Текст книги "Демон Жадности. Книга 6 (СИ)"

Автор книги: Юрий Розин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Ее глаза, широко раскрытые, были прикованы не ко мне, а к парению сияющих золотом и чернью браслетов, застывших в воздухе надо моими ладонями.

Когда последняя золотая нить слилась с матовой черной основой и оба браслета с глухим, весомым стуком упали мне на раскрытые ладони, испустив короткую, но ослепительную вспышку чистого белого света, она аж подпрыгнула на месте, словно от электрического разряда.

Не прошло и пары секунд, как ее первоначальный шок сменился жгучим, ненасытным любопытством. Она выдохнула, и ее первый вопрос повис в воздухе между нами:

– Ты ведь не Гильом, да?

Внутри у меня все оборвалось и рухнуло в ледяную бездну. Мысленно я выругался на всех языках, какие знал, от земного мата до изощренных проклятий этого мира.

Такой вопрос, заданный с такой интонацией, она могла произнести, только уже будучи абсолютно уверенной в ответе. Лгать сейчас, увиливать или пытаться выкрутиться было бесполезно. Это только подтвердило бы ее догадку и показало бы меня слабым.

Мгновение ушло на молниеносную оценку угрозы. Я рванулся к двери и высунулся в коридор, озираясь. Пусто. Ни тени ее грозной попечительницы, ни дворцовой стражи, ни случайных слуг. Значит, она пришла одна. Руководствуясь лишь собственными любопытством и инстинктом.

Я схватил ее за руку выше локтя. Мои пальцы сжались не для того, чтобы причинить боль, но с такой недвусмысленной силой, что не оставляли сомнений в моей решимости.

Она вскрикнула от неожиданности, коротко и резко, когда я дернул ее внутрь. Дверь с грохотом захлопнулась, и на этот раз моя ладонь с силой щелкнула тяжелым железным засовом.

Далия, потирая руку, смотрела на меня, но не со страхом. Ее глаза горели странным огнем. Она перевела взгляд на браслеты, все еще лежащие у меня на ладонях, холодные и тяжелые.

– Как это здорово! – прошептала она, и в ее голосе звенел неподдельный, почти детский восторг, совершенно неуместный в данной ситуации. – Это же… это личный артефакт! Рожденный твоим собственным сюжетом, да? Прямо на моих глазах, вот везение! Какие у него свойства? Скажи, а ты ощущаешь с ним какую-нибудь особую связь? А как это – чувствовать, как он формируется внутри? Это больно? Это похоже на…

– Заткнись.

Мой голос прозвучал тихо, но в нем была такая ледяная угроза, что она мгновенно замолчала, а ее рот остался приоткрытым в немом изумлении. Ее красота, ее очарование, вся ее аристократическая утонченность – все это померкло перед лицом смертельного риска, который она теперь олицетворяла.

Сейчас она была не объектом моего мимолетного восхищения, а живой, дышащей угрозой всему моему положению, которую нужно было немедленно и бесповоротно нейтрализовать.

Я сделал шаг к ней, заставляя ее отступить к холодной каменной стене. Холодный металл браслетов впивался мне в ладони.

– Мне плевать на твои восторги и твои вопросы, – прошипел я, глядя прямо в ее широко раскрытые глаза, стараясь прожечь их силой одного лишь взгляда. – Сейчас есть только один вопрос, который имеет значение. И от твоего ответа зависит очень и очень многое. Что ты собираешься делать с тем, что только что увидела и поняла?

Ее улыбка не дрогнула, лишь стала чуть более острой, осознающей свое преимущество.

– Ничего. Мне просто искренне интересно. – Она сделала легкий, почти неуловимый жест рукой, словно очерчивая в воздухе след ушедшей энергии. – Я почувствовала, как что-то стягивается в эту точку, как формируется узор… такого я никогда не видела. Это настоящее чудо, правда!

Ее слова заставили меня насторожиться. Я отступил на полшага, изучая ее с новым, пристальным вниманием, словно видел впервые.

– Постой. Ты почувствовала? – мой голос выдал мое удивление, я не смог его скрыть. – В том зале были Артефакторы уровня Эпоса. Даже они не отреагировали. А ты почувствовала рождение артефакта и пришла сюда, прямо к источнику. Как?

Далия пожала плечами, ее взгляд на мгновение стал уклончивым, она отвела глаза в сторону, к груде старых сундуков.

– Мой случай… особый. Не всем дано чувствовать такие вещи.

– «Особый»? – я снова шагнул к ней. Моя тень накрыла ее, отрезая путь к отступлению. – Это не ответ. Это уклонение. Объясни. Сейчас. Иначе у нас не будет вообще никакой основы для дальнейшего… диалога.

Она не испугалась моего напора. Напротив, осталась совершенно спокойной и расслабленной. Она мягко, но твердо отодвинула мою руку, все еще лежавшую на стене рядом с ее головой.

– У тебя нет никаких рычагов, чтобы заставлять меня что-либо рассказывать, – ее голос прозвучал ровно, без злости, но с полной уверенностью в своей безопасности. – Ты можешь продолжать пытаться меня запугивать. Но знай: если ты продолжишь угрожать мне, не начнешь доверять моим словам, эта искра интереса, эта самая доброта, что пока удерживает мой язык, очень быстро иссякнет. И тогда тебе станет значительно сложнее.

Слова «доброта» и «интерес» повисли в затхлом воздухе кладовки, вызывая во мне лишь горькую, циничную усмешку.

Что же, ладно. Доверие? Это было понятие для людей, живущих в безопасном, предсказуемом мире, где у них есть выбор.

У меня его не осталось с той секунды, когда она переступила порог и увидела рождение артефакта, и тем более когда я затащил ее внутрь комнаты и начал что-то требовать.

Путь назад был отрезан. Я не мог позволить ей уйти с этой тайной, полагаясь лишь на ее мимолетный каприз и эффемерную доброту, которые могли иссякнуть так же внезапно, как и появились.

Обычный шантаж не сработал. Прямые угрозы не подействовали. Оставался один – самый примитивный, грязный и безотказный инструмент. Страх. Не социальный, не интеллектуальный, а физический, животный, инстинктивный страх за свою жизнь.

Решение созрело мгновенно, без колебаний. Левая рука все еще сжимала прохладные, тяжелые браслеты, но правая молниеносно метнулась вперед.

Мои пальцы сомкнулись на ее шее, перехватывая хрупкую линию горла. Я почувствовал под пальцами тонкую, почти фарфоровую кожу, теплоту тела и учащенную, сумасшедшую пульсацию крови в сонной артерии.

– В последний раз, – прорычал я, и мой голос стал низким, хриплым и чужим даже для меня самого. – Говори. Сейчас. Или я выжму из тебя правду вот этими самыми руками. Буквально.

Я поднял ее, одним мощным движением оторвав от пыльного каменного пола. Ее туфли беспомощно повисли в воздухе. Я встряхнул ее, не со всей силы, но достаточно резко, чтобы ее голова откинулась назад, а волосы рассыпались по плечам.

Затем сдавил сильнее, не до конца, но так, чтобы она почувствовала давление на трахею, нарастающую нехватку воздуха, неизбежную перспективу удушья.

Я ждал, когда в ее глазах, таких ясных и любопытных мгновение назад, появится примитивный ужас, немой вопрос, мольба, когда ее аристократическое спокойствие треснет под грубым, неоспоримым натиском инстинкта выживания.

Но произошло нечто, что перевернуло все мои расчеты с ног на голову.

Сначала я почувствовал дрожь. Не ту мелкую, прерывистую дрожь страха, что бьет по телу ознобом, – нет. Это было глубокое, волнообразное сотрясение, идущее из самого центра ее тела, передавшееся мне через хватку.

Я увидел, как ее глаза, широко раскрытые, теряют фокус, заволакиваются влажной, блестящей дымкой. Ее губы, приоткрытые для затрудненного дыхания, вдруг исказились. Из них вырвался не крик боли, а тихий, прерывивый, сдавленный выдох, больше похожий на стон наслаждения, на слог чужого имени.

Все ее лицо исказилось, но не в гримасе боли или отвращения, а в странной, почти экстатической маске. Ее тело выгнулось в моей хватке, ноги непроизвольно содрогнулись, пальцы вцепились в мое запястье не чтобы оторвать, а чтобы прижать сильнее.

Это был совершенно неожиданный, очень мощный, но при этом совершенно однозначный оргазм. Чистый, неконтролируемый, спровоцированный моим насилием, моей угрозой.

Я отпустил ее так резко, будто коснулся раскаленного металла. Она осела на пол, едва удержавшись на ногах, ее плечи все еще вздрагивали в остаточных спазмах, а на бледных, идеальных щеках горел яркий, пятнистый румянец.

Она тяжело, прерывисто дышала, глядя на меня снизу вверх, опершись спиной о стену, и в ее мутных, потемневших глазах читалась не ненависть и не страх, а ошеломленное, пьянящее, шокирующее признание.

Я отступил на шаг, мои собственные пальцы слегка дрожали, но уже не от ярости. Гнев и холодная расчетливость мгновенно испарились, смененные очевидным в такой ситуации шоком и… темным, непрошеным предвкушением.

Я смотрел на нее, на эту невероятно изящную и хрупкую с виду девушку из сильнейшего дома Империи, в чьей глубине таилась такая извращенная, опасная тайна. Я вдруг почувствовал жгучий, почти алчный интерес к другому человеку. Самую настоящую страсть, только усугубляемый ее невероятной красотой.

Экстаз на ее лице медленно угас, как затухающая волна, сменившись трезвым и пугающим осознанием произошедшего. Она отшатнулась от меня, прижавшись спиной к шершавой, холодной стене. Ее глаза, еще секунду назад мутные от наслаждения, теперь смотрели на меня с чистейшим, животным, непритворным ужасом.

Она обхватила себя за плечи длинными, тонкими пальцами, будто пытаясь стать меньше, спрятаться, исчезнуть в складках своей дорогой, но теперь помятой одежды.

– Ты… ты не должен был этого видеть, – прошептала она, и ее голос дрожал, срываясь на высокой ноте. – Никто… никто не должен этого знать. Никогда.

Паника, которую я тщетно пытался вызвать угрозами и силой, теперь переполняла ее сама по себе, без всяких усилий с моей стороны. Я понял, что нашел ее истинное, незащищенное место.

Ее постыдная, глубоко запрятанная, извращенная тайна, которую она, очевидно, охраняла куда строже, чем любые государственные секреты.

– Я тоже умею хранить чужие секреты. – тихо сказал я, все еще чувствуя на кончиках пальцев память о пульсации ее горла и ту странную, влажную дрожь, что прошла по ее телу. – Но только взамен на что-то. На взаимовыгодной основе.

Она замотала головой, и слова посыпались из нее торопливо, бессвязно, как будто она пыталась скинуть с себя тяжелый, давящий груз признания.

– Хорошо! Хорошо! Я скажу. Мое зрение… это способность, полученная от особого артефакта, его мне в детстве подарил отец. Я не хотела! Но теперь я вижу… я вижу все. Любые энергии. Мана, мировая аура, искажения пространства… даже то, как рождаются артефакты. И людей… я вижу ауры людей, их эмоции, их суть. Они все разные, как отпечатки пальцев, никто не может скрыться.

Она перевела дух, глотая воздух короткими, прерывистыми глотками.

– Настоящего Гильома я видела лишь раз, на балу, несколько лет назад. Его аура… она была другой. Спокойной, ровной, вышколенной. Твоя – она… она совсем иная. Она золотая. Искрящаяся. Горячая. И в ней столько спрессованной, опасной силы. Я поняла, что ты не он, почти сразу.

Она посмотрела на меня, и в ее взгляде была уже не просьба, а отчаянная, почти животная мольба.

– Пожалуйста. Никому не говори. Ни о зрении, ни о… – она сглотнула, не в силах выговорить слова, – … обо всем остальном. Об том, что случилось. Отец… если он узнает, он убьет меня. Или чего похуже… Пожалуйста.

Я наблюдал за ней, за этой внезапной и полной трансформацией из уверенной в себе, любопытной аристократки в запуганную, дрожащую девчонку.

Ее тайна о зрении явно беспокоила ее, но панический, всепоглощающий страх разоблачения ее истинной, извращенной натуры был куда сильнее, примитивнее.

– Хорошо, – сказал я спокойно, опуская руку. – Твои тайны останутся в безопасности. Пока в безопасности и моя. Мы заключили договор?

Она быстро, почти истерично кивнула, ее волосы разметались по плечам.

– Да. Да, конечно. Я ничего не скажу. Никогда. Ни единого слова.

Я почувствовал, как плотное, колючее напряжение в маленькой комнате наконец немного спало, уступив место тяжелой, настороженной тишине. Я разжал пальцы левой руки, все еще сжимавшие новые браслеты. Они лежали на моей ладони, тяжелые и холодные.

– В знак доброй воли, – сказал я, вдевая в браслеты руки. – Это – «Хроника завершения кровавой войны». Исцеление и разрушение мана-связей в артефактах. Дай твою руку.

Она с опаской, медленно, протянула дрожащую руку. Я легонько коснулся ее запястья холодным металлом. Я сосредоточился, ощущая тонкую, но прочную связь с только что рожденным артефактом.

Легкое, прохладное покалывание пробежало по моим пальцам, и сеть золотых прожилок на черной поверхности браслета слабо, но заметно вспыхнула короткой белой вспышкой.

Синяки от моих пальцев на ее шее, красные и четкие, побледнели, стали желтоватыми, а затем исчезли без следа, будто их и не было, кожа вновь стала идеально гладкой и чистой.

Далия ахнула, коротко и тихо, прикоснувшись пальцами к своей шее, к тому месту, где только что были следы моего насилия.

– Спасибо, – прошептала она, и в ее голосе впервые за весь этот разговор прозвучала искренняя, не наигранная и не вынужденная благодарность.

– Не за что, – кивнул я. – Если что, меня зовут Мидас. А теперь иди. Я выйду через пару минут.

Она медленно, будто опасаясь, что я передумаю, что это ловушка, двинулась к двери. Отодвинула тяжелый железный засов с глухим скрежетом и приоткрыла дверь, впуская в комнату узкую полосу света из коридора.

На пороге она обернулась. Ее щеки все еще пылали румянцем, но в глазах уже не было паники, лишь сложная, густая смесь стыда, непогасшего интереса и какого-то нового, робкого, но живого ожидания.

– До встречи, – смущенно, почти неслышно бросила она, не глядя прямо на меня.

Я не сдержал улыбки. Широкой, уверенной, полной темного предвкушения и осознания того, что игра только начинается, и правила в ней оказались куда интереснее, чем я мог предположить.

– До скорой.

###

Я выждал пару минут, прислушиваясь к затихающим шагам Далии в коридоре, давая ей время безопасно раствориться в лабиринте дворцовых переходов. Только тогда я сам покинул душную кладовку.

В кармане мундира лежали браслеты, а в голове стоял густой осадок от этой странной, опасной и до неприличия возбуждающей встречи. Однако возвращаться к суровой реальности дворцовых интриг пришлось мгновенно.

Практически сразу же, как я сделал несколько шагов по пустынному коридору, из полумрака арочного проема возник мажордом. Его фигура, всегда безупречно прямая, казалась сейчас особенно жесткой.

– Господин фон Шейларон, – его голос прозвучал тихо, но с четким разочарованием. – Самовольное покидание церемонии награждения сразу после получения высшей имперской награды. Вы отдаете себе отчет в тяжести этого нарушения протокола и этикета?

Я уже надел маску человека, борющегося с внезапной физической немощью.

– Мои глубочайшие, искренние извинения… – начал я, вложив в голос легкую, но слышимую хрипоту. – Травма, полученная во время того инцидента в особняке Орсанваля. Ядро маны было повреждено и это повреждение дало о себе знать слишком внезапно. Мне потребовалось срочно изолироваться и перенаправить потоки, чтобы избежать коллапса.

Я добавил в голос одышку, заставил руку слегка дрожать. Легенда была правдоподобной – моя собственная, только что расписанная «героическая» история давала для нее прекрасную почву.

– О подобных проблемах со здоровьем следовало уведомить церемониймейстера заранее, – отчеканил он, но я заметил, как микроскопическая складка у его рта разгладилась, а лед в тоне немного подтаял, сменившись сухой констатацией. – Впрочем, учитывая обстоятельства вашего подвига… Ладно, забудем. Возвращаться в зал вам сейчас бессмысленно. Церемония по существу завершена, гости уже расходятся. Вы пропустили лишь формальную часть с поздравлениями.

Внутренне я позволил себе выдохнуть. Это было даже на руку – меньше лишних глаз и ненужных разговоров.

– Тогда, с вашего разрешения, я удалюсь в поместье для восстановления и приведения ядра маны в порядок.

– Это, к сожалению, невозможно, – мажордом мягко, но неумолимо парировал, его руки оставались сложены за спиной. – Его Высочество принц Лиодор выразил желание побеседовать с вами конфиденциально, без лишних свидетелей.

Внутри у меня все сжалось. Личная аудиенция. Что ему надо?

– Я, разумеется, к услугам Его Высочества, – ответил я, делая лицо почтительным, слегка усталым и готовым к полному сотрудничеству.

Глава 14

Меня провели по узким, почти безлюдным переходам, вскоре мы остановились у неприметной, но прочной двери из темного, почти черного дерева с тонкими фиолетовыми прожилками. Мажордом бесшумно открыл ее, впуская внутрь поток теплого воздуха, и жестом пригласил меня войти.

Кабинет был небольшим, обставленным со сдержанной роскошью. Принц Лиодор стоял у невысокого мраморного камина, в котором тихо потрескивали поленья.

Он снял парадный мундир и был в одном темно-синем камзоле, что делало обстановку чуть менее официальной, но оттого не менее опасной. Его усталое, бледное лицо было задумчивым, он смотрел на огонь.

Я закрыл за собой дверь и склонился в церемониальном, но неглубоком поклоне.

– Ваше Высочество. Приношу свои глубочайшие извинения за неподобающее поведение. Травма ядра, к сожалению…

– Не беда, Гильом, не беда, – Лиодор мягко, но твердо прервал меня, делая успокаивающий жест рукой, не оборачиваясь. – Здоровье всегда превыше условностей. Я сам это прекрасно понимаю. Прошу, присаживайтесь.

Он, наконец, повернулся и указал на одно из двух глубоких кожаных кресел, стоявших напротив камина. Я опустился в него, сохраняя спину прямой, руки положил на подлокотники, внутренне собираясь с мыслями и готовясь к любой атаке.

Принц неспешно устроился в кресле напротив, положил ногу на ногу, сложил пальцы на колене и устремил на меня свой спокойный, но невероятно проницательный, усталый взгляд. В тишине кабинета было слышно лишь потрескивание огня.

– Скажите, Гильом… – начал он. – Вы догадываетесь, для чего я попросил вас о этой приватной беседе?

Я тут же начал лихорадочно просеивать возможные варианты. Мое бегство с церемонии? Слишком мелкий проступок для приватной аудиенции с принцем крови. Мой пафосный рассказ о майоре Марионе? Возможно, но маловероятно – Лиодор едва ли стал бы тратить время на похвалы заслугам чужого офицера.

Дело явно было в чем-то более серьезном.

– Я рискну предположить, Ваше Высочество, что причина связана с моим… необъяснимым для многих иммунитетом к ментальному воздействию Церкви Чистоты. Тот факт, что я сохранил рассудок и волю, когда все вокруг поддались внушению, не мог остаться незамеченным вашими службами. Такая аномалия, несомненно, представляет для Империи определенный… стратегический и исследовательский интерес.

Лицо Лиодора озарила короткая, но явно удовлетворенная улыбка. Он медленно, почти величаво кивнул, как наставник, довольный сообразительностью своего подопечного.

– Попали прямо в цель, господин фон Шейларон. Именно так. Ваша уникальная способность противостоять их промыванию мозгов – явление, не укладывающееся в стандартные рамки. И, как вы верно подметили, оно представляет для Короны и служб безопасности Империи интерес колоссальной важности.

Он помолчал, давая своим словам прочно осесть в моем сознании, впитаться, как вино в дорогую древесину стола. Затем его выражение лица сменилось на предельно серьезное, деловое, а голос стал тише, но оттого приобрел еще больше веса, каждое слово падало, как камень.

– Скажите мне честно… эта ваша особенность связана с умением использовать мировую ауру?

Вот оно. Тот самый вопрос. Мой большой секрет.

Признаться – значит призвать на свою голову внимание слишком большого количества нежелательных элементов. Но и лгать принцу крови, одному из самых влиятельных людей Империи было невероятно, безумно рискованно.

По крайней мере ощутить мировую ауру другого артефактора можно было лишь в момент ее активного, направленного применения, да и то для этого требовалось осознанно направить навстречу собственную. Я мог видеть мировую ауру только благодаря золотым глазам.

Впрочем, иного хоть сколько-нибудь безопасного выхода у меня просто не было.

Я поднял на него свои золотые, необычные глаза, стараясь наполнить их искренним, почти наивным недоумением, смешанным с готовностью помочь.

– Мировую ауру? Нет, Ваше Высочество. Я… читал теоретические труды. Но чувствовать ее или управлять ею? Нет, Ваше Величество. Это мне пока недоступно. Если вообще когда-либо будет.

Я видел, как его взгляд буравит мое лицо, скользит по чертам, будто пытаясь прочитать между строк, увидеть тень лжи в малейшей гримасе. Секунды тянулись мучительно долго, наполненные лишь тиканьем где-то в углу напольных часов и потрескиванием поленьев в камине.

Наконец, он медленно, почти обреченно откинулся на спинку своего кресла, и его плечи слегка, почти незаметно расслабились.

– Понимаю. Ладно, оставим этот вопрос.

Он принял мой ответ. По крайней мере, сделал вид, что принял.

– Церковь Чистоты, – начал он после недолгой паузы, – всегда была для нас… фоновым шумом. Надоедливым, но в целом терпимым. Они стояли на углах с плакатами, читали свои проповеди о вреде излишеств, а мы снисходительно улыбались, проходя мимо. Но в последние годы шум стал нарастать. Слишком быстро. Слишком агрессивно.

Я кивнул, подтверждая, что слушаю.

– Сначала это были единичные, разрозненные случаи. Группа фанатиков разгромила лавку торговца роскошными шелками в одной из южных провинций. Потом – поджог таверны в портовом квартале, где, по их мнению, слишком много пили и веселились. Мы списывали это на маргиналов, на отщепенцев, отколовшихся от в целом мирного ядра Церкви. Но закономерность стала прослеживаться слишком четко. Слишком уж вовремя эти «отщепенцы» появлялись, слишком уж метко били по узлам, чье разрушение ослабляло не абстрактную «греховность», а конкретные дворянские дома или гильдии, мешая их торговле, подрывая их влияние.

Принц перевел на меня взгляд.

– Группа Инолы – лишь самый яркий и, простите за каламбур, самый чистый пример. Они не скрывались, не действовали исподтишка. Они просто явились и продемонстрировали свою силу наглядно, у всех на виду. Но это заставляет задуматься: если есть эта группа, если они могут так открыто, почти что в сердце империи, промывать мозги полутора сотням аристократов, включая Предания, то что мешает другим, более скрытным группам делать то же самое точечно, аккуратно, постепенно? Внедрять своих людей в наши дома, в наши семьи, в административный аппарат, в армию?

По моей спине пробежал ледяной, липкий холод, несмотря на тепло от камина. Я представил Хамрона с пустым, восторженным взглядом, ломающего свой щит как символ ненужной гордыни. Я представил Ярану, сокрушающую свой меч и пистолет как орудия греховного насилия. Я увидел Силара, методично разбирающего свои артефакты во имя «чистоты» и аскезы.

Или хуже того, представил, как они направляют эти артефакты друг против друга. Картина была настолько жуткой, отвратительной и противоестественной, что я невольно сглотнул, чувствуя, как по телу бегут мурашки.

– Императорский двор, – продолжил Лиодор, его голос вернул мне внимание, – как вы, надеюсь, понимаете, не может допустить такого развития событий. Мы должны выяснить истинные масштабы угрозы, найти ее источник, ее структуру. И вы, Гильом фон Шейларон, неожиданно оказались уникальным, почти подаренным нам небесами активом. Единственный известный на данный момент человек, который не только выдержал их интенсивное воздействие, но и сумел ему противостоять, организовать сопротивление и в итоге вывести большую часть заложников. Ваше… врожденное, как мы пока полагаем, сопротивление их ментальным техникам делает вас бесценным инструментом для грядущей операции по выявлению и нейтрализации этой угрозы.

А-а-а…

Так вот к чему все вело.

Не к простому вручению ордена и не к вежливым похвалам. Меня втягивали в гигантскую, смертельно опасную игру между имперской машиной и таинственным, вездесущим культом.

Все мои собственные планы – тихо отсидеться, накопить ресурсы, разобраться с Маской – порушились в одно мгновение, заменяясь перспективой новой, невидимой войны. И это мне совсем не нравилось.

– Ваша Светлость, – начал я, тщательно подбирая каждое слово, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, – я бесконечно польщен оказанным мне доверием и, разумеется, в полной мере осознаю всю серьезность ситуации, которую вы описали. Но то, что произошло в особняке Орсанваля… я считаю, что это была во многом цепочка случайностей, удачное стечение обстоятельств. Я не уверен, что мои способности… мое сопротивление… является стабильным и воспроизводимым фактором, на который можно уверенно опереться в рамках масштабной, спланированной операции. Возможно, существуют другие, более подготовленные и опытные специалисты из служб безопасности, которые смогут подойти к этой задаче с куда большей эффективностью?

Лицо Лиодора застыло, в воздухе кабинета повисла тяжелая, давящая тишина.

– Нет, – произнес он кратко. – Отказаться вы не можете. Или, может быть, – продолжил он, – вы хотите откреститься от выполнения своих прямых обязанностей? Обязанностей дворянина империи, чья привилегия – власть, земля и статус – оплачена кровью и безоговорочной службой трону? Или вы полагаете, что полученный почетный орден и благодарность знати дают вам право выбирать, когда защищать империю, а когда – удобно устраниться в тени?

М-да. Я видел тупик, настолько очевидный и непреодолимый, что даже пытаться было бессмысленно.

Я выпрямился в кресле, инстинктивно поставив пятки вместе даже сидя, и сделал то, что от меня сейчас ожидали – принял вид оскорбленного в своей доблести и преданности аристократа. Мои плечи расправились, подбородок приподнялся.

– Ваша Светлость, вы меня неправильно поняли, – покачал я головой. – Я не отказываюсь от долга. Я никогда не отказывался. Я лишь высказал сомнение в своей компетенции для столь тонкой задачи, дабы по своей неопытности не навредить общему делу. Но если империя и императорский дом видят во мне необходимый инструмент для решения этой угрозы, то я, Гильом фон Шейларон, готов приступить к выполнению своих обязанностей немедленно и без колебаний.

Напряжение в широких, но несколько сутулых плечах Лиодора слегка ослабло, и он коротко, деловито кивнул.

– Отлично. Рад это слышать. Тогда слушайте внимательно. Ваша нынешняя личность, к сожалению, для этой работы совершенно непригодна. Гильом фон Шейларон теперь герой, спасший заложников, и он же – жирная, яркая мишень для любой группы Церкви, которая захочет проверить свою силу на нем или просто отомстить. Так что вы будете действовать под глубоким прикрытием.

Он откинулся на спинку кресла, вновь обретая вид хладнокровного стратега, расставляющего фигуры на невидимой карте.

– Мы полностью изменим вашу внешность, документы, легенду. И внедрим вас в крупнейший и наиболее разветвленный преступный синдикат империи – «Око Шести». Среди отбросов, контрабандистов и наемных убийц радикалы из Церкви чувствуют себя вольготно, они меньше скрываются, вербуя новых адептов и заключая тактические союзы. Ваша задача – втереться в их среду, завоевать доверие. Выйти на контакт с одной из таких групп и сделать так, чтобы одного из их лидеров удалось захватить живым и невредимым для последующего допроса. Нам нужна информация из первых рук – структура, цели, методы, имена.

Я медленно кивнул, мысленно прокручивая все безумие и все риски этого плана. Слишком безумные риски.

– Почему именно я? – не удержался я, чувствуя, как этот вопрос жжет мне губы. – Почему не отправить кого-то из ваших собственных, проверенных Эпосов? Или, на худой конец, специально подготовленную группу Артефакторов уровня Предания?

– Наши Эпосы, – терпеливо, как будто объясняя ребенку, пояснил Лиодор, – слизком заметны и известны. Сам факт появления в криминальных кругах не останется незамеченным и мгновенно спугнет всю дичь, которую мы надеемся поймать. Что касается Преданий… – он усмехнулся коротким, сухим звуком, но в его глазах не было и тени веселья. – Подавляющее большинство из них, даже самых стойких, неспособно противостоять целенаправленному гипнозу, подкрепленному мировой аурой. Их могут перевербовать, перепрограммировать в первую же ночь. И мы даже не узнаем об этом, пока не получим нож в спину в самый критический момент. Вы же… вы уже доказали свою устойчивость. Вы – единственный логичный, хоть и неидеальный вариант. Единственный, кто может подобраться достаточно близко к сердцу угрозы и остаться при своем уме.

Я не знал, смеяться или плакать.

Меня, притворяющегося маркизским сыном, который раньше был принцем, которым был я после его смерти, собирались перекраивать в кого-то еще очередного. Все мечты о тихом сидении в библиотеке Шейларона, о размеренных тренировках и накоплении ресурсов рассыпались в прах.

Отказываться было бесполезно – за спиной Лиодора я ощущал несгибаемую волю всей имперской машины, того, чьи решения не оспариваются, а просто приводятся в исполнение.

И раз уж нельзя было избежать этой игры, нужно было выжать из нее максимум. Я сделал глубокий, почти незаметный вдох, заставив мышцы лица расслабиться.

– Ваше Высочество, план, надо признать, блестящий в своей дерзости, – начал я, и в моем голосе звучала искренняя, почти восхищенная убежденность. – Рискованно, да, но масштаб угрозы того требует. Прямой удар невозможен, а тонкая работа в тылу врага – единственный шанс раскрыть их сеть до того, как она опутает империю. Так что ваш вариант и правда гениален.

Я искусно нахмурился, изобразив легкую, но глубоко личную озабоченность, словно истинный патриот, переживающий за судьбу государства.

– Однако я не могу не думать о последствиях для дома Шейларон. Мое длительное и необъяснимое отсутствие на светских раутах, моя неспособность продвигать интересы маркизата в высшем обществе… это нанесет ощутимый ущерб репутации и влиянию нашего дома. Маркиз, конечно, человек долга и поймет необходимость жертв, но одного понимания мало, чтобы компенсировать упущенные политические и экономические возможности. Нас могут просто забыть, Ваше Высочество, пока я буду рыться в грязи преступного мира.

Лиодор откинул голову на высокую спинку кресла, и на его лице мелькнула быстрая, раздраженная гримаса. Он прекрасно понимал, насколько я утрировал, и понял меня с полуслова.

– Не сомневайтесь, маркизу будет все разъяснено на самом высоком уровне, – отрезал он, и в его бархатном голосе вновь зазвучала сталь приказа. – И дом Шейларон не останется без поддержки и благосклонности трона по завершении операции. Ваша служба империи также будет вознаграждена достойно.

– Достойно – понятие растяжимое, Ваше Высочество, – мягко, но с железной настойчивостью парировал я, переходя в открытую атаку. Мне была нужна не расплывчатая «поддержка», а конкретные, измеримые ресурсы. – Я рискую не только жизнью, но и политическим капиталом своей семьи. Риск должен быть адекватно компенсирован. Иначе завтра какой-нибудь баронский дом, не обремененный подобными «поручениями», легко оттеснит нас на обочину. Предлагаю обсудить компенсацию сейчас, дабы потом не возникало недоразумений, которые могут отразиться на эффективности моей работы.