Текст книги "Лихолетье Руси. Сбросить проклятое Иго!"

Автор книги: Юрий Галинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А хоть бы так!

– Гляди, Епифан, мелешь ты чтой-то много, – недоверчиво покачал головой атаман; он был обескуражен и раздосадован вестью, что ордынцы находятся там, куда собралась идти ватага. Кивнув на незнакомцев, которые пришли с Епишкой, спросил: – Они-то откуда? Что за птицы?

– Птицы они, чай, такие же, как ты, Гордейко! – дерзко ответил Епишка и вдруг закричал: – Ты чего меня пытаешь? Не все одно тебе? Не хуже они дружка твоего острожника! Его давно прикончить надо было, а ты за собой водишь!

Гордей, махнув рукой, отвернулся от Епишки и направился к монахам и крестьянам, которые по-прежнему стояли посредине двора. Они с опаской поглядывали на лесовиков, но особый страх у монастырских вызывали рябой с его дружками. Каждое слово и движение Епишки приводило их в беспокойство. Но когда атаман потребовал у монахов накормить ватагу, они стали дружно клясться, что ордынцы все разграбили и ничего не оставили в монастыре. Больше всех усердствовал грузный, небольшого роста старик с отечным лицом. Тряся бороденкой, он призывал в свидетели всех святых, что говорит чистую правду…

– Ты-то кто будешь? – нахмурился атаман.

– Я?.. – монах так и застыл с открытым ртом. – Я?.. Я ключник монастырский, – ежась под его тяжелым взглядом, наконец выдавил он из себя.

– А! – едко усмехнулся Гордей. – Тогда понятно. Говоришь, ничего не осталось?

– Видит Бог, ничего, добрый человек, – замотал головой старый монах.

– Поглядим сами! Клепа, Ивашко, Рудак, со мной пойдете!

Оттолкнув монаха, стоявшего у них на пути, лесовики направились к монастырской трапезной. Едва они успели подняться на крыльцо, как к старому ключнику подскочил Епишка. Схватил его за ворот выцветшей черно-бурой рясы, рывком повалил на землю и стал трясти, исступленно выкрикивая:

– Брешешь, пес жадный! Показывай, где припас спрятал! Показывай, не то удавлю!..

Короткими толстыми пальцами ключник судорожно пытался разжать руки разбойника. Но тот был сильнее. Монах хрипел, задыхался, лицо его посинело…

Появившийся в дверях монастырской трапезной Гордей, завидев, что происходит, быстро подошел к рябому.

– Будет, Епишка! И впрямь удушишь его. Кто тогда тайник покажет? Не нашли мы ничего.

Но тот не унимался, перестав душить монаха, придумал ему новую муку – схватив за ноги, стал волочить по двору.

И тут из толпы неожиданно выскочила немолодая баба в зеленой линялой поневе и черном платке на голове. Подбежав к Епишке, содрала с него боярскую шапку и вцепилась в копну нечесаных волос.

– Аспид рябой! Мало тебе все?! Сколько люду извел, душегуб! Намедни поганых привел, а ныне Божьего праведника отца Евлампия погубить умыслил! – пронзительно выкрикивала женщина, пытаясь оттащить разбойника от монаха.

Епишка взвыл от боли, завопил:

– Ведьма!.. – Отпустил ключника и, словно одержимый, замотал головой. Но баба не отпускала, и рябой продолжал истошно вскрикивать: – Господи спаси! Помоги, Господи!..

Вид разъяренной женщины был и впрямь грозен. Платок сполз ей на плечи, обнажив длинные, с сединой черные волосы, глаза налились кровью.

Лесовики, вспомнив Митрошкины россказни о нечистой силе, водившейся в здешних краях, заволновались. Стали торопливо креститься и попятились к выходу со двора. Но швец, должно, забыл о леших и ведьмах, приплясывая, потешался над Епишкой…

– Вот как баба рябого щипет, чисто кречет наседку, аж перо летит! – подначивал он лесовика, с его плутоватого лица не сходила ехидная ухмылка.

Озадаченные ватажники остановились: Митрошка, которого они считали первым трусом, не боится?!.

И они тоже стали подзадоривать рябого…

Услыхав насмешки, разбойник выхватил из-за пояса нож. Стоявший в отдалении Федор метнулся к нему, но не успел. Вскрикнув, женщина упала навзничь на пожелтевшую траву, в руке у нее был зажат клок волос рябого. И тотчас на монастырском дворе наступила такая тишина, что стало слышно, как где-то в лесу стучит по дереву дятел. Епишка, морщась от боли, осторожно пригладил распатланную голову. Затем склонился над убитой, рывком вытащил из тела нож и вытер его о ее зеленую линялую поневу.

Со спины к нему неслышно подошел атаман, схватил за ворот, повернул к себе.

– Зачем бабу сгубил? А?! – рявкнул он и, не ожидая ответа, наотмашь ударил рябого кулаком по лицу. Тот отлетел на добрую сажень и, не удержавшись на ногах, распластался на земле у монастырской ограды. Ватажники осуждающе зароптали, кто-то громко обругал атамана по-черному. На миг Гордей усомнился: верно ли учинил?.. На его строгом лице даже мелькнуло беспокойство, но ненадолго…

За эти дни он столько насмотрелся. Разор… Пепелища… Дети, пригвожденные стрелами… Растерзанные женщины… Обгоревшие тела стариков, запертых в собственных избах… И делалось все это без нужды и смысла. Так сытый волк режет стадо, чтобы натешить свою злобную натуру. Лесовики тоже убивали, сводили счеты с лихоимцами из великих людей и их тиунов, что без совести грабили крестьян, измывались над ними. Бывало, не раз губили купцов, что слишком яро держались за свое добро и пытались отбиться от ватаги оружием. Проливали кровь острожников, когда те нападали на них…

Но сейчас!.. Гордей никому не признался бы в этом: ему было жаль храброй бабы. Вспомнил, как рябой вытер кровь с ножа о старенькую, латаную одежду убитой, и его лицо снова вспыхнуло от гнева. Он больше не сомневался. Уверенным взглядом обвел ватагу. Одни опускали головы, другие, хмурясь, отворачивались, но большинство – он видел это – были на его стороне.

Епишка продолжал лежать у монастырской стены! К нему подошел Митька Корень, хотел помочь подняться, но рябой оттолкнул приятеля, встал сам. Из разбитого носа, пачкая жидкую темно-русую бороденку, текла кровь, капала на дорогой парчовый кафтан. Увидел лежащий неподалеку свой нож, схватил его и, бесновато вытаращив глаза, вдруг двинулся на атамана. Тот положил руку на меч и спокойно ждал. Но Епишка схитрил. Не дойдя несколько шагов до Гордея, высоко подпрыгнул и, нацелившись в глаз тому, резко взмахнул ножом. Атаман не успел бы увернуться, но, к счастью, дубинка Митрошки, который, как обычно, был рядом, на миг опередила руку рябого. Взвыв от боли, Епишка схватился за ушибленную кисть и отскочил в сторону.

И тут началось!..

Корень с дружками рябого набросились на Гордея. Атаман успел вырвать меч и не подпускал их, а Митрошка растерялся, неуклюже махая дубинкой, жался к нему.

Федор первым оказался рядом. Выхватив у швеца дубинку, раскрутил ее над головой, разъяренным медведем навалился на приятелей Епишки. Те попятились, но один не успел увернуться – удар пришелся ему по плечу, хрустнули кости, и он с воплем повалился на землю. Теперь в драку ввязались остальные. Замелькали мечи, ножи, топоры, ослопы. Сторонников атамана было больше. Клепа, схватившись врукопашную с Епишкой, у которого была зашиблена рука, быстро подмял его и связал. Другие сподвижники рябого бросили оружие.

Двор был почти пуст: большинство монахов и крестьян сбежало. Остались только слепой гусляр с мальчиком-поводырем, несколько монастырских старцев да ключник, что, тяжело дыша, продолжал сидеть возле убитой бабы.

По знаку атамана лесовики подвели к нему Епишку, руки его были заломлены назад и туго связаны веревкой. С перекошенным от боли в руке лицом стоял он перед Гордеем, злой и непримиримый, ненавидяще сверлил его колючими глазами.

– Что сычом глядишь? Аль напугать хочешь? – презрительно усмехнулся вожак.

Тот не выдержал, сплюнув, опустил голову.

– Бил дед жабу, стращая бабу! – подал голос Митрошка, но никто из лесовиков не улыбнулся – с настороженностью ждали решения атамана.

Гордей отвернулся от рябого, подошел к его соратникам. Их было шестеро: Корень, Рудак, еще трое молодых парней из разбойной станицы и узкоплечий, заросший рыжеватой щетиной незнакомец средних лет.

– Что с отступниками делать станем, молодцы? – громко спросил атаман.

Лесовики в нерешительности молчали.

– С рябым водиться, что в крапиву садиться! – выкрикнул Митрошка.

– Бодливую корову из стада вон… – пробормотал угрюмый Клепа.

– Гнать их в шею! – выкрикнул Ивашко-кашевар и, заложив пальцы в щербатый рот, пронзительно свистнул.

– Верно! – согласился Гордей. – Порешить их вроде негоже. Пущай идут, коль ватага им не по нутру… Развяжи-ка их, молодцы!

Едва их освободили от пут, Епишка и незнакомец быстро пересекли монастырский двор и скрылись за оградой. Даже не оглянулись на своего раненого дружка, который стонал и умолял их не бросать его. Покинул монастырь и Митька Корень. Остальные в один голос стали просить Гордея не изгонять их из ватаги.

Лесовики уже остыли, послышалось примирительное:

– Пущай остаются!

– Где гнев, Гордей, там и милость.

– Лошадь на четырех ногах и та оступается.

Атаман не возражал:

– Будь по-вашему!..

Затем повернулся к монастырскому ключнику, который все еще сидел на земле, и строго спросил:

– Ну, что, отче, есть ли припас в обители?

– Есть, добрый человек, есть, – в страхе глядя на ватажников, прошамкал беззубым ртом тот.

– Эх ты шкура!.. – выругался Гордей. – Чего ж брехать было? А?!. – И добавил с укоризной: – Баба честная из-за тебя згибла, раздор учинил.

Опираясь дрожащими руками о землю, монах стал на четвереньки, с трудом выпрямился. Торопливо перекрестившись, забормотал:

– Упокой, Господи, душу ее…

– Иди! – раздраженно оборвал его атаман и громко, чтобы слышали все, произнес: – Вера без дел мертва есть!

Ключник оторопело взглянул на него, съежился и поплелся к монастырской трапезной. Ватажники гурьбой двинулись следом.

– Дяденька атаман! – послышался детский голос, когда они поравнялись со слепым гусляром и его поводырем. Гордей остановился.

– Чего тебе?

– Эх, дяденька! Зачем же ты рябого отпустил? Он ведь давеча нехристей навел в обитель. Сколько они люду поубивали – страсть!..

Тонкий голосок мальчика захлебывался от волнения; а он по-взрослому, осуждающе, хмурясь, смотрел на вожака лесовиков.

Гордей не понял, переспросил:

– Когда навел? Какого люду?.. Эй, ключник, стой! – окликнул он монаха. – Сказывай, что учинилось!

Ключник, опасливо жмуря красные, набрякшие веки, стал отнекиваться, ссылался на то, что оконце его кельи выходит не во двор. Атаман нахмурился, нетерпеливо махнул рукой. Лишь тогда, перемежая слова вздохами, тот рассказал, что произошло…

Прежде чем захватить Серпухов, степняки ворвались вo Владычный и Высоцкий монастыри и, ограбив их, двинулись на город. Людей там почти не осталось – большинство горожан, которых успели предупредить серпуховские порубежники, укрылись в лесу. Ордынцы спешили к Москве. На другой день, оставляя после себя пепелища и трупы, вражеские тумены ушли на север.

Утром следующего дня беглецы уже знали об этом. Ночи стояли холодные, часто непогодилось, болели дети, кончалась прихваченная с собой впопыхах скудная еда. Понадеявшись на то, что ордынцы не вернутся, люди решили направиться в монастыри. Но, на беду, среди них оказались предатели. По наущению Епишки, который во время набега затесался между горожанами, несколько негодяев ночью выбрались из обители и привели под ее стены рыскавший в окрестностях Серпухова вражеский отряд. Вломившись в монастырь, ордынцы учинили резню. Пощадили только несколько десятков молодых серпуховчан – ясырь, который предназначался для продажи, да монахов, что попрятались в кельях.

Вечером ордынцы убрались из монастыря. Епишка с дружками ушли следом. С того времени их больше никто не видел. И вот теперь они вдруг появились снова…

– Что же вы, отцы святые, сразу об этом не поведали? – гневно спросил Гордей и уже тише промолвил: – Теперь понятно, отчего вы все так спужались.

– Кто ж его ведал, по душе ли тебе такое придется? Кто ж его знал? – опуская под его тяжелым взглядом глаза, разводили монахи руками.

Толпой вывалили за монастырскую ограду, но воров давно уже и след простыл.

Глава 19

Порубежники выехали на тарусскую дорогу раньше шуракальцев. Василько погнал коня во всю мочь, следом остальные. Темно-зеленой стеной мелькали деревья и кусты векового леса, дорогу застилала густая пыльная пелена. Наконец воины увидели возки и конников. Заслышав топот, княжеские дружинники, охранявшие княгиню, обнажили мечи и, плотным кольцом окружив возки, выстроились в боевой порядок.

– Свои мы, свои!

Жеребец Василька едва не сшибся с конем сына боярского Дмитрия.

– Я Василько, десятник с прирубежного острога на Уне!

– Здравствуй! – обрадованно воскликнул тот. – А мы было встревожились.

Когда в следующий миг к порубежникам подскакал боярин Андрей Курной, Василько взволнованно бросил:

– Беда, бояре, ордынцы следом за вами гонят, сотни три, не меньше!

– Может, кинем возки, а сами в лесу схоронимся? – предложил сын боярский.

– С женами и детьми далеко не уйдешь, Дмитрий, – покачал головой Курной.

– Так не годится, – поддержал его Василько. – Крымцев много, не отобьемся. Пусть возки дальше едут. До Оки недалече, а там из Тарусы помощь подоспеет, я гонцов послал. А мы ордынцев задержим.

– Так и сделаем, – согласился боярин. И, обращаясь к своему помощнику, приказал: – Бери, Дмитрий, две дюжины воинов и гони за возками. С теми, что впереди, будет человек сорок. Это уже сила.

Сын боярский вместе с дружинниками помчался вослед возкам, что уже далеко отъехали от места встречи – лошади, подгоняемые кнутами и гиканьем возниц, неслись во всю прыть…

Завидев урусутов, что неслись навстречу им по дороге, тысячник Тагай опешил. Он стал отдавать наказы. Нукеры передовой сотни Тимура успели выхватить из ножен сабли, но от неожиданной атаки тарусцев ряды татар смешались. Зазвенело оружие. Сотник и окружавшие его несколько воинов упали с коней. Курной и Василько рубились с врагами в первых рядах, громкими возгласами подбадривая своих кметей. Но вот в битву вступили нукеры второй сотни жузбасы Ахмеда. На дороге стало тесно, не размахнуться ни мечом, ни саблей…

Постепенно сражение перемещалось в лес. В ход пошли ножи и кинжалы, завязалась рукопашная схватка. Ордынцам, несмотря на то, что их было намного больше, не удавалось смять тарусцев. Мынбасы Тагай на узкой дороге не мог ввести в бой всех нукеров и приказал сотнику Хасану обойти урусутов. Шуракальцы ринулись в лес, чтобы ударить на врага с тыла.

– Андрей Иваныч, татары в окружь пошли! – закричал Василько.

– Вижу! – прохрипел Курной, он сражался без щита, окровавленная рука боярина висела плетью. – Что делать станем?!

Порубежник не успел ответить – на него напали одновременно три шуракальца. Подняв коня на дыбы, он снес мечом голову одному, наотмашь рубанул другого, третий отскочил в сторону. Василько перевел дух, хотел было осмотреться, но тут послышался истошный вопль Курного:

– Спасай княгиню и княжичей, ордынцы в обход прошли, хотят полонить их!

Василько, резко повернувшись в седле, увидел: из леса стремительно выскакивают татары и, оставляя у себя за спиной сражающихся, несутся по тарусской дороге.

– Выходи из сечи! Выходи!

Круто развернув коня, Курной поскакал по дороге вслед обошедшим сечу татарам. За ним, отбившись от наседавших нукеров, помчались Василько и оставшиеся в живых тарусские воины.

За оконцами княжеских хором, покрытых цветными росписями, послышался конский топот, громкие голоса, эаполошный выкрик:

– Господи, беда-то какая!

В светлицу, где за дубовым, с резными украшениями столом сражались в нарды князь тарусский Константин и его младший брат Владимир, вбежал княжеский стремянный, выкрикнул встревоженно:

– Княже! Ордынцы возле Тарусы, за княгиней и чадушками твоими гонятся!

– Что?! – первым вскочил на ноги Владимир, худощавый, узколицый, с длинными, до плеч, светлыми волосами.

Константин, внешне схожий с братом, но поплотнее, побледнел, попытался было встать и не смог – у него на миг перехватило дыхание; прохрипел только:

– Говори!

– Пригнали два дружинника. На тарусской дороге у самой Оки ордынца полонили. Поведал он, что татары намерились полонить Ольгу Федоровну и чад твоих!..

Константин наконец превозмог себя, тихим, казалось, не принадлежащим ему голосом спросил:

– К самой Оке пригнали? – Князь вдруг покачнулся. Заметив это, Владимир бросился к нему.

– Что с тобой, брате?

– Ничего, Володимир, ничего… – Константин встал, выпрямился, положив руку на плечо брата, сказал: – Вели выводить дружину. – И добавил, уже приказно, жестко: – Не мешкай только!

Владимир выбежал из светлицы, гулко застучали по деревянной лестнице его подкованные сапоги из красного сафьяна. Хлопнула наружная дверь, со двора донесся повелительный голос молодого князя.

Константин скользнул отсутствующим взглядом по бревенчатым дубовым стенам, на которых висело украшенное драгоценными камнями, золотом и серебром оружие, угрюмясь, спросил у стремянного:

– Сколько их?

– Не ведаю, княже, может, позвать гонцов?

– После! Неси меч и шлем.

Княжеский двор был уже заполнен людьми. Через раскрытые настежь ворота виднелись ряды конных дружинников. Свистели дудки сотников, звенело оружие, ржали лошади.

Константину Ивановичу подвели коня. Стремянный хотел помочь, но князь отстранил его и сам уселся в седло.

Под копытами коней глухо гудела земля. Боль в груди князя Тарусского почти прошла, в лицо ударял встречный ветерок, и он ненадолго отвлекся от хмурых мыслей. Но, едва стали спускаться с холма, тревога снова закралась в его душу. Константин резко дернул поводья, разгоняя коня в галоп. Владимир, воеводы и кмети неслись следом за ним по дороге.

Тарусцы, окруженные со всех сторон татарами, сгрудились у княжеских возков. Все труднее становилось отбиваться от вражеских всадников. Упал с коня раненный копьем в грудь сын боярский Дмитрий. Погибло много порубежников, среди них названый брат Василька Сопрон, который перед смертью зарубил не одного ордынца. Пала половина княжеских дружинников, сопровождавших из Тулы княгиню Ольгу. Громоздились трупы людей, раненые отползали с дороги, пытаясь укрыться в лесу.

Возки княгини и ее свиты стояли неподвижно. Нагнав их, нукеры сотника Хасана смяли горстку дружинников сына боярского Дмитрия и перерезали постромки у возков. Ошалевшие от страха лошади, сметая все на своем пути, понеслись по дороге, несколько упряжек на повороте занесло, и они разбились о деревья. Однако захватить княгиню шуракальцам не удавалось – на помощь воинам Дмитрия подоспели боярин Курной и Василько. Сквозь шум сечи доносились детский плач, испуганные причитания и рыдания женщин.

На шлеме Василька, испещренном вмятинами и зазубринами, добавлялись следы от новых ударов, сквозь рассеченную на груди кольчугу сочилась кровь.

– Держись, други, держись! Скоро придет княжеская помощь! – подбадривал воинов Василько…

И когда уже казалось, что сейчас все будет кончено – последние защитники тарусской княгини погибнут, а ее саму с детьми захватят враги, к обреченным людям донеслись топот коней и крики: «Слава! Слава!»

В сопровождении воевод и стремянных на дороге появились князья Константин и Владимир. Тарусские ратники врубились в ряды шуракальцев. Юный Владимир одним ударом рассек неустрашимого мынбасы Тагая от плеча до пояса, под сотником Ахмедом убили коня, и он упал на землю. Оставшись без начальных, татары перестали сражаться и бросились наутек. Тарусцы устремились в погоню.

Василько склонился над Сопроном, не стыдясь обступивших его кметей, заплакал; шептал лишь:

– Прощай, брат!..

Константин, спешившись, рывком открыл дверцу возка. Ольга, бледная, с застывшими глазами, обхватив княжичей руками, судорожно прижимала их к себе. Мгновение сидела недвижимая. Узнав мужа, истошно вскрикнула и лишилась чувств.

Глава 20

На следующий день князья Константин и Владимир с боярами и воеводами делали смотр тарусскому воинству. По главной улице шли на рысях княжеские дружинники, шагали ополченцы, горожане и крестьяне Тарусы, Алексина, Любутска, Калуги. Среди ратников были безусые юнцы и седобородые, испещренные шрамами и морщинами старцы. Копья и рогатины, мечи и дубины, кинжалы и топоры, панцири и тигиляи – у кого что. Лица суровы, в глазах решимость.

– Да… – вздохнул игумен Алексинского монастыря Никон и, обращаясь к стоявшему рядом боярину Курному, произнес задумчиво: – Не хватает людей в градах и селах, некому на земле трудиться, ремесло делать, а тут рати, рати… Сколько доброго, угодного Богу могли бы они руками своими сотворить. Каменные храмы построить, землю засеять, образа Господа нашего и святых угодников намалевать, детей взрастить.

– Может, все так оно, отче, да не к месту речи эти! – поправляя перевязь, на которой висела его раненая рука, хмуро заметил Курной. – Ныне все одним должно мериться: как бы землю нашу и люд православный врагам на поруганье не отдать. Сеять, строить, но быть рабами?! К чему такое?! Для кого?!.

Никон, плотный, высокий ростом, не старый еще человек, не отвечая, медленно огладил свою новую черную рясу и, то ли соглашаясь, то ли оспаривая, покачал головой.

Шествие ратников затягивалось. Несколько раз начинался и переставал мелкий, по-осеннему нудный дождь, пока наконец не разразился ливень. Сразу стемнело, поднялся ветер, но князья, бояре и воеводы, кутаясь в промокшие плащи-епанчи, не сходили с коней, стояли молча, недвижно. Только князь Константин, высоко взметнув в приветствии руку, провозглашал громким голосом:

– Слава воям! Слава Тарусе! Слава Алексину! Слава Калуге! Слава!..

А в ответ неслось:

– Слава князю Константину, слава Тарусе! Слава Калуге! Слава Алексину! Слава! Слава!..

После смотра Константин Иванович, отпустив бояр и воевод, позвал брата Владимира отужинать с ним. Сбросив промокшую одежду, князья облачились в шелковые рубахи, на ноги надели легкие туфли-моршни, сшитые из одного куска кожи. В горнице уже был накрыт стол. На парчовой скатерти, пестро расшитой красными цветами и зелеными листьями, стояли в серебряных и оловянных блюдах и мисках мясной и рыбный студень, стерляжья икра, заливная осетрина, тертая редька, моченые яблоки, грибы в уксусе, соленые огурцы и капуста. Между ними высились расписные фарфоровые сулеи с медом и пивом, кувшины с ягодным соком. На бревенчатых дубовых стенах были развешены охотничьи трофеи – головы оленя, лося, медведя, волков, рысей. Вбитые в стены медные светцы с зажженными лучинами и поставленные в углах на полу два высоких светца со свечами освещали горницу.

Поначалу проголодавшиеся князья ели молча, то и дело осушая большие серебряные чарки с белым и красным медом. Но вот Константин положил разрисованную узорами деревянную ложку на стол и, улыбаясь, взглянул на брата. Со вчерашнего дня, когда ему удалось спасти свою семью, князя не оставляло хорошее расположение духа. Возвратившись с женой и детьми в Тарусу, Константин сразу же наградил Василька и уцелевших кметей серебряными чарками и деньгами, а боярина Андрея Курного порадовал богатым даром – княжеским селом, примыкавшим к его вотчине. Князю казалось хорошим предзнаменованием и то, что ему с ходу удалось разгромить большой ордынский отряд – почти все они были перебиты или взяты в полон, ушла лишь горстка.

Опершись руками на покрытую бархатом лавку, он поднялся из-за стола, взял дамасскую саблю с отделанной золотом и серебром рукояткой, в которую были вправлены рубины, и передал ее Владимиру.

– Жалую тебя, брат мой хоробрый, сею саблей, дабы без пощады разил ты наших врагов!

Младший тоже встал, с поклоном принял оружие, а сам подумал насмешливо: «Дарит мне саблю татарского тысячника, коего я убил…»

– Ну вот, Володимир, теперь можно порядиться о всех тревогах наших, – присаживаясь рядом с братом, сказал Константин. – Идти ли нам на крымцев, дабы изгнать их с земли нашей, а может, дать бой под Тарусой? Сила собралась у нас знатная, вон сколько ратников по Тарусе сегодня прошло. Говори, брате, что мыслишь об этом?

Владимир молчал, лицо его с небольшой светло-русой бородкой сразу стало серьезным.

«Костянтин говорит, что кметей у нас много. А их ведь семи тыщ не наберется, да и какие это вои…»

– Чего молчишь? – перебил его раздумье старший. – Али сомневаешься в чем?

– Что тебе сказать, брате, – еще больше нахмурился тот. – Не серчай, но мне тебя не понять. Такое задумал… – Он пожал крепкими плечами, плотно обтянутыми малиновым шелком рубахи. – Сколько у нас кметей?.. Две тыщи конников да пять тыщ ополченцев. Ежели бы хоть такие ополченцы, что с нашим покойным тятей на Куликово поле ходили и полегли там, а то одни юнцы да старцы. И с таким воинством ты хочешь побить татар, изгнать их с Тарусчины?.. – Горько усмехнувшись, Владимир безнадежно махнул рукой.

Константин помрачнел. Едва брат умолк, он резким движением взял со стола сулею с белым медом, рывком налил себе полную чарку с верхом, да так, что даже на скатерть плеснул. Не приглашая Владимира, выпил один. Потом, бросив недовольный взгляд на брата, отчеканил:

– Все одно будет по-моему!

Слова младшего разозлили его, хорошее настроение куда и делось. Тарусский князь был горд, крут норовом, если что задумал, ни с чьим мнением не привык считаться, разубедить его редко кому удавалось. Владимир знал это и не перечил брату, с детских лет был послушен его воле. Но тут не сдержался, бросил в сердцах:

– Безрассудство все это!

Кровь прилила к голове Константина, затуманила взор… «Вот тебе и брат родный! Не только не поддержал, а еще насмеялся, супротив пошел!..»

Тарусский встал, прошелся по горнице, с досадой думал: «Вишь как себя показал. А я-то мыслил: заранее переговорю с ним, дабы на Думе боярской завтра он сказал нужное слово. Почитал за храбреца, чай, всегда первым в сечу кидался. Чего греха таить, надеялся, что укрепит меня в сем решении, сомнения мои развеет!»

Немного поостыв, подошел к брату, спросил не без ехидства:

– Может, посоветуешь бросить отчий удел и на поклон в Москву податься?.. Как мыслишь: приютят, сделают такую милость?

Владимир поднялся с лавки, не обращая внимания на насмешливый тон старшего, сказал спокойно:

– Москве ныне не до нас, Константин. Сам знаешь, что татары на нее идут, а помощи ей ждать неоткуда. Михаил Тверской и Олег Рязанский затаились, выжидают, что дальше будет.

– Ты, Володимир, от дела не уходи, прямиком скажи, что мыслишь о моем решении?! – повысил голос Тарусский князь.

– А ты на меня не кричи! – вспыхнул младший и, не отводя сердитого взгляда от нахмуренного лица брата, продолжал: – Уж коль пришло к тому, скажу тебе правду начистую. Не можна ныне Тарусе да и всем землям удельным в одиночку стоять. Со всех сторон земли русские окружены врагами. Как противоборствовать, когда каждый князь, опричь своей вотчины, ни о чем знать не хочет. В мамайщину собрались все в единую силу, вот и побили Орду. А только с Мамаем управились, каждый снова о своем гнезде только и мыслит. Потому и бьют нас враги поодиночке…

Вглядываясь в потемневшие от волнения голубые глаза младшего брата, Константин с удивлением слушал его. Владимир, вчера еще отрок, во всем поддерживавший его, со всем соглашавшийся, теперь имеет суждение свое! Вырос!

Константин Иванович и гневался на Владимира, и невольно гордился им, угрюмые складки на его лице немного разгладились, но в душе множились сомнения: «Верно ли хочу поступить? Может, прав он, а не я?..»

А Владимир, почувствовав колебание старшего, продолжал высказывать свое:

– Не можем мы с такой малой силой идти на татар! Надо все воинство вести на полночь, соединиться с московскими полками. Тут же, на Тарусчине, мы как в силке, что на зверя ставят, окажемся. Ежели даже побьем крымчаков, кои на Тарусу идут, другие ордынцы нас разобьют!

Но Константин не внял доводам младшего. Бросив на него мрачный взгляд, упрямо буркнул:

– Захмелел ты, должно, Володимир, такие речи ведешь! Ан по-моему будет!

Глава 21

Не успели ватажники закончить свою трапезу – наспех сваренные щи и постную толокняную кашу, – как во Владычном монастыре объявился монах из Тарусы. Длинный, худющий, на сухощавом, испещренном морщинами лице темные глаза сверкают лихорадочным блеском под седыми бровями. Старец прошагал верст двадцать по бездорожью и от усталости едва держался на ногах. Его вел под руку пришедший с ним из Тарусы совсем молодой чернец.

Монастырский двор был опять заполнен братией. Обычно крестьяне, холопы да и монахи не опасались лесных молодцов, нередко находя у них защиту от обид и притеснений. Узнав, что пришлая ватага разбойников расправилась с ордынскими прихвостнями, которые привели в обитель татарский отряд, они возвратились обратно.

Тарусские монахи взошли на паперть монастырской церкви. Воздев к небу руки, старец окинул возбужденным взглядом собравшихся во дворе и стал выкрикивать взволнованно:

– Люди! Прогневили мы Господа нашего! Наслал он на нас, грешных, нечестивых агарян! Аще хотите уберечь веру христианскую и землю отчую от поругания, защитить от убийства и бесчестья жен и чад своих, все должны встать под стяги благословенного князя Костянтина Тарусского. Землю нашу заполонили окаянные, повсюду они: в Туле, в Калуге, в Верее и в Серпухове!..

«И в Верее уже?! – Федор пригорюнился. – Вот и до моих родных беда докатилась!..»

– Собирает князь Костянтин рать в славном граде Тарусе, – по-прежнему раздавался на притихшем дворе голос старца. – Хочет он выступить супротив лютого ворога. Все, оружны и не оружны, идите в Тарусу, на которую гонят орды безбожных крымчаков!

Монах замолк, вытер рукавом выцветшей рясы лицо, устало опустился на каменную ступеньку.

Некоторое время во дворе царило молчание, но вот кто-то из монахов воскликнул с отчаянием:

– Грешны мы! Грешны, о Господи!..

И тотчас со всех сторон понеслось:

– Пришла погибель земле тарусской! Беда! За грехи карает нас Господь! Прогневили мы Господа, в великой гордыне живе – за то и казнит нас! Боже, спаси и помилуй!..

– Ну и дела! – бросил Ивашко-кашевар и, подмигнув лесовикам разудалыми голубыми глазами, предложил: – Может, и нам податься в Тарусу, ребяты? Давно рука кистенем не играла, хоть на ордынцах душу отведем.

– Поздно уже! – буркнул дряблолицый Рудак. – Пока дойдем, татары Тарусу, как все, прахом пустят.

– У страха глаза велики, – хмуро заметил Клепа. – Только чего нам опасаться? За живот свой, что ли? Так он весь при нас! – зло тряхнул он своим рваным рубищем. – За головы свои мы-то никогда не боялись.

– И все ж, ежели по совести, не лежит у меня душа к такому. Мы ватага вольная, неча нам в чужое дело лезть, для тарусцев стараться! – недовольно выкрикнул долговязый лесовик и с досадой сплюнул.

– Что тарусцы, что москвичи – одно племя! – сердито бросил Клепа.

– Верно молвишь, Егорко, – может, впервые назвал рыжего по имени атаман, подошел к нему, положил на его плечо свою руку. Рубище Клепы и нарядный кафтан Гордея так не вязались друг с другом, что Митрошка прыснул в кулак.