вдруг ни с того ни с сего уверовав, что и на нее все хотят напасть. Поэтому мне пришлось для временного успокоения обоих подарить им по газовому баллончику и предложить иногда использовать как личную охрану специально подобранных офицеров-десантников – мастеров своего дела из военного Института физкультуры. При этом я ломал голову, раздумывая, как же со стороны будет выглядеть в кругу внушительных телохранителей еще пока любимый всеми Собчак. Ибо мне казалось, что защищать его от избирателей еще рановато, хотя встречаться с ними, как я видел, он уже давно не желал.

Давление жены становилось все более истеричным, поэтому в один из вечеров «патрон» сам решил посмотреть на этих «профи» из институтского центра рукопашного боя, а заодно попариться в тамошней бане.

Сообщив руководителю центра время нашего приезда, я порекомендовал ему заодно подготовить небольшую программу, на жаргоне десантников – «показуху».

К слову сказать, Собчак последнее время повадился париться в разных, так сейчас называемых «эксклюзивных» банях, после того как его крепко напугал профессор Кулик, к которому мы с Павловым4 обратились, чтобы он, специалист в области болезней сердца, осмотрел «патрона».

Чуть отвлекаясь, замечу: этот эскулап сам появился в Мариинском дворце и решительно остановил шагавшего по коридору Собчака – тогда это было еще возможно, ибо все демонстрировали пламенный «демократизм», полагая, что только в подобной доступности он весь и должен заключаться.

Профессор-кардиолог на ходу, бегло представившись, пытался поведать «патрону» о своем знакомом, каком-то южнокорейце, "приятеле президента Ро Дэ У", по имени доктор Юнг, который «дает» 300 миллионов долларов на строительство "центра передовых медицинских технологий" при клинике самого Кулика на Северном проспекте, в районе Поклонной горы, где профессор уже подобрал площадку, понравившуюся его юго-восточному компаньону. Такая новомодная, как правило, не соответствующая основной профессии, но по-кавалерийски лихая бесшабашность громадья частных инициатив уже перестала кого-либо удивлять, поэтому Собчак до двери своего кабинета делал вид, что внимательно слушает настырного лекаря, а затем, нырнув в тамбур, мгновенно забыл об авторе проекта, спихнув его на произвол помощников. К чести изобретательного Кулика, такое «гостеприимство» Собчака его вовсе не обескуражило. Полагаю, это была домашняя заготовка, ибо он мне тут же заявил, что внешний вид «патрона» заставляет желать лучшего, и, по его мнению, как специалиста, требуется срочное, тщательное обследование собчачьего сердца, какое возможно лишь в руководимой им клинике. Сделав такое заявление и понагнав еще какой-то кардиологической жути, доктор, уверенный в продолжении встреч с Собчаком, с достоинством удалился, сунув мне на прощание в руки свою красивую визитную карточку.

В тот же вечер, мысленно аплодируя сообразительности профессора, я с улыбкой доложил о его «открытии» Собчаку. «Патрон» неожиданно переполошился не на шутку и сразу дал указание срочно договориться обследоваться у Кулика в любое удобное для врача время. На другой день, осматривая «патрона», Кулик не только втолковал ему идеи и пожелания доктора Юнга, но и насмерть перепугал высокопоставленного пациента вкрадчивым, а, учитывая сверхмнительность Собчака, потому очень доходчивым разъяснением результатов обследования, предопределившим необходимость их следующих постоянных встреч и даже возможность операции на сердце в дальнейшем. Несмотря на уверения в несложности, этакой «косметичности» хирургического вмешательства, Кулик, видя жажду «патрона» как можно дольше хорошо пожить именно теперь, рекомендовал сделать эту операцию за границей, где она, по его словам, будет стоить пустяки – около 30 тысяч долларов, и более недели в постели Собчака не задержит. Стало заметно: «патрон» растерялся не только от приговора врача, но и от суммы за спасение, которую тогда достать ему еще было трудновато, поэтому откровенные намеки хитрющего эскулапа о способности доктора Юнга все устроить бесплатно принял благосклонно, так как считал, что не возвращаются лишь самим истраченные деньги да сбежавшие от надоевших мужей жены. А всей своей собственностью Собчак очень дорожил.

После встречи с Куликом «патрон» байку доктора Юнга стал озвучивать со всех трибун, выдавая ее за свой личный вклад в заботу о здоровье населения. Этим завлекая все доверчивые развесистые уши возможностью уже в самое ближайшее время воспользоваться услугами новейшего, но, правда, еще не построенного центра "передовых медицинских технологий" – гордости своей "потемкинской деревни". Впоследствии, так как за границу его всегда тянуло неудержимо, словно заполярного гуся к осеннему перелету, он под эту сурдинку умудрился пару раз смотаться до Сеула и даже вернуться обратно, оправдывая в глазах общественного мнения свой очередной коммерческий тур необходимостью ускорения окончания строительства того, что строить еще не начинали.

Часто, особенно теперь, приходится слышать довольно злобные высказывания о том, что вся деятельность Собчака быстро привела наш город и его население к трагедии. Этот вывод неверен, ибо Собчак, насколько мне стало ясно после многомесячных наблюдений, кроме личной цели разбогатеть, а также реабилитировать свое достоинство от долговременного пресмыкательства и унижений прошлого побирушного бытия, да еще попросту желания отъесться и откормить своих близких родственников за счет завоеванного им в трудной предвыборной борьбе дармового кошта, никогда никаких других задач перед собой не ставил. Ибо, несмотря на публичные заявления, прекрасно сознавал свое неумение, беспомощность, а потому полную неспособность их решать. Отсюда обнищание населения и разруха в городе – это результаты не его деятельности, а, скорее, наоборот – бездеятельности. Своих же личных целей Собчак всегда решительно добивался, и поэтому, смею уверить, он сегодня не очень понимает, чего от него все хотят и ждут. Относительно обширности и разнообразия своекорыстных интересов и совершенных им воровских дел он уже стал догадываться: в любой другой стране за подобные «свершения» можно просто угодить на виселицу, что, на фоне содеянного, даже могли расценить как большую удачу и необычное везение повешенного. Но в нашей же стране, как он считал, ему ничего пока не угрожало.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В зале центра рукопашного боя полукругом вытянулся строй в разбойно-пятнистой униформе. Из полутемного коридорчика «патрон» своей излюбленной походкой развязной пожилой цапли влетел в ярко освещенное помещение и споткнулся, словно срезанный пулей, о дружный крик: "Здравия желаем!", после которого каждый стоящий в строю выхватил из-за спины пустую водочную бутылку и шандарахнул ею себя по башке. Помню, бутылки разлетелись вдребезги, усеяв весь пол битьем, а головы – нет. Собчак аж присел и замер, дико озираясь посреди зала, словно волк, случайно забравшийся вместо овчарни на колокольню сельской церкви в момент, когда грянул звон главного колокольного калибра, зовущий ко всенощной службе. Сперва он не знал, что и говорить, а затем попытался взять себя в руки и своим обычным суконно-пламенным языком решил поведать собравшимся, например, о "путях развития демократии в СССР в сравнении с другими развивающимися странами", но тут же сбился, ощутив нелепость темы и места, однако, быстро очухавшись, простецки попросил впредь беречь стеклотару, нехватку которой город уже ощущал. Офицеры, не обращая внимания на «патрона», принялись по команде крошить друг друга ногами и кулаками, вертясь вокруг него и демонстрируя такой неподдельный драчливый энтузиазм, что мне за Собчака стало неспокойно. Ему с лихвой хватило бы одного случайного удара любого из них, поэтому я решительно выхватил высокого гостя из этой, уже чуть окровавленной, круговерти. Наш уход никто из дерущихся, похоже, не заметил, что свидетельствовало о серьезности намерений участников схватки в этом междусобойчике.

Мы вышли во двор института и направились в противоположный угол обширной территории, к бане. Собчак продолжал сокрушаться по разбитым бутылкам, сожалея о крепости голов.

Ставшие в последнее время довольно частыми походы с «патроном» в баню я ценил и старался не пропускать. Собчак не пил, чтобы бывать пьяным, поэтому баня стала единственным местом его психического раскрепощения. Под ударами веников, в клубах пара, сильно ароматизированного припасенными мною разными травяными настоями, повседневная несменяемая маска «патрона» растворялась, словно болотная ряска, обнажая порой трясину собчачьего сердца. Отсюда ценность любого банного разговора в силу его почти искренности была несоизмеримо выше всей вместе взятой изрекаемой им постоянно и повсеместно лжи. Темы после распарки обсуждались всякие: от достоинств отдельных частей тела приглянувшейся ему официантки до эпохи явления "феномена Собчака" современникам и причин почему-то не очень сильно ощущаемой бурной радости человечества по поводу такого всевышнего благоволения. Откровенные и частые подозрения «патрона», что он принадлежит всему человечеству и что его возможная смерть от сердечного недуга, предсказанная хитрым Куликом, может стать катастрофой для населения планеты, Собчака сильно угнетали, а меня забавляли. Но тем не менее я решил для успокоения размагнитить «патрона» от куликовских чар при помощи заехавшего в Ленинград и подвернувшегося под руку известного оракула, "мага астрологии" Паши Глобы, которого как-то за ужином мне пришлось долго уговаривать заявить в очередных своих телепредсказаниях о будущих "долгих летах" «патрона», для убедительности сославшись, скажем, на "зашедшие друг за друга" близкрутящиеся планеты или еще какие-либо неприятности в созвездии, к примеру, Рака. На следующий день после вечернего телепрорицания Глобы радости Собчака не было предела. О моем же участии он не догадывался, поэтому, воодушевившись, вместо активизации в работе стал сильнее и чаще париться, уже невзирая на учащающийся при этом пульс.

Время, проводимое в банях, зачастую мною использовалось для доведения кругозора «патрона» до необходимого его должности радиуса. В этой связи приходилось, с учетом известного статистического материала, порой делать социально-экономические срезы исторически сложившегося городского потенциала. Надо отметить: Собчак первое время город не то чтобы не знал, он просто был в этом смысле абсолютно стерилен и воспринимал Ленинград только по адресам вузов, где подхалтуривал, да по маршрутам известного ему транспорта, и то в радиусе одной, максимум двух трамвайных остановок. Такая «осведомленность» "патрона" о субъекте своего управления меня сильно обескураживала. Почти ежедневно приходилось пожинать плоды этого незнания и общей его подавляющей некомпетентности. Дело в том, что есть такие показатели жизнедеятельности городского организма, которые у главы города должны быть постоянно просто на слуху. Например, если известно, что ежедневное хлебопотребление горожан составляет в среднем, скажем, 1000 тонн, то доклад о наличии в городе на складах в запасе 3000 тонн муки должен вызвать мгновенную тревогу, а не радость ее значительным в понимании простого обывателя количеством. Также сообщение о возрастании потребления того же хлеба, скажем, в два раза должно свидетельствовать об опасном нарушении продовольственного баланса и всех вытекающих производственных зависимостей с известными специалисту в обозримой перспективе последствиями. Все это было для «патрона» "темным лесом", где он порой даже ленился плутать. Отсюда непомерность его самодовольных телевосторгов по поводу, например, поставки в город к какому-нибудь празднику 100 тонн апельсинов. Об этом он с посрамляющей критиков гордостью заявлял как о блистательном личном вкладе в продовольственное обеспечение горожан, явно не отдавая себе отчет, что всего 100 тонн будут, скорее, свидетельствовать не о наличии в городе апельсинов, а просто о невозможности их купить. Ведь даже без учета населяющих область и приезжих один килограмм их будет приходиться на более чем 50 жителей, то есть человеку с грехом пополам может достаться по трети одной дольки. Поэтому подобное заявление вполне могло вызвать интервенцию магазинов и умерщвление людей при давке в очередях, а посему вместо восторгов и самовосхваления от таких публичных выступлений нужно бывало воздерживаться. Вот так примерно или похоже был инициирован в середине 90-го года известный ленинградцам табачный бунт, когда, благодаря постоянным неосмысленным публичным сообщениям о по чьей-либо вине не поставляемого в город табака до курильщиков наконец дошло, что в конечном счете команда, возглавляемая Собчаком, может их полностью оставить без курева. После чего все рванули по магазинам и в драку расхватали все попавшее под руку, превратив временный перебой с наличием табака в устойчивое его отсутствие, чем предопределили резкий скачок цен в следующий период, на котором кто-то заработал десятки миллионов долларов. Причем именно долларов, ибо массовое недовольство горожан, вылившееся в беспорядки даже на Невском, а также в ряде других мест вокруг табачных магазинов, враз сняло, ввиду срочности и важности проблемы, все разумные контрольные параметры и ограничения с закупочных цен при заключении контрактов на закупку сигарет за рубежом, чем тут же воспользовались проконсулы Собчака, которым он это поручил. В ту пору я был убежден, что этот табачный катаклизм возник в городе сам собой, ну уж во всяком случае без участия «патрона». Время указало на мою безграничную наивность и недооценку криминального дара Собчака вкупе с его почти что маниакальной страстью к получению любыми путями личных доходов, не облагаемых налогами по причине таинства их извлечения. Эта афера с табаком была организована и осуществлена безупречно. В анналах уголовных историй она сможет занять достойное место под кодовым названием "Операция «Дым», причем не только в связи с исчезновением курева в городе, но и с полной невидимостью следов организатора. После резкого повышения стоимости табака, связанного с его отсутствием (закон рынка), но спровоцированного самими же курящими, правда, управляемыми умелым и невидимым дирижером, можно лишь догадываться, кому утекла львиная доля денег от разницы цен, выуженной из карманов облапошенных курильщиков. Еще нужно добавить, что это дельце с "сигаретными долларами" могло не выгореть, если бы отечественная промышленность работала хотя бы в околоплановом режиме, поэтому деятельность ленинградской табачной фабрики имени Урицкого и других была в намеченное организатором время умело и полностью парализована.

Как-то в бане Собчак завел разговор о том, что следует ожидать жителям Ленинграда от их «демократизации». Продолжая тему статистического скальпирования социальной среды, я заметил «патрону»: наш город, в некотором смысле, – город ветеранов, это значительный и постоянно увеличивающийся социальный слой, пренебрегать заботой о котором, а, тем более, вообще не учитывать его было бы большой ошибкой дебютанта на должность главы Ленсовета. Сокрушаться по поводу преобладания в городе пенсионеров, на мой взгляд, не следует. Дай Бог нашим отцам и матерям долгих лет жизни, а нам самим дожить бы до их возраста. Возникновение этого социального слоя вполне естественно, а его рост объясняется, среди прочего, престижностью самого города и лучшими, в сравнении с другими, условиями доживания тут наших стариков. Именно поэтому их армия постоянно пополняется за счет оседания здесь военных и иных пенсионеров, которые были вправе выбирать место для житья после окончания службы. Самым же главным фактором устойчивой тенденции старения населения города явилось уменьшение среднестатистического числа рождаемых, по сравнению со снижающимся показателем смертности наших родителей. Последнее может не радовать лишь Собчака, прибывшего в Ленинград из «тьмутаракани» и, как "товарищ Бендер", – в одиночестве. Такое сравнение у «патрона» вызвало улыбку.

– Так вот, – подытожил я, – уменьшение рождаемости с одновременным возрастанием средней продолжительности жизни, а также понятной тягой ветеранов к оседлости именно в Ленинграде, который многие из них отстояли в годы войны, привело к увеличению среднего возраста его жителей. Поэтому, имея де-факто подобный социально-возрастной разрез числа жителей, разворачивать сколь-нибудь обширную программу предпринимательства и спекуляции всем и вся было бы просто неразумным и губительным для пенсионного большинства населения. Ведь тогда сперва обнищания, а дальше и вероятности массовой гибели этого слоя будет уже не избежать. Это, как только они сообразят, куда их волокут «реформаторы», бесспорно вызовет, возможно, даже открытый протест наших славных стариков-ветеранов войны и труда, блокадников и многих других людей, отдавших все силы стране, а теперь абсолютно беспомощных, но уверенных в незыблемости государственной опеки, коих уже не выучить новым приемам совершенно чуждого им капиталистического способа выживания. И нужно быть отпетым негодяем или ярким образцом полоумия, чтобы замахнуться на жизнь наших стариков, сделав помойки источником их пропитания.

Нелишне напомнить, что и сами мы когда-нибудь окажемся пенсионерами.

Я еще некоторое время доказывал разумность управления городом с учетом нужд большинства его жителей, но после того как распаренный Собчак назвал ветеранов войны "красными недобитками", резко прекратил разговор. Несовместимость наших полюсов и тут была очевидна.

До сих пор звенит в ушах эта презрительная кличка, вскользь данная Собчаком всем тем, кто сражался за нашу Родину: "командовал ротами и умирал на снегу". Как, бывало, пели за столом со слезами на глазах, вспоминая павших товарищей, собиравшиеся по праздникам в послевоенные годы к нам, совсем еще в ту пору молодые, увешанные боевыми орденами ребята – фронтовые друзья моих родителей. И даже мы, детсадовские пацаны, озаренные внезапным пониманием, отрывались от незамысловатых своих игрушек и замолкали, поглядывая с трепетом совсем еще юных сердец на увлажняющиеся глаза бывших солдат и их подрагивающие руки, которыми было передавлено горло врага. Дети разделяли волнение и чувства своих отцов. Поэтому банное выражение лица Собчака, замотанного с головой в простыню, постоянно всплывало в моей памяти, когда я слушал по телевидению его очередные разглагольствования о том, как он «ценит» ветеранов и делает все возможное, чтобы им помочь. Известное изречение Абуталиба гласит: "Кто выстрелит по прошлому из пистолета, по тому будущее выстрелит из пушки". Важно, чтобы Собчак не смылся из нашей страны к тому моменту, когда уже все поймут, что он собой представляет.

С каждым новым днем сквозь внешний лоск и импортный глянец медленно, но все более отчетливо проступал на этой разглядываемой мною переводной картинке образ врага. Приходилось только сожалеть, что возмездие за содеянное обычно постигает следующие поколения. Таким образом, творят одни, а платят, как правило, другие.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В тот раз после «показухи» десантуры «патрон» повел себя, словно голодный козел, случайно наткнувшийся на капустную грядку небольших размеров: вмиг стал азартен, конкретен, собран и четок, что обычно наблюдалось за ним лишь при стремлении к достижению корыстных интересов. Во всем же остальном, его лично не касающемся, он никогда не выходил за рамки фотогеничного, лозунгового, прекраснодушного, примитивно-абстрактного популизма с сильно напудренным и неестественно напомаженным лицом, как у привокзальных проституток, какое он каждый раз делал перед съемкой на телевидении.

В бане нас ждал массажист и большая барокамера, куда Собчак тут же, едва успев раздеться, забрался, начисто запамятовав рекомендации «сердечного» пастыря – доктора Кулика, но помня «прорицание» Глобы. Для страховки мне пришлось лезть туда тоже. «Погружение» в кислород и «всплытие» прошло успешно. После раздраивания люка барокамеры небольшой звон в ушах вновь, вероятно, напомнил «патрону» разбитые бутылки, и он стал опять сокрушаться о таком неслыханном расточительстве. Незатухающая реакция Собчака по поводу битья стеклотары меня стала забавлять. Так относиться к ней мог только человек, считавший, например, подарок простой бутылки дворнику, собирающему мусор на лестнице, сильным подрывом благосостояния собственной семьи.

Бодро войдя в парилку с уже красным после барокамеры лицом и в войлочной панаме набекрень, «патрон» тут же завел разговор о необходимости скорейшей ломки системы единого народно-хозяйственного комплекса и перехода всех поголовно предприятий на прямые экономические связи, от которых, как сказал Собчак, будет в восторге большинство трудовых коллективов города и страны. Эту идейку «патрону» недавно подбросил Георгий Хижа, будущий вице-премьер России, прекрасно, в отличие от Собчака, понимавший всю пагубность для промышленности предлагаемой затеи и потому решивший использовать равнодушно-бездумный собчачий лоббизм для достижения каких-то своих целей. Хижа успел присмотреться к Собчаку и заметить: американская поговорка "Не пытайся чинить то, что не сломано" «патроном» воспринимается не как любым нормальным человеком, исключающим ковыряние исправно действующего механизма, а, наоборот, рекомендацией все сперва сломать, обуянному страстью, потом починить (понимай: реформировать). Узрев это качество, Хижа действовал наверняка, найдя в «патроне» отзывчивого распространителя и пропагандиста даже не принадлежавших ему разрушительных идей, но с удовольствием приписывающего себе как минимум их соавторство.

Примостившись на самом верхнем полке парилки вместе с замоченными в бадейке вениками, ожидавшими, пока распарится тело «патрона», я молча внимал его восторженно-победоносному монологу о том, как «реформаты», нанятые развалить нашу страну, фактически с успехом уничтожают сам воздух, которым все, не замечая того, дышат, при этом уверяя, что без воздуха будет всем еще лучше. Но самое удивительное: большинство народа им удалось в этом абсурде убедить. Да! Воистину неисповедимы дела твои, Господи! Ведь у нас и восторг легко довести до абсурда. Думаю, только в России могут в согласии жить и сосуществовать авторы программы удушения вместе с теми, кого они собираются душить. Это, действительно, умом не понять и с аршином бесполезно примеряться. Ведь к чему может привести излагаемая Собчаком ломка хозяйственного механизма, было ясно, не выходя из парилки: сперва вытечет из страны сырьевая и ресурсная кровь, а затем остановится ее индустриальное сердце, и уж потом произойдет разложение единого цельного организма. Чтобы такое понять, родственником А. Гайдара – автора книги о «тимуровцах», быть вовсе не обязательно. Свое мнение я изложил Собчаку, для доходчивости акцентируя эту точку зрения ударами двух веников по его лоснящейся от пота спине и ниже. Не слушая меня и под напором пара покрякивая, как охотничий утиный манок, «патрон» продолжал строить модель брутального «реформирования» жизни с тотальной невозможностью выжить в ней всех неспособных пристроиться. Его речь попахивала смрадом идей переустройства России, достойных разве что писателя Шикльгрубера, больше известного в истории под фамилией Гитлер, который на фоне сегодняшних "побед демократов" выглядит просто мелким пакостником.

Освободившись из цепких лап массажиста, «патрон» с видом блаженного принялся за горячий грог с разнообразными бутербродами, показывая манерой их съедания, что это был основной продукт питания все долгие академические годы, но не такой изысканный, судя по зачарованному оглядыванию каждого очередного бутерброда с икрой перед отправлением его в рот. Отвалившись наконец от самовара, Собчак перевел общеинформационный разговор в неожиданное для меня русло. Ко времени, о каком идет речь, у него уже накопилась целая картотека строго индивидуализированных врагов, борьба с которыми смахивала на принцип беличьего колеса. Только что он с помощью давнего своего знакомого, адвоката Ю. Шмидта, выиграл долговременный судебный процесс у адмирала Томко, нанесшего своими предвыборными речами, как считал Собчак, "непоправимый урон его чести и достоинству". От близких к Томко людей доходили слухи о высказанной адмиралом уверенности, что к разрушению "чести и достоинств" Собчака он никакого отношения не имеет и поэтому заниматься изучением этого явления в суде не желает. Суд, потеряв со временем надежду выяснить у адмирала, что тому известно о потере Собчаком "чести и достоинства", приговорил Томко к публичным извинениям, о чем с гордостью за торжество правосудия несколько раз сообщала демгазета «Смена», посетовав лишь о слабом наказании виновного и трудностях жизни без чести и достоинств тех, кому она была готова всегда служить, не щадя живота своего. Собчак же в этой схватке с адмиралом вынужден был потерять уйму времени, будучи обязан, как истец, появляться на всех заседаниях горсуда, где в качестве предметов своего, теперь уже быстро обновляющегося, взамен ранее сильно потрепанного университетской сутолокой гардеробчика, он сумел продемонстрировать как-то светлый пиджак с коричневыми штиблетами и один раз даже показал судьям новое летнее пальто ультрасовременного смелого фасона, специально созданного западными модельерами для человека среднего достатка с целью маскировки его под преуспевающего жлоба. В общем, итогом сражения «патрон» остался крайне недоволен, затаив на суд обиду, которая тогда судьям была еще безразлична. Но при этом Собчак уразумел, что бороться с врагами правовым порядком малоэффективно и нерентабельно, о чем высказался в бане. Мысль «патрона» сводилась к тому, что неплохо было бы иметь под рукой группу лиц из подобных тем, кто недавно бил о свои головы бутылки в зале, чтобы они занялись «черновой» работой с его врагами. Я опешил и, желая затушевать сваю реакцию, из осторожности спросил, как он себе представляет эту "черновую работу". После первого захода в парилку, массажа и грога с закуской Собчак походил лицом на индейского вождя среднего по численности племени, содержащегося в резервации, поэтому его воинствующий пыл был к месту. Он, опять вспомнив историю с адмиралом Томко, заключил, что было много шума, гама, огромные личные затраты времени и сил, а кроме того, попадание в некую условную зависимость от судей, которым через десятые руки требовалось дать понять и внушить, как желательно для него, Собчака, решить данное дело, А результат?!

– Пшик! Извинения Томко?! Да что они стоят по сравнению с ухлопанными силами по их добыванию? Тем более, что время – это теперь те же деньги. А вот, скажем, на похоронах адмирала можно было бы сделать скорбно-красивый шаг к примирению с покойным и даже подписать пышный некролог. Труп врага, как известно, всегда хорошо пахнет и ведет себя очень достойно, – засмеялся, резюмируя сказанное, «патрон».

"Палермо какое-то! Начитался где-то о сицилийской мафии" – про себя отметил я, но вслух сказал, что подписывая, скажем, пятый – седьмой некролог, не исключена возможность стать жертвой статистики собственной результативности в борьбе со своими врагами.

– Зачем же всех хоронить? – вконец размечтался патрон, – можно просто по сусалам дать, но профессионально. Многие уже переходили требуемый момент получения.

– Может быть, поискать иные методы воздействия? – отреагировал я полувопросом-полушуткой.

– А какие? Суды, как мы выяснили на примере с Томко, в сегодняшнем их виде не годятся – это дьявольский промысел, неповоротливый и в подобных делах практически безрезультативный, что у меня, как юриста, не вызывает сомнений. Кроме того, карать врагов судом – значит, нужно фабриковать обвинение с использованием услуг множества исполнителей, а это само по себе хлопотно и не всегда безопасно. И потом, этот балаган с судейством заставляет терять веру в разумное вообще. Хотя одновременно с возможностями зубодробильной команды мускулистых помощников можно кое-кого протаскивать и через суд.

– А как же декларируемая всеми и всюду охрана прав личности, пусть даже тех же врагов? – Тема становилась для меня занятной.

– Все эти права, приоритеты, их защита законом и тому подобное хорошо для фасада власти. Мы же говорим о внутренних помещениях, которые всегда существовали и будут существовать, и где во все времена будет царить мрак бесконтрольной хозяйской силы.

– Сильно сказано, – похвалил я.

"Патрон", польщенный, сытно икнул, продолжая обыскивать глазами мою душу, затем тяжело поднялся и отправился опять мучить массажиста полюбившейся ему процедурой.

"Надо не терять из памяти эту фразу, – отметил я про себя. – Интересно, у кого он ее спер?"

Учитывая важность обсуждаемых порою тем, я по горячим следам вел для себя что-то типа дневниковых заметок, благодаря которым легко восстанавливал потом весь разговор в целом, почти дословно. Делал я это вполне откровенно и открыто, что никого не смущало, да, пожалуй, и не интересовали мои быстрые чирканья в неразлучном блокноте. Я же все конспектировал вовсе не для будущей книги, мысль написать которую пришла значительно позже, а для анализа и систематизации происходящего вокруг.

После следующего захода в парную, продлевающую, как считал «патрон», активное мужское долголетие, все его истекающее влагой, заляпанное банным листом тело демонстрировало изнеможение, на которое способны разве что трагические артисты хорошей школы, и то лишь к пятому акту. Собчак развалился на топчане, предусмотрительно застланном горячими простынями, и пожелал продолжить, видимо, интересующий его разговор.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю