Текст книги "В прорыв идут штрафные батальоны"

Автор книги: Юрий Погребов

Соавторы: Евгений Погребов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Кратковременный испуг переживают, – отвечая на вопрос Павла о том, как последние события отразились на самочувствии штрафников, сказал Ведищев. – У меня во взводе разборки среди уголовников еще раньше начались. О Карзубом все спорили. Нашлись и у него последователи. Особенно среди молодых урок Они даже Крапленого в мат стали брать. Дробот так ему и заявил: «Нам лагеря не светят. На старое узел завязываем, а вы как хотите». Арест Каширы и Рубаяхи здорово всех озадачил. Конец блатному царству.

Подоспевшие Маштаков с Грохотовым с ходу в разговор включились.

– Семен прав, – поддержал Ведищева Маштаков. – Вражда между уголовниками пошла. У меня их вообще слышно не стало. Раньше как – чуть задень одного, все с криком на тебя наваливаются. А сегодня Джабаев, дневальный, Кисета с теплого места шуганул, и тот даже не огрызнулся, молча поднялся и ушел.

– Вас послушать – фанфары заказывать надо, – раздраженно возразил Грохотов. – Карзубый, Кисет… Вы еще Сукотина моего возьмите. Тварями были, тварями и останутся. Придут с пополнением другие Каширы, и все по новой начнется. И от этих добра не ждите. Покажут еще себя.

– У тебя, Егор, одна песня – твари, покажут. – Маштаков упрек Грохотова на свой счет принял. Видимо, прежде не раз между собой спорили. – Если сейчас намордники на них накинем, никакие другие Каширы нам погоды не испортят. Ничего они не сделают, два-три урка, если остальные командиру подчиняются, а не им.

– Голый оптимизм твои расчеты, – супясь из-под нависающих бровей, упорствовал Грохотов. – Сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит. Это мы сюда пришли, чтобы вину искупать, а они – чтобы досрочно на волю выскочить. И больше ничего. На гражданке опять своими промыслами заниматься будут.

– Если так рассуждать – все бесполезно. И наверху у нас дураки сидят, не знают, чего делают.

– Гноить тварей в лагерях нужно, а не оружие им давать.

– На фронте, между прочим, каждый штык не лишний.

– Хорошо, если этот штык не тебе в спину воткнется.

Павел в перепалку взводных не вмешивался. Для него каждое мнение прежде всего – это характеристика взводных, их сильных и слабых сторон. Хотя, кажется, пора было и власть употребить, утихомирить стороны.

– Нашему Егору только с танками бодаться, – непонятно, то ли в укор, то ли в похвалу проронил Ведищев, ни к кому конкретно не адресуясь. Но Грохотов ухватился:

– С танками лучше. Просто и понятно.

– Все, мужики, хорош. Слушай команду! – обычным своим командирским тоном произнес Павел, кладя конец перепалке. – Маштаков! Завтра с утра поступаешь в распоряжение командира первой роты капитана Корниенко. Взвод направляется на сооружение полигона для стрельб. Ведищев! С утра получить топоры и пилы. До обеда – заготовка дров для штаба и ротной кухни. Грохотов! Приказ комбата: выдели командира отделения с шестью солдатами, после отбоя взять лошадь с повозкой, вывезти трупы убитых куда подальше в поле и закопать в воронке… Сам, комвзвода, проконтролируешь исполнение и мне доложишь.

– Либо зимовать тут остаемся? – прищурился Ведищев. – Тогда, может, баньку русскую заодно срубим, с парилкой – на весь батальон? Чё нам стоит?

– Раскатал губенки. И без того, считай, два месяца курортничаем.

«Под Пензой формировались около трех месяцев, – прикинул Павел, – здесь уже два. Но батальон не укомплектован. Пожалуй, есть смысл выйти с предложением на комбата».

Мысль Ведищева показалась ему дельной.

Богданов разрешения войти попросил. Присел бочком на чурбачок у печки, вполоборота к Колычеву. Но ведь не за тем пришел, чтобы глаза прятать и в топке с деланным равнодушием шевыряться. Павлу еще раньше показалось, что между ординарцем и связным косая тень пролегла.

– Что у вас тут произошло?

– Да так… Поцапались маленько… Из-за баб… – с неостывшей мстительностью пробурчал Богданов и добавил, будто Тимчук мог его услышать и понять, что того стоит: – Ниче, остынет, пока на часах-то стоит.

– А чего маешься тогда?

– Ну, ротный, разных баб я повидал, но такую прокуду первый раз встречаю.

– Это про кого ты?

– Да про Мамазин наш треклятый.

– Что за магазин? – недоуменно переспросил Павел: ослышался, что ли? – Не пойму что-то. При чем тут магазин?

– Да не магазин, а Мамазин, – поправил Богданов. – Ну, бурятка эта шепелявая или якутка, черт ее знает как, которую комбат для санчасти отобрал. Мужики ее так прозвали. Знаете вы – морда-задница у которой. К ней солдатня по ночам гужом валит. Никому отказу не бывает.

– Как это гужом? – не поверил Павел. – До сих пор, что ли?

– Да нет. Как посты везде выставили – никого уж нет. А поначалу… Стою я на часах, а они прутся и прутся. Кого ни окликну – все в санчасть, лечиться. И болезнь у всех одна. У Мамазин, говорят, магазин до четырех утра торгует, всех обслуживает. Хоть целым отделением приходи. Надоело окликать… – Богданов обиженно помолчал некоторое время. – И откуда такие сучары берутся? После них и на честных баб без содрогания полезть не сможешь.

В Павле подозрение зашевелилось.

– Темнишь, Богданов? – Он упер в связного иронический допытывающийся взгляд. – Ну-ка колись. Тоже к ней нырял?

– Я?! – притворно изумился Богданов и забегал воровато глазами. – Когда мне? Я на часах…

Витька Туманов с котелками ужина с офицерской кухни в комнату ввалился. Котелки с остывшей едой на печку составил. Рожок из автомата вынул, автомат на гвоздь повесил. Конец разговора расслышал, не удержался:

– Нырял, нырял! Накажи его, ротный. Я его в четыре часа сменил, а он сразу и занедужил. Сначала вроде до ветру пошел, а потом и дальше, до санчасти подался.

– А ты почему утром мне не доложил? – сделал Павел сердитое лицо.

– Дак, это… – сразу сник Витек, весь съежившись под расстегиваемой шинелью. – Меньше же часа он. Магазин-то уже закрылся. Ничего и не было. Сразу назад и возвернулся.

– Та-ак, Богданов, давай колись. Что дальше было? – потребовал Павел, с трудом сохраняя строгий официальный вид и тон. – А я решу, какое тебе вынести наказание.

Богданов, похоже, и не собирался упрямиться. Предвкушая легкую потеху, переставил поудобнее ноги, усмехнулся.

– Ну, постучался я к ней, а она дурняком с пистолетом из двери высунулась и стволом мне в нос: «Пошел вон, – говорит, – урод!» И матом. Счас, говорит, столько дырок в тебе понаделаю – во всем батальоне бинтов не хватит на перевязку. Ну, в общем, ополоумела баба. Полвзвода уж, наверно, через себя пропустила, не до меня ей было… – нашел извинительную причину для отказа Богданов и уже готов был сам над собой вместе со всеми посмеяться.

– С вами все ясно, – с некоторой долей разочарованности, причем искренней, подвел итог Павел. – Балбесы. Богданову наряд вне очереди на уборку помещения. И не дай бог повторить эксперимент. Дойдет до комбата – мне самому не удержаться, не то что вас прикрыть. Не для того я вас к себе взял, чтобы вы меня подставляли. Ты уже раз погорел на этом деле, Богданов. Не в коня корм, выходит?

– Ладно, ротный. Больше не повторится…

– Смотри. Назад во взвод отправлю, – пригрозил Павел.

Богданов состроил кислую повинную мину, показал, что проникся. Туманов, встрепенувшись, ткнул ложкой в котелок с кашей, попробовал кончиком языка.

– Готово.

– Проехали. – Павел поднялся с койки. – Несите все, что там у вас осталось, на общий стол. Ужинать будем.

За стол уселись втроем. Колычев с Тумановым на стульях, проштрафившийся Богданов на чурбаке.

– Слышь, Паш, я давеча письмо от матери получил, прочитай, а? – помявшись, попросил Туманов, когда тщательно вылизанные ложки легли на стол.

– А сам чего? Ты же по складам-то умеешь.

– По складам я только по газете умею, а мамкины каракули не разбираю. Плохо. А эти хмыри, – обиженно покосился Витька на Богданова, имея в виду и отсутствующего Тимчука, – издеваются, разную ерунду сочиняют. Богдан вон прочитал, что мамка пулемет просит с фронта прислать, по председателю стрелять. Врет же нагло. Мать до такого не додумается сроду. Прочитай, Паш, чё на самом-то деле пишет?

Богданов, пряча покрасневшее от натуги лицо, поднялся из-за стола, пошел к порогу, на свой пост у печки. Плечи задрожали от сдерживаемого смеха. Павел проводил его выразительным, красноречивым взглядом, повернулся к Туманову:

– Давай, живо.

Витька сорвался с места, выскочил в тамбур, именуемый в обиходе по-домашнему прихожкой. Вернулся с вещмешком, достал, торопливо порывшись, со дна припрятанный солдатский треугольник

Развернув, Павел медленно, привыкая к размашистым крючковатым загогулинам, перечел приветы от многочисленной родни. А когда дошел до слов «поздравляю тебя, сыночек с орденом, я твое письмо всей родне показывала, а потом Любка Фарафонтова бабам в огородной бригаде читала», от удивления брови поползли вверх.

– Это когда же тебя, Туманов, орденом наградили? – пораженно воззрился он на притихшего связного, одновременно видя, как ломает корчившегося от смеха Богданова. – Почему никто не знает?

Витька конфузливо заерзал на стуле, шмыгнул носом.

– Так я думал, наградят. Ты же сам говорил: «Молодец, Витька! Не подкачал в церкви, награда тебе положена». Думал, пока письмишко ходит – получу. А ты, значит, тоже врать умеешь?! Говорил, что представление комбату писал, мол, жди. А сам врал все, да? – в задрожавшем голосе Туманова уже нешуточная обида зазвучала.

– Тебе, Туманов, медаль полагается. И представление комбату я писал. Но за чем дело стало – я не знаю. Меня ведь комбат тоже к освобождению представлял, а наверху не утвердили. Может, и тебя таким же макаром через коленку кинули. А ты аж на орден замахнулся.

– Да ни на какой орден я не замахивался. Путает мать. Ей любая награда за орден сойдет. Не разбирается она в них – темнота!

– Ему, ротный, долго ее еще ждать придется, – подал голос от порога Богданов. – Не выпустили еще медали «За дурость» для недоумков. Вы лучше спросите его, как он кинжал на сало поменял. Притащил банку и хвалится, а там пушечная смазка немецкая оказалась. – Богданов вновь довольно хохотнул. – А Тимчук тоже хлеб на березовые листья сменял вместо махры. Умора!…

– Та-ак! – решительно поднялся из-за стола Павел. – Хорош на сегодня. Отбой! Туманов, сменишь Тимчука. Потом Богданов. Тимчук утром со мной…

* * *

– Гражданин ротный, а как по-вашему, когда война кончится?

– Когда война кончится, Тимчук, я не знаю. Но думаю, что до конца сорок четвертого года свернем Гитлеру шею. Если воевать хорошо будем.

Организовав вместе с Ведищевым работы по распиловке и колке дров, Павел направляется в роту к соседям. Узнать, как подвигаются дела у Корниенко на обустройстве полигона и сооружении танкового макета. Тимчук, поспевая следом, пользуется моментом, пока один на один с ротным, донимает вопросами.

– А когда наши Минск освобождать начнут? На Украине уж под Киевом войска, вот-вот ослобонят, а у нас в Белоруссии не слыхать про наступления.

– Выйдем за Днепр, на стратегический простор, и в Белоруссии фронты к наступательным операциям перейдут. Глядишь, и мы к тому времени подоспеем.

– Да-а, а почему нас тогда еще не укомплектовали? Пополнение в час по чайной ложке поступает.

– Комбат говорил, что на днях две полнокомплектные маршевые роты прибудут.

– Две роты! А жрать чего будем? Картошку на кухнях совсем сократили. Вода одна с комбижиром.

– Картошку по нормам на сентябрь всю выбрали. Зато крупяного нормы увеличили.

– Не видно того крупяного в баланде, гражданин ротный. На вашей кухне только, – понижая голос, осторожно протестовал Тимчук, у которого была возможность сравнить и оценить качество приготавливаемых блюд. – А у солдат – гольная вода с блестками комбижира. Выпил через край и в зубах ковыряться не нужно.

– А чего ты хочешь, Тимчук? – больше по должности, чем по совести убеждал Павел. – Мы не летчики – для нас масло с шоколадом в рационе не предусмотрены.

– Хрен бы с ним – с тем маслом и шоколадом, – не сердясь и не завидуя, соглашался Тимчук – Мне бы котелок с бульбой разваристой. Я б ее без соли и хлеба есть согласился.

– Октябрь начнется – восстановят нормы, – пообещал Павел, хотя оснований так думать у него не было. Солдатское питание в последние сентябрьские дни действительно стало заметно скуднее обычного. С чем это было связано, он не знал, но разговоры о еде сделались в батальоне темой номер один.

– Гражданин ротный, взводу охраны полушубки и валенки выдали. А нам когда же? – не унимался Тимчук

– Шапку и варежки, Тимчук, скоро получишь. А полушубки и валенки штрафникам не положены, и ты об этом не хуже меня знаешь.

– Да ведь не климат ночью на часах стоять. Если бы не дымоходная труба – совсем загнуться можно.

– И что ты предлагаешь? – догадываясь, что неспроста практичный ординарец о зимнем обмундировании заговорил, наверняка на этот счет соображения заимел, спросил Павел. Интересно, какие?

– Вы ведь можете с интендантом потолковать? Чтобы сменку на каждый пост организовать – по паре валенок и по полушубку на всех. У них всегда запас есть.

А что? Мысль и вправду стоящая. Павел пожалел даже с укоризной – ему бы первому о том догадаться следовало.

– Молодец, Тимчук Благодарность тебе. Попробую договориться.

– А то?! – неопределенно отозвался Тимчук и замолчал на некоторое время.

На стрельбищном полигоне – авральное строительное движение. Сотни две солдат, поделенные на профильные команды: земляные, плотницкие и монтажные работы, долбили кирками землю, обозначая линию окопов, заготавливали тес и бревна для сооружения укрытий, намечали тросовый ход макета.

Расставив людей, Корниенко распоряжался на главном участке – на месте возведения вражеского «тигра».

– Дней за пять-семь поставим на ход, – возбужденно блестя агатовыми глазами, уверенно пообещал он Колычеву. – Все в натуре предстанет, дымить и двигаться будет, как в бою. Кстати, к нам до кучи Упит набивается. Примем?

– Я не против. Нагрузи его обваловкой территории и солому на подстилку пусть обеспечит, – выставил свое условие Павел. Он как раз обдумывал, какую часть работ еще взять на себя, помимо рытья окопов, куда Корниенко отрядил взвод Ведищева. – И вступительный взнос с него.

– Уже! – заговорщицки подмигнул Федор. – Вечерком с устатку и примем.

– От меня еще что-нибудь требуется?

– Да нет вроде. А что?

– У меня в первом взводе смена командира. Присмотреться к новичку надо, помочь.

– На сегодня можешь быть свободен. Сейчас Андрис подойдет. Управимся вдвоем и без тебя.

Но до первого взвода Колычеву дойти не удалось. На полпути его перевстретил ординарец комбата Гатаулин с известием о вызове к Балтусу. И причина вызова известна – прибыло пополнение. Приказав Тимчуку возвращаться в роту и вызвать к штабу Грохотова с Титовцом для приема и сопровождения людей, Павел направился к комбату.

Еще издали определил: человек четыреста, не меньше. Похоже, прибыли обе обещанные роты одновременно. Контингент не лагерный. Обмундированы по-зимнему.

В штабе разноголосая толкучка. Двери во все кабинеты настежь. К комбату тоже.

– Получите девяносто семь человек, – приняв небрежно рапорт, озабоченно сообщил Балтус. – Организуйте питание. Изучите личные дела. Подавляющее большинство – дезертиры сорок первого года, пособники фашистов. Есть и социально опасные. На этих обратите особое внимание. Получим еще одну роту, и на этом все. Комплектование переменного состава будет закончено. Готовьтесь к батальонному смотру и стрельбам.

Отдав распоряжение подоспевшим взводным принять людей и организовать их питание, сам пошел в канцелярию начальника штаба за документами. Второпях не подумал, что девяносто семь папок одному не унести. Пришлось вызывать Тимчука с Богдановым.

Вернувшись в блиндаж, не теряя даром времени, засел за изучение личных дел. Вначале – беглый просмотр, выявление бывших командиров, солдат-фронтовиков, гражданских лиц и уголовных элементов. Папки этих дел по четырем стопкам – на стол. Остальные пока на полу. Затем – внимательное, переосмысливаемое ознакомление с каждой стопой и деление ее в свою очередь на четыре равные части, конкретно по взводам.

Пока всю гору бумаг перелопатишь, не один час уйдет. Доверять анкетным данным и всему, что в личных делах содержится, тоже не приходится. В тюрьмах и лагерях случалось всякое: и подмена документов, и благовидная «липа», когда при отсутствии подтверждающих документов некоторые сведения вносились со слов самих заключенных. Бывало, что под личностью заводского рабочего скрывался матерый рецидивист или злостный уклонист от воинской службы типа Шкаленко.

Не случайно комбат требовал не только анкетного, но и личного знакомства с определенной категорией лиц, которая, по его представлениям, нуждалась в проверках и более пристальном внимании. Павел успел произвести первичное распределение дел, когда в дверь негромко постучали. Вошел Титовец.

– Разрешите?

– Проходи, – пригласил Павел, отметив про себя, что присутствие нового взводного может оказаться кстати.

– Что там у нас в активе? Командиры есть? Сержанты-фронтовики?

– Аж тринадцать человек. Чертова дюжина.

– Разрешите лично ознакомиться. Мне троих командиров отделений нужно.

– Присаживайся.

Глава шестая

Балтус с застывшим выражением на лице держит долгую, тяжело набухающую вступительную паузу. Командиры рот, рассевшись на лавках, прячут глаза, напряженно ждут.

Общебатальонный смотр строевой подготовки закончился конфузом. Прохождение ротных порядков по плацу обкаркало даже воронье, тучами висевшее на обрамлявших церковную площадь раскидистых тополях и вязах. Одно утешение для ротных – приятным исключением не стал никто.

– Плохо, товарищи офицеры. Никуда не годится, – ровным однотонным голосом выносит свое заключение комбат. – Это какой-то лагерный развод, а не армейский строй. Даю вам еще пять суток на подготовку. Ответственность персональная. У кого есть ко мне вопросы – прошу остаться. Остальным – разойтись.

Ротные, переведя дух, с шумом поднимаются со скамей. Высыпав на штабное крыльцо, дружно тянутся к карманам за куревом. Расходиться явно не торопятся. Редки минуты, когда удается побыть вот так, в общем кругу, пообщаться свободно. Все больше слухами друг о друге пользуются.

– И чего батя громыхает, – делая глубокую затяжку, вопрошает новичок в командирской среде командир седьмой роты Степан Заброда. Дым со словами толчками выходит у него изо рта. – В нормальных частях дисциплину с трудом держат, а у нас что?! Понапихали в батальон кого ни попадя и хотят, чтобы мы за три недели солдат из них сделали. Да еще чтобы они ножку держали и, как на Красной площади, шаг печатали. Кому эта шагистика вообще нужна?

– Особенно на пустой желудок, после жиденькой похлебки с одной капусткой, – язвительно вставляет Иван Харин. Командир восьмой роты известен склонностью к резонерству и критическому пересмотру распоряжений начальства, которые не соотносятся с его понятиями о практическом толке и способны принести больше вреда, чем пользы. – Очень доходчиво!

– Дело не в шагистике, мужики. Вы что? Армия есть армия. Это дисциплина и строй. Только в строю солдат становится солдатом, – возразил Корниенко, адресуясь по преимуществу к командиру восьмой. – Как в строю идут, так и в бою себя покажут.

– Ты хрен с пальцем не путай, Федь, – взъерошился в ответ щуплый заводной Харин. – Что ты нас элементарщиной кормишь? Уставы все мы знаем. Много чего в них понаписано было, только война все перекроила. Новые вон пишут…

Корниенко подобрался, повел плечами, распрямляя ремни, метнул в Харина неприязненный укоряющий взгляд:

– Я не путаю. И в тылу, и на фронте армия на дисциплине держится. А она со строевой подготовки начинается. Когда человек приучается строевые и учебные команды выполнять, тогда он – солдат.

– А тупая солдафонская муштра какое ко всему этому отношение имеет? – ехидно прищуривается Харин, ожидая, видимо, что против тупого солдафонства у командира первой убедительных возражений не найдется.

– Комбат за дисциплину спрашивает. По строю судит. Есть строй – значит, подразделение крепкое, боеспособное.

– В атаки печатным шагом не ходят. Мы – штрафной батальон, а не каппелевцы. Нас для прорывов готовят. Тут другое умение требуется…

– Но и не махновцы тоже, – поймал на слове Харина Корниенко. – Чуть расслабились – и вон чего получили.

– Опять путаешь! Чтобы боеспособность была, надо с утра до ночи на позициях ползать, учиться укрепленные высоты и населенные пункты брать, а не по плацу шлепать. Сапоги и без того на ладан дышат.

– Одно другому не мешает.

– Ну, ты долдон! – кладя конец спору, Харин ловким смачным плевком посылает недокуренную сигарету в дальний полет, удрученно покачивает головой, как удивляются и недоумевают, теряясь перед непостижимостью убедить человека в вещах, которые просты и доступны любому здравомыслию.

– Будет вам баки попусту жечь, – примирительно замечает командир четвертой капитан Трухнин. – И дисциплина важна, и учить в первую очередь надо тому, что в бою пригодится. Времени у нас в обрез, а добрая треть состава винтовки в руках не держала.

Трухнин будто прочитал мысли Колычева. В графе невозвратных потерь всегда было больше новобранцев. Учить людей действиям в бою поэтому казалось ему занятием более важным и целесообразным, чем гонять их, полуголодных, часами по плацу, добиваясь четкости шага. Куда как полезней, чтобы новичок знал, как вести огонь на ходу и двигаться перебежками, приноравливаясь к местности, что делать, если оказался прижатым к земле огнем или попал под минометный обстрел, как дальше и верней бросить гранату из положения лежа или бить штыком и прикладом, сойдясь в рукопашной.

Приняв не обученное частью пополнение, Павел перекроил расписание учебных занятий во взводах, сместив акцент на отработку приемов ближнего боя. Обязал себя по мере возможности лично присутствовать на полевых учениях, выдвинув этот показатель в главный критерий оценки работы взводных. Он, как, видимо, и Трухнин, склонялся к мысли, что место батальона – в передовых порядках Воронежского фронта, ведущего активные наступательные действия в направлении Киева.

Разделял Павел и точку зрения командира восьмой капитана Харина, полагая, что батальон будет использоваться на участках прорыва со всеми вытекающими последствиями, но соображения свои держал при себе, оставаясь пассивным участником спора. Удерживал неопределенный статус полуштрафника-полукомандира. Говорить откровенно, не опасаясь быть неправильно понятым, он мог только с Корниенко и Упитом. Благо теперь переместился на штабную должность командир пятой Доценко – грубый заносчивый человек, которого не любили и опасались не только штрафники, но и коллеги, командиры рот. Старше всех по возрасту, но не по званию и боевому опыту, он тем не менее самозванно числил себя самым-самым из всех ротных и, если удостаивал кого вниманием, то только затем, чтобы свысока подчеркнуть свое превосходство, выставить напоказ и обсмеять чужие промахи и недостатки. Равным по достоинству признавал только Сачкова. Любимое словечко по адресу ротных – соплесосы.

Не обжившиеся в среде ротных новички, Кужахметов и Заброда, держались особняком. Что собой представляют – предстояло узнать.

– Вы еще слезу уроните, философы хреновы, – насмешливо предложил Трухнину и Харину Корниенко. – Шагать – не шагать, пустые желудки – не пустые желудки! Здесь армия, и здесь приказ. А значит – шагать! И все остальное делать, что положено.

– Приказы не обсуждаются, – с торопливой готовностью поддерживает его Заброда и, посчитав момент подходящим, чтобы устраниться от дальнейшего участия в разговоре, предлагает: – Расходимся, мужики, пока комбат о нас не вспомнил. Пошли, Рамазан, – кивает он Кужахметову, приглашая того в попутчики.

* * *

Снаружи до слуха Колычева доносится истошный тумановский вопль:

– Ротный! Ротный!…

И это не призыв о помощи, это крик безоглядного панического ужаса и непоправимой беды. Слетев кубарем с приступок, Витька вихрем влетает в блиндаж, сметает с пути вскинувшегося с нар Богданова.

– Па-аш, скорей! ЧП у нас!

– Что еще произошло? Где? – Руки уже сдергивают с гвоздя шинель, нащупывают рукава.

– Там Грохотов Сукоту пристрелил!

– Насмерть?

– Мертвее не бывает.

«Что могло случиться, ведь всего полтора часа назад взводные докладывали, что ночь прошла спокойно, никаких происшествий не произошло?»

– Где?

– Дак прямо в землянке. С полчаса тому как

– Идем. Богданов – со мной!

Застегивая на ходу ремень с кобурой пистолета, Павел выбирается из блиндажа в траншею, взбирается на бруствер. И верхом, по целине, направляется в сторону третьего взвода. Связные дышат в затылок.

– Что там произошло, не знаешь?

– Дак Сукота ночью куда-то шлялся. На часах Ивкин с Чернецовым стояли, из новеньких. Он им сказал, что до ветру идет, а самого больше часа не было. Ивкина с Чернецовым припугнул: мол, если заложите, ночью заснете, а утром можете и не проснуться. Ну, те поначалу-то промолчали, а потом не утерпели – сознались Грохотову, мол, виноваты, струсили. Шлялся куда-то Сукота… – Семеня за Колычевым, Витька оступился, зацепил ногой за ногу. – Грохот на Сукоту буром попер. Где, мол, сволота, ночью пропадал? А тот ему внаглую: не твое, мол, дело, порчак Ты, говорит, пока тебя придурком не поставили, молчал в тряпочку – вот и сопи в две дырки, пока третью не сделали. Ну, слово за слово – Грохот вызверился, пистолет выхватил и Сукоте прямо в лоб вкатил. Перестреляю, кричит, всех сволочей до одного, все одно трибунал. И Басмача тоже пристрелил бы – хорошо, тот под нары успел юркнуть. А то бы тоже хана пришла…

У землянки толпились и гомонили солдаты. Чуть в сторонке от всех стояли вдвоем безучастный Грохотов и Огарев с сигаретой в зубах.

– Егор, ты как? – здороваясь с Огаревым, спросил Павел.

Грохотов даже не взглянул в его сторону. Лишь слегка дернул головой.

– Аа-а! Все равно уж теперь.

– Труп здесь? – переключаясь на Огарева, быстро спросил Павел, лихорадочно соображая, что делать.

– В землянке. До вашего прихода приказано ничего не трогать.

– Пошли.

Убитый лежал в проходе, запрокинувшись навзничь, на том месте, где его настигла смерть. От пулевого отверстия над левым глазом спустилась по виску загустевшая струйка крови. Это был тот самый грабитель-рецидивист Сукотин Иван Степанович, которого Грохотов в списке личного состава характеризовал как бандюгу и смертоубивца.

– В штаб сообщили?

Огарев напрягся, припоминая:

– Черт его знает.

– Свидетели есть?

– Есть. Почти все здесь были.

– Это твой?

– Мой. Туда ему и дорога.

– Организуй по-быстрому пару-тройку человек потолковей. Покажете, что Сукотин первым за нож схватился, Грохотов защищался. Понял?

– Понял. Сделаем.

– Тело в плащ-палатку и на улицу. Поставишь часового. Остаешься за взводного. Я в штаб.

– Есть.

В голове сумбур. Грохотов Грохотовым, а отвечать за все ему, командиру роты. Как быть с комбатом? Балтус, конечно, догадается, что взводный не без влияния Колычева на отчаянный шаг решился. Темнить, похоже, бесполезно. Себе дороже выйдет. Прямо рок какой-то! ЧП за ЧП. Не успели от одного избавиться, как другое на подходе.

Отдав последние распоряжения Огареву, Павел выбрался из землянки на улицу. А там к месту события уже наряд конвоя во главе с Ваняшкиным прибыл.

– Везет тебе, Колычев, как утопленнику, – посочувствовал ему лейтенант. – Давай к комбату. Обоих велено доставить.

– Твоя работа? – встретил его жестким прищуром комбат.

– Моя, – не стал отпираться Павел.

Легкость признания несколько озадачила Балтуса, но не изменила его намерения. Он подержал на Павле продолжительный усмешливый взгляд, сказал, не меняя прежнего тона, выделяя нажимом каждое слово:

– Я тебе разрешил. Одному. Лично. Конфиденциально. Ты понимаешь, что начнется в батальоне, если у меня каждый взводный начнет отстрел неугодных? – Балтус вышел из-за стола, встал против Колычева.

– Понимаю, – Павел выдержал взгляд.

– Задним умом ты понимаешь, – сожалея убеждаться в том, что так оно на самом деле и есть, Балтус отвернулся и вернулся к столу.

– Товарищ майор, Сукотин первый за нож схватился, Грохотов вынужден был применить оружие.

– Свидетели есть?

– Есть.

– Хорошо, хоть на это ума хватает. Если свидетели подтвердят, то героя твоего я подержу несколько суток под арестом. Проведем для проформы следствие и дело закроем. Пусть дальше командует. Нам такие нужны. А вот что делать с тобой? Неполное соответствие я тебе уже объявил.

– Готов понести любое наказание.

После объявления неполного соответствия занимаемой должности могло быть только отстранение, и он был вполне искренен, считая, что будет комбатом отстранен от командования ротой. По заслугам. Но Балтус считал иначе.

– Наказание, которого ты заслуживаешь и на которое рассчитываешь, будет для тебя подарком. Я подумаю о наиболее подходящем. А теперь иди. Видеть тебя не хочу.

* * *

Результаты стрельб превзошли самые смелые ожидания Колычева. Ведя роту на полигон, максимум, на что он рассчитывал, чтобы половина бойцов отстрелялась на «хорошо» и «отлично». На такой показатель позволяли надеяться итоги контрольных стрельб, проведенных во взводах накануне, и в этом случае он мог считать свою миссию вполне успешной. Но семьдесят два процента и первое место среди трех рот стали для него полной неожиданностью.

Даже проблемный первый взвод хоть и остался на последнем месте, но превысил отметку в шестьдесят семь процентов и совсем ненамного отстал от третьего взвода.

Стреляли из четырех видов оружия: винтовки, ППШ, немецкие «шмайсеры» и противотанковые ружья. Из винтовок и автоматов, привычных каждому, стреляли неплохо. Сказались ежедневные интенсивные занятия на огневых рубежах. Патронов не жалели, их выделяли подразделениям в достатке. Командиры взводов и отделений, добиваясь результативности, проводили дополнительные индивидуальные занятия с новобранцами, не державшими до призыва оружия в руках. Но когда очередь дошла до противотанковых ружей, картина изменилась, кривая результативности поползла резко вниз.

Детище Корниенко – деревянный макет «тигра» на лебедке – безотказно двигался по фронту. Ротный художник не поскупился ни на время, ни на краски. Расписал макет в точном соответствии с оригиналом. И эмблемы фашистские с крестами на бортах вывел, и уязвимые места красными кружочками обозначил.

Попасть в танк – не диво. Хоть и двигающаяся, но махина. А вот поразить цель, попасть точно в одно из «яблок», рядовому стрелку непросто. Тут снайперская сноровка нужна. Красные кружочки долго метких выстрелов дожидались. Расстояние до макета приличное, да к тому же еще и ползучий дым от дымовых шашек мишени заслоняет.

В том и заключался хитроумный замысел командира первой роты. Не сомневался капитан, что мало кому из штрафников обещанные призовые сто граммов достанутся.