Текст книги "Демон Жадности. Книга 6 (СИ)"

Автор книги: Юрий Розин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Мои действия стали спусковым крючком. Другие фанатики, воодушевленные и разгоряченные моим примером, с новым, невиданным рвением набросились на тех, кто еще не прошел через личную беседу.

Теперь это было не просто спонтанное избиение – это превратилось в некий странный, жестокий ритуал… не пойми чего. Они выкрикивали мои же слова, мои только что придуманные лозунги об абсолютном отречении, вкладывая в них всю свою новообретенную ярость.

Ко мне решительно подошел седовласый полковник, его некогда гордые глаза теперь горели новым, одобрительным огнем.

– Ты видишь саму суть учения, брат, – сказал он, тяжело хватая меня за плечо своей мощной рукой. – Ты видишь ее глубже и яснее многих из нас. Ты должен вести нас дальше, указывать путь!

Я кивнул ему с таким благоговейным, почти трансовым выражением, на которое только был способен.

– Мы все лишь инструменты в руках Небес, брат. Я – всего лишь глас, что они даровали мне, чтобы пробудить спящих.

Моя отчаянная ставка сработала. В течение всего дня белые тени выкликали имена одного за другим, уводя людей к Иноле. Они забирали тех, кто был спокоен, умиротворен, но при этом пассивен.

Они забирали тех, в ком еще теплились малейшие искры сомнения или недостаточного рвения. Мое же имя так и не прозвучало. Я стал слишком ценным, самодельным активом прямо здесь, в главном зале.

Я был катализатором, который ускорял и углублял процесс их обращения, я сам делал за них половину черной работы. Зачем его убирать, если он приносит такую очевидную пользу? Зачем тратить драгоценное время Инолы на того, кто и так уже достиг, казалось бы, самых вершин фанатизма и преданности?

Когда солнце окончательно зашло и последнего на сегодня аристократа увели на беседу, я насчитал около пятидесяти из полутора сотен человек, прошедших через эту процедуру. Я сидел в центре круга своих новых «последователей», механически кивая их восторженным, бессвязным речам и вставляя свои, еще более радикальные и безумные идеи.

Внутри же я чувствовал лишь ледяное, хрупкое, как тонкий лед, облегчение. Я выиграл себе немного времени, один драгоценный день. Но я поставил себя на самую вершину, в центр внимания. И это внимание мне придется оправдать.

Ночь опустилась на разрушенный особняк, но на этот раз ее не нарушил ни чистый колокольный голос Инолы, ни гипнотический гул мировой ауры. Тишина была непривычной, почти звенящей, давящей.

Я сидел, скрестив ноги и притворяясь погруженным в глубокую медитацию, но все мое внимание было приковано к одному из белых роб, стоявшему на часах у главного входа в зал. Его поза была по-прежнему безупречно прямой, но в едва уловимом наклоне головы, в легкой расслабленности плеч я читал тупую, накопленную за день усталость.

Инола не вышла. Значит, моя догадка верна: индивидуальные сеансы истощили ее силы до дна. Манипулирование мировой аурой на таком тонком, почти хирургическом уровне должно было быть сложной задачей даже для Артефактора уровня Эпоса. Ей требовалось время на восстановление, на перезарядку.

Это был мой шанс. Единственный, рискованный, почти безумный, но другого у меня просто не было.

Если я не укреплю свою легенду прямо сейчас, пока она слаба, завтра ее проницательный, отдохнувший взгляд неизбежно обнаружит малейшую фальшь в моей игре.

Я медленно поднялся на ноги. Движение было намеренно резким, нарушающим общую атмосферу покоя, привлекающим всеобщее внимание.

– Братья! Сестры! – мой голос прозвучал неприлично громко в ночной тиши, но в нем не было истеричной визгливости прошлых дней. Вместо этого я вложил в него металлическую, почти пророческую твердость. – Разве вы не чувствуете? Эта тишина – не отдых, а испытание! Истинная вера не должна питаться лишь словами наставника! Она должна гореть внутри нас самих, как вечный огонь, даже когда голос учителя умолкает!

Ко мне повернулись сначала несколько ближайших лиц, потом десятки. Их глаза смотрели с недоумением и зарождающимся, жадным интересом. Кто-то из уже обращенных фанатиков, прошедших через кабинет Инолы, тут же горячо подхватил:

– Он прав! Мы должны сами поддерживать в себе пламя!

– Говори же, брат! Дай нам сил и указаний в этот час испытания!

Ко мне начали подтягиваться, образуя тесный, дышащий одним порывом круг. Даже некоторые из белых стражей повернули головы. Я взобрался на груду обломков, что когда-то было массивным камином, возвышаясь над ними, как трибун над толпой.

– Мы отреклись от своих богатств! От комфорта! От всей нашей прошлой, греховной жизни! – провозгласил я, обводя их взглядом, стараясь встретиться глазами с как можно большим числом слушателей. – Но это был лишь первый, самый легкий шаг. Истинное, полное очищение – это отречение от самой цивилизации, что породила и вскормила всю эту скверну!

Я видел, как они замерли, ловя каждое мое слово. Их критическое мышление было полностью убито, разум представлял собой чистый, податливый лист, готовый принять любую, даже самую безумную идею, если она подавалась с должной уверенностью.

– Представьте себе мир, – продолжал я, намеренно понизив голос до доверительного, заговорщического шепота, который заставлял их инстинктивно наклоняться ближе. – Мир без этих каменных грогородов. Без этих душных гнезд тщеславия, порока и вечной суеты. Человек должен жить в полях, под открытым, чистым небом! Дышать свежим ветром, а не спертой пылью чужих грехов!

– Но… брат… – робко, почти испуганно спросил кто-то с задних рядов, – как же мы будем защищаться от стихий? От небесных странников? Без стен мы будем беззащитны…

– Защищаться? – я изобразил крайнее удивление, как будто он задал самый святотатственный вопрос. – Истинная, неколебимая вера – вот лучшая и единственная защита праведника! А если суждено умереть от ливня или когтей голодного зверя – значит, такова Воля Небес! Это будет чистая, праведная смерть, а не медленное, позорное гниение в каменной тюрьме города, в окружении собственных пороков!

По толпе прошел одобрительный, нарастающий гул. Идея была абсолютно абсурдной, самоубийственной с практической точки зрения, но именно своей крайностью, своим вызовом всему привычному укладу она захватывала их воспаленное, лишенное ориентиров воображение.

– И это еще не все! – я воздел руки к потолку, будто призывая само видение свыше. – Мы должны отречься от любого ремесла, что создает нечто большее, чем необходимое для самого примитивного выживания! Гончар, что лепит простой кувшин лишь для того, чтобы напиться воды, – праведник! Но тот, кто украшает этот кувшин резными узорами, – грешник, ибо порождает семя тщеславия! Кузнец, кующий мотыгу для возделывания земли, – святой! Но кузнец, создающий меч, даже для защиты, – служит насилию и убийству! Мы должны вернуться к истокам, к палкам и шкурам диких зверей! Только так мы окончательно сбросим с себя оковы тысячелетий греховного прогресса!

Я нес абсолютный, несвязный бред. Цивилизация, отброшенная на уровень пещерных людей, под постоянной угрозой голода, хищников и болезней.

Даже сама Церковь Чистоты, со своим строгим аскетизмом, все же опиралась на инфраструктуру Империи, на свою жесткую организацию, на качественное оружие и доспехи. Они бы ни за что не позволили себе заявлять нечто подобное на своих проповедях.

Но для моих слушателей это было не утопическое безумие, а божественное откровение.

– Да! – кричали они, их глаза горели слепым восторгом. – Долой города! Долой ремесла!

– Палка… это так просто… так чисто! В этом есть истина!

– Он гений! Он видит корень зла дальше и яснее всех!

Я видел, как даже некоторые из белых стражей, стоявших по периметру, коротко переглядывались. Не с осуждением или гневом, а с легким, профессиональным недоумением, смешанным с искренним уважением.

Для них я превращался в сверх-фанатика, в святого юродивого, чье рвение и радикализм превосходили все их ожидания.

Ко мне уверенно подошел седовласый полковник, тот самый, что публично признал меня ранее. Он смотрел на меня с неподдельным благоговением, как на живую реликвию.

– Брат… твои слова… они открывают мне глаза на истинный масштаб очищения. Я думал, что уже понял суть учения, но ты показываешь его подлинную, пугающую глубину. Ты – пророк, ниспосланный нам свыше, чтобы вести паству дальше.

Я скромно опустил голову, изображая смирение перед высшей волей.

– Я лишь пустой сосуд, брат. Воля Небес течет через меня, как вода через ручей. Я лишь рад, что могу донести ее свет до ваших сердец.

Моя отчаянная ставка сработала. В течение следующего часа я стал настоящим центром всеобщего внимания. Ко мне подходили, задавали уточняющие вопросы, просили разъяснить ту или иную деталь моего «учения».

Я отвечал им всем с тем же фанатичным блеском в глазах, каждый раз закручивая мои идеи еще туже, доводя их до полного, абсолютного абсурда. Они слушали, раскрыв рты, ловя каждое мое слово, как манну небесную.

Я стал для них вторым, домашним пророком. Не заменой Иноле – пока нет, ее авторитет был пока непререкаем. Но я стал незаменимым, пламенным интерпретатором, тем, кто мог вести и направлять паству в ее отсутствие.

Мой новый статус дал мне не только призрачное чувство безопасности, но и уникальный доступ к информации. Теперь ко мне подходили не только за духовными наставлениями, но и за подтверждением своего мистического опыта, за тем, чтобы разделить со мной свое «просветление» и получить мое одобрение. Это была идеальная, почти подаренная судьбой возможность, и я ею немедленно воспользовался.

– Брат, – начал я, обращаясь к молодому графу со свежими, еще не зажившими ссадинами на лице. – Я чувствую, как воля Небес неумолимо ведет меня по пути истины, но мой личный путь к полному, абсолютному очищению, я ощущаю, еще не завершен. Поделись, как именно сестра Инола помогла тебе изгнать самые глубокие, последние тени сомнения? Я хочу понять ее метод до конца, чтобы с большей мудростью и точностью вести за собой других, менее просветленных братьев.

Граф буквально вспыхнул от восторга, что к нему лично обратился я, их новый идол.

– О, это было… невыразимо, брат! – его глаза немедленно затуманились блаженным, отрешенным воспоминанием. – Она привела меня в маленькую, почти пустую комнату. Там был только простой деревянный стол и два таких же простых стула. Она села напротив меня, так близко, и велела мне повторить за ней.

– Повторить? – я сделал вид, что глубоко заинтригован, наклонившись ближе.

– Да! Сначала вслух, четко и громко. «Я отрекаюсь от своего богатства, ибо оно – лишь иллюзия, пленяющая дух». Потом еще громче, с нажимом: «Я отрекаюсь от комфорта, ибо он размягчает дух и волю». А потом… а потом она велела мне закрыть глаза и повторять эти же слова снова и снова, но уже мысленно, не шевеля губами, сосредоточив все свое внимание на их сути.

Я кивал, подбадривая его ободряющим взглядом. Мысленное, многократное повторение под ее непосредственным, пристальным наблюдением и, очевидно, воздействием мировой ауры. Не удивительно, что они выходили от нее настоящими зомби.

– И что же ты чувствовал в тот самый миг, брат? – спросил я мягко, почти по-отечески. – В тот решающий момент, когда слова отречения рождались уже не на устах, а в самой глубине твоего существа?

– Это было… как будто эти слова прожигали меня изнутри, – прошептал он, и по его лицу пробежала судорожная дрожь экстаза. – Они переставали быть просто словами. Они становились… единственной реальностью. Единственной истиной, которая когда-либо существовала в этом мире. И я чувствовал, как что-то тяжелое, теплое и невероятно могущественное наполняет меня, входит в каждую мою мысль, в каждую клеточку моего тела. И все старые сомнения, все воспоминания о прошлой, греховной жизни просто… растворялись в этом всепоглощающем свете. Их больше не существовало. Вообще.

Я медленно перевел взгляд на баронессу, сидевшую рядом и с восторгом слушавшую его исповедь.

– А с тобой, сестра, было схожее переживание? – спросил я, давая ей понять, что ее опыт также бесценен.

– О да, брат! Почти точь-в-точь! – она восторженно сложила руки на груди, как перед иконой. – Сначала я сама говорила слова, а потом… потом ее голос, голос сестры Инолы, словно начал звучать уже не снаружи, а прямо внутри моей собственной головы. Он мягко, но неумолимо направлял ход моих мыслей, помогал им течь в единственно верном направлении, к чистоте и свету. И с каждым новым, мысленным повторением клятвы отречения я чувствовала себя все легче и легче, словно сбрасываю с своей бессмертной души тяжелые, мокрые, греховные одежды, копившиеся годами.

Я провел еще несколько таких же осторожных, направляемых бесед с другими обращенными. Все их истории, несмотря на мелкие индивидуальные различия, сводились к одному и тому же ядру: изолированное, аскетичное помещение, прямой, близкий контакт, вербальное и затем глубоко ментальное повторение догм под ее непосредственным руководством. И ключевое, общее для всех ощущение – внешняя, могущественная энергия, входящая в них и буквально «перезаписывающая» их прежнее я, закрепляющая новые убеждения на самом фундаментальном, подсознательном уровне, делая их органичными.

Вот так она это делала. Использовала мировую ауру как тонкий, ювелирный хирургический инструмент, заставляла их самих, их собственные мысли и внутренний голос, стать активными проводниками и соучастниками внедрения ее воли.

Она не просто убеждала их – она физически, на уровне энергии, перепаивала их нейронные пути, создавая новую, готовую к служению личность, жестко и неразрывно завязанную на доктрине Церкви Чистоты.

Третий день в плену начался с того же унылого, отработанного ритуала: миска безвкусной каши, глоток мутной воды, давящая, звенящая тишина, нарушаемая лишь приглушенными шепотками моих «последователей», с жаром обсуждавших мои вчерашние пророчества о возврате к палкам и камням.

Но сегодня в спертом воздухе разрушенного зала висело новое, острое напряжение – свинцовое, почти осязаемое ожидание идущего к нулю отсчета. Сегодня истекал ультиматум, выдвинутый Инолой.

Я сидел, изображая глубокую, отрешенную медитацию, но все мое существо было натянуто, как струна, готовая лопнуть.

И вот, ближе к полудню, снаружи снова раздался уже знакомый голос Гиринала. В нем явственно слышалась усталость, многодневное напряжение и сдержанная, почти взрывная ярость.

– Церковь Чистоты! Ваши условия выполнены. Рынки рабов разрушены до основания, игорные притоны сожжены. Мы исполнили свою часть соглашения. Теперь исполните свою. Освободите заложников.

По залу пронесся сдержанный, но единый, полный дрожащей надежды вздох. Даже некоторые из уже обращенных фанатиков, вроде бы готовые к мученическому венцу, на мгновение застыли в немом ожидании.

Но ответа не последовало. Ни чистого голоса Инолы, ни кого-либо из ее белых теней. Лишь неподвижные фигуры у стен сохраняли свое каменное, безразличное спокойствие.

Минуты растягивались в тягучие, мучительные часы. Первоначальная надежда начала медленно таять, сменяясь липким, нарастающим, как болотная тина, страхом.

Инола не появлялась весь день. Только когда солнце начало садиться, окрашивая руины в тревожные, кроваво-красные тона, дверь в тот самый боковой покой наконец открылась.

Она вышла. Ее белая, грубая роба казалась бледным призраком в сгущающихся вечерних сумерках. Лицо было бледным, почти прозрачным, и замкнутым, но в глубоко посаженных глазах горела та же знакомая, неумолимая холодная решимость.

– Гиринал фон Орсанваль солгал вам, а вы солгали мне, – ее голос, вновь усиленный и пронизанный мировой аурой, прорезал вечернюю тишину, как отточенное лезвие. – Не все условия выполнены. Грех не искоренен, он лишь надел новую, более лицемерную маску. Некоторые из ваших дворянских домов проявили поистине дьявольскую хитрость. Они не разрушили свои притоны разврата и работорговли до основания – они просто переместили их. Перевезли свой живой товар, свое разлагающееся влияние в другие стены, под другими, благообразными вывесками, полагая, что смогут обмануть всевидящее око Воли Небес. И платой за их вероломство станут ваши жизни.

Глава 5

Инола медленно, неспешно прошла перед нами.

– Но грех, истинный грех, пахнет одинаково гнилью, в каком бы здании он ни прятался. И за эту ложь, за эту жалкую попытку сохранить свою скверну, придется заплатить сполна. И цена эта – кровь. Чистая кровь невинных, запятнанная кровью грешников.

Она начала зачитывать список. Ее голос был безжалостно-четким, лишенным каких-либо эмоций, как чтение сухого протокола.

– Баронство фон Лангрен… Виконтство фон Монфор… Графство фон Айрленд… Баронство фон Хельринг…

Я слушал, затаив дыхание, мысленно лихорадочно пробегая по всем известным мне знатным фамилиям, ожидая роковую фамилию Шейларон.

Но имя дома, наследника которог я сейчас изображал, так и не прозвучало. Когда она закончила, назвав около двух десятков имен, я позволил себе короткий, почти неслышный выдох.

Сжавшиеся в комок легкие наконец-то смогли вдохнуть полной грудью. Меня пронесло. Гильома пронесло. Маркиз, хотя и явно не ставил мою жизнь ни во что, решил, что план по прикрытию Гильома стоил больше, чем одно казино.

Тишина в зале взорвалась. Те, чьи фамилии только что прозвучали как смертный приговор, и кто еще не прошел через полное «очищение» и не лишился инстинкта самосохранения, вскочили со своих мест. Их лица, до этого замороженные покорностью, исказились чистым, животным ужасом.

– Нет! Это ошибка! – закричал, вернее, завизжал сын виконта Монфора, падая на колени и протягивая закованные руки. – Я прикажу все перепроверить! Я все разрушу, все до последнего камня! Дай мне еще немного времени, умоляю!

– Пожалуйста, сестра! – рыдала сестра баронессы фон Хельсинг, ее тело сотрясали конвульсии. – У меня дома маленькие дети! Я сделаю все, что угодно!

Их отчаянные, полные слез мольбы повисли в воздухе, натыкаясь на ледяную, непроницаемую стену равнодушия в глазах Инолы. И на этом фоне, как диссонанс, прозвучали другие, пугающие своим спокойствием голоса.

– Я готов принести эту жертву! – твердо и громко произнес один из фанатиков, чья фамилия тоже была в списке. Он стоял с высоко поднятой головой, его глаза горели фанатичным огнем. – Моя кровь омоет грехи моего малодушного рода и приблизит приход истинной чистоты в этот мир!

– Возьмите меня первым! – подхватила другая женщина, улыбаясь почти блаженной, отрешенной улыбкой. – Смерть во имя Истинной Веры – это высшая благодать и честь для меня!

Контраст был жутким, сюрреалистичным. С одной стороны – животный, первобытный страх тех, кто инстинктивно цеплялся за жизнь, кто еще сохранил в себе частичку прежней, не переписанной личности. С другой – почти радостное, экстатическое принятие смерти теми, чьи души и разумы были полностью стерты и заменены новым, фанатичным кодом.

Однако вне зависимости от слов, результат был одним и тем же.

Белые тени принялись за работу с ужасающей, отлаженной эффективностью. Они молча, без единой команды, выхватывали из скучившейся толпы заложников тех, чьи имена прозвучали в только что зачитанном смертном списке.

Не обращая ни малейшего внимания на раздирающие душу мольбы одних и восторженно-блаженные взгляды других, они грубо, почти по-боевому, потащили их через весь зал к тому, что осталось от некогда парадного балкона.

Я придвинулся поближе к огромной зияющей трещине в стене, откуда открывался частичный, но достаточный вид на эту импровизированную эшафотную площадку.

Их выстроили в неровную, дрожащую шеренгу на самом краю каменного обрыва, спиной к пустоте. Вечерний ветер зло трепал полы их грязных, серых роб.

Издали донесся приглушенный, но яростный гул сотен голосов – там стояли выстроенные войска, представители знатных домов, вся мощь имперской машины, вынужденная беспомощно наблюдать за этим варварским спектаклем.

Я видел, как вздымаются в руках белых роб тяжелые алебарды, создающие на конце лезвий полосы чистой, белой энергии.

Никто не собирался использовать простое оружие. Это был акт ритуального, демонстративного уничтожения, яркая иллюстрация превосходства их веры и магии над всей мирской силой Империи.

Головы не полетели с плеч в эффектном кровавом фонтане. Вместо этого шеи осужденных просто испарились на несколько сантиметров в глубину, оставив после себя идеально ровные, обугленные по краям срезы, будто их перерезал гигантский раскаленный луч.

Тела, лишенные поддержки, грузно, нелепо повалились с балкона и камнем рухнули вниз.

Мои пальцы непроизвольно сжались в карманах робы, впиваясь ногтями в ладони. Чертова театральность, но при этом невероятно умный, выверенный ход.

Теперь знатные рода, чьих наследников и представителей только что хладнокровно убили, больше ничто не сдерживало. Их ярость и жажда мести будут слепыми и всепоглощающими.

Они будут требовать немедленного, тотального штурма, невзирая на потери среди оставшихся заложников. Но те дома, что выполнили требования, что уже потеряли свои рынки, свои казино, заплатили эту унизительную цену ради спасения своих людей?

Они станут на пути этой ярости. Зачем им сейчас рисковать жизнями своих оставшихся в заложниках родственников, когда главный, самый тяжелый выкуп уже уплачен? Любая атака неминуемо спровоцирует резню, и все их уступки, все их финансовые и репутационные потери окажутся напрасными.

Инола не просто наказала непокорных. Она мастерски расколола единый фронт осаждающих. Она посеяла семена раздора и взаимных обвинений прямо в сердце имперской знати.

Пока они будут спорить, грызться и интриговать друг против друга, обвиняя одних в слабости и трусости, а других – в безрассудстве и жестокости, ее собственная позиция здесь, внутри осажденного особняка, станет только крепче. Этот внутренний конфликт отвлекал, делил силы и волю противника, лишал их возможности действовать согласованно.

С другой стороны, она сейчас играла с очень опасным огнем. Если ее следующее требование окажется слишком тяжелым или унизительным, то все они могут восстать единым фронтом.

Ярость обманутых и трезвый прагматизм уступчивых могут совпасть, и тогда на нее и ее людей обрушится вся неограниченная мощь разгневанного Роделиона, уже невзирая на жизни оставшихся заложников.

Но, наблюдая за всем этим цирком с холодной жестокостью, я начал понимать истинный, гораздо более масштабный замысел ее плана. Уничтожение рынков и казино? Это был лишь тактический ход, удобный предлог.

Ее главной, стратегической целью с самого начала были не здания и не рабы. Это были мы. Заложники. Она ведь не просто держала нас для шантажа и вымогательства. Она целенаправленно переделывала нас.

Создавала из нас фанатичных, преданных адептов, готовых умереть за ее идею, а еще лучше – жить и нести ее дальше, в самое сердце имперского общества.

Эти промытые, переформатированные мозги, сидящие сейчас в зале, были ее настоящей добычей. Живым, идеологическим оружием, которое она намеревалась выпустить обратно в их же семьи, в их салоны, в их политические круги.

А значит, ее следующее требование, каким бы оно ни было, не будет чрезмерным или самоубийственным. Ей нужен был управляемый, тлеющий конфликт, а не тотальная война на уничтожение.

Так и получилось.

Эхо недавних казней все еще висело в спертом воздухе, смешиваясь с едким запахом гари, известковой пыли и свежей крови. Инола, стоя на том же месте у входа в свой покой, смотрела на нас, и в ее бледном, истощенном лице читалась не печаль или сожаление, а холодное, почти апатичное принятие жестокой необходимости.

– Их смерть была напрасной жертвой гордыни, – произнесла она, и ее голос, на удивление лишенный привычного гипнотического напора, зазвучал просто устало и глухо. – Они могли бы обрести истину и очищение, но предпочли путь обмана и лицемерия. У меня не оставалось иного выбора. Насилие – это тяжкий грех, но порой это единственный язык, который доходит до сознания, погрязшего в трясине скверны.

Она сделала короткую, тягучую паузу, давая этим страшным словам просочиться в сознание ошеломленных заложников.

– И чтобы положить конец дальнейшему, ненужному кровопролитию, я выдвигаю следующее и, подчеркиваю, последнее требование. Я требую личных, прямых переговоров. Не с военачальниками, не с придворными чиновниками. Я буду говорить только с кем-то из непосредственных представителей императорской фамилии Роделиона. С принцем, принцессой… с кем-то, чье слово имеет абсолютный вес, не оспариваемый мелкими амбициями местных аристократов. На организацию такой встречи у вас есть также ровно трое суток.

С этими словами она резко развернулась и ушла обратно в свою комнату, оставив нас в нарастающих вечерних сумерках и в давящей тишине. Ее требование висело в воздухе – дерзкое, но при этом логичное и не ведущее к немедленному тотальному разрушению.

До глубокой ночи ничего не происходило. Белые тени стояли на своих постах у выходов, а я сидел, изображая глубокую сосредоточенность. Я ждал, ожидая каждую секунду, что вот-вот дверь откроется и начнется новый этап индивидуальной промывки мозгов.

Что Инола, восстановив часть сил, примется за оставшихся необработанных заложников. Но вызовов так и не последовало.

Когда наступили ночные часы, а в зале так и не появилось ни одного белого капюшона с целью кого-то увести, я наконец понял, что момент для следующего шага настал.

Тишина и бездействие с их стороны были для меня сейчас опаснее любой проповеди. Мой самодельный авторитет нуждался в постоянной подпитке, иначе он мог начать испаряться.

Я медленно, с видом человека, несущего великое откровение, снова поднялся на свой импровизированный алтарь из груды обломков.

– Братья! Сестры! – мой голос намеренно сорвался на напряженный, полный ложного благоговения шепот. – Эта тишина – не отдых, а еще одно, самое строгое испытание! Небеса проверяют, способны ли мы самостоятельно гореть их священным огнем, без подпитки извне!

К мне снова потянулись, жадно ловя каждое мое слово, как манну небесную. Их глаза, пустые и безусловно преданные, были идеальной, податливой аудиторией для моего нарастающего безумия.

– Мы отреклись от своих богатств! От городов! От ремесел! – я воздел руки к потемневшему потолку, изображая религиозный экстаз. – Но достаточно ли этого, спрашиваю я вас? Подумайте! Наше собственное тело… эта бренная, греховная оболочка… оно все еще тянется к низменным удовольствиям! К теплу! К насыщению! К самому существованию!

Я видел, как они замирают, их воспаленное сознание с трудом пыталось ухватить суть моей новой, еще более радикальной идеи.

– Еда… – прошептал я с подобающим ужасом и отвращением. – Эта простая, серая каша… разве она не доставляет нам минутную, физическую радость сытости? Разве не грешно ощущать это тепло в желудке, когда другие, быть может, в этот самый миг голодают? Разве сама потребность в пище – не последняя и самая крепкая цепь, приковывающая нас к миру плоти и материи? Не есть ли высшая, конечная форма очищения – добровольно отказаться от самой жизни, чтобы наш дух, наконец, обрел абсолютную свободу и воспарил в Высшую Сферу, не отягощенный уже ничем?

Теперь я нес не просто алогичный бред, а абсолютную, самоубийственную чушь, но они слушали, раскрыв рты, их мозги, полностью лишенные критического фильтра, с готовностью воспринимали это как следующее, закономерное откровение. На их бледных лицах я видел, как борются легкое недоумение и привычка слепого, мгновенного принятия любой исходящей от «пророка» идеи.

Именно в этот момент, продолжая вещать с видом одержимого, я бросил быстрый, оценивающий взгляд по периметру зала, проверяя расположение стражей. Белых роб нигде внутри не было видно.

После первого дня, когда сторожить обращенных стало не нужно, они начали сторожить нас снаружи зала, охраняя внешний периметр, но не следя за каждым нашим словом и движением внутри самого зала. Пространство вокруг меня, заполненное фанатиками, принадлежало им. А значит, в какой-то степени, и мне.

Резкий, холодный выброс адреналина ударил мне в голову. Время импровизированного сумасшествия подходило к концу. Пришла пора для второго, решающего акта.

Того самого плана, который зрел в моей голове с тех самых пор, как я до конца понял истинную, стратегическую цель всего этого предприятия Инолы.

Я не дал паузе затянуться, плавно переведя поток своего безумия в новое русло. Экстаз на моем лице сменился выражением глубокой, почти болезненной озабоченности. Голос сорвался с восторженных высот до доверительного, скорбного шепота, заставляя ближайших слушателей инстинктивно наклониться ко мне.

– Но как мы можем стремиться к высшим сферам, – продолжил я уже тихо, по-заговорщицки, – если даже те, кто ведет нас, не до конца чисты? Если тень греха падает на самих проповедников?

По залу прошел настороженный гул. Некоторые из фанатиков нахмурились, их пальцы непроизвольно сжали грубую ткань роб. Я затронул святое, и это вызвало растерянность.

– О чем ты, брат? – также шепотом спросил седовласый полковник, его лицо, покрытое сетью морщин, исказилось в гримасе непонимания. – Сестра Инола – воплощение чистоты! Каждая нить ее одеяния освящена служением!

– Я не сомневаюсь в ее вере, брат! – поспешил я ответить, воздев руки в умиротворяющем жесте, ладони раскрыты, демонстрируя отсутствие угрозы. – Я лишь… я лишь мучаюсь вопросом, который гложет меня изнутри, как червь. Взгляните на ее робу. – Я указал пальцем в ту сторону, где она скрылась после проповеди. – Она бела и безупречна, словно только что сошла с ткацкого станка. А наша? – Я оттянул грубый, засаленный подол своей робы. – Она груба и необработанна. Если мы все стремимся к одному, почему одеяния наши столь разны? Разве чистота духа должна проявляться в чистоте ткани? Или же это… уступка тщеславию? Неужели их души уже достигли такого уровня, что могут позволить себе роскошь белоснежных одежд, пока мы искренне следуем доктрине в этих истинно Чистых одеждах?

– Это… это функциональность! – попытался возразить тот самый молодой граф с бледным лицом, что первым принял мое учение о тотальном отказе. – Их робы сшиты иначе! Позволяют лучше двигаться в бою! Они должны быть готовы защищать веру!

– А разве наша вера должна полагаться на удобство в бою? – парировал я с искренним, почти детским удивлением. – Разве истинный воин Веры не должен быть силен духом, а не покроем своей одежды? Или, быть может, они считают себя… выше нас? Достойными лучшего, даже на пути к абсолютному самоотречению? Разве дух должен заботиться о том, насколько удобно телу рубить врага?

Я видел, как по их лицам ползет тень сомнения. Это была опасная игра, но я был их «пророком». Я не спал, сидел на голом холодном полу, отдавал другим свою порцию, притворяясь, что нахожу в этом высшее блаженство. Мой авторитет аскета был непоколебим.