Текст книги "Авдеенко Избранные произведения в 2-х томах. Т.2 Повести; рассказы"

Автор книги: Юрий Авдеенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 38 страниц)

– Заштопай.

– Где ты ее взял?

– Нашел.

– Вот я скажу матери, что ты шныряешь по развалинам.

Матери и без этого трудно.

– Какой сознательный!

– Заштопай, – повторил я.

– Любка вертела куклу. Несколько раз заставила ее пропищать «мама», потом сказала:

– Это мне?

– Держи карман шире, – выпалил я.

– Ванде?

Я промолчал.

– Да… Что с тобой будет, когда ты вырастешь?

– Стану летчиком.

Любка не ответила… Поняла, что бесполезно. Для своих восемнадцати лет она была на редкость понятливой.

– Ладно, – сказала Любка, – кукле сошьем новое платье. Дыра большая.

Стены стали синеть, и лишь пятно у самого пола продолжало оставаться розовым, потому что дверь в первую комнату была открыта и окно отбрасывало кусок заката.

– Степан!!!

Васька кричал с середины улицы. Он всегда кричал, не подходя к забору, и стоял чуть согнувшись, раздвинув ноги, словно собирался с кем-то бороться. Я увидел его в окно. Васька не смотрел на наш дом, а кричал так, будто я находился внизу, под горой.

Любка спросила:

– Что у тебя общего с этим психопатом?

– Не женского ума дело, – буркнул я и вышел на крыльцо.

Оно было у нас бетонное, с человеческий рост. Без перил. Вместо них белые широкие ступеньки поджимались массивными гранеными брусьями. Брусья были чуть выше ступенек, и, если не жалеть штаны, можно бы и не пользоваться ступеньками, а съезжать по брусьям.

Васька по-прежнему глядел в сторону моря. И что было сил орал:

– Степан!

– Закрой пасть, – сказал я.

И Васька закрыл. Я поманил его рукой:

– Иди во двор.

Васька аккуратно открыл и закрыл за собой калитку. Приблизился, как всегда, неслышно.

При заборе росли мелкие розы: белые и красные. Они плелись, точно виноград, и лозы у них были очень похожими на виноградные.

Я сел на лозу в таком месте, где нас не было видно из окон дома. И Ваське предложил сесть.

– Показывай.

– Хи-итренький, – пропел Васька. – А может, у тебя никакого кино и нет.

Я ракетницу тоже не видел…

– Сколько ни говорить, а с разговору сыту не быть, – сказал Васька, сорвал розочку и принялся вертеть ее, как пропеллер.

«Упрямый осел», – подумал я. Но в подвал пришлось идти.

Васька открыл коробку, долго нюхал пленку и даже пытался рассмотреть кадрики, однако ночь вырастала из-за горы, и темнота наступала быстро, и Васька разочарованно вздохнул. Я решил, что он сейчас отмочит какую-нибудь глупость, попытается набить цену, своему товару, но он, не говоря ни слова, вынул из кармана ракетницу и положил мне на ладонь.

– Ну как?! – спросил он.

Ракетница была хороша.

– Не стреляет, – сказал я.

– Твое кино тоже не движется.

– По рукам, – сказал я.

– По рукам!

Сделка состоялась.

5

Свои физические возможности я представлял. На турнике выжимаюсь двадцать раз. На брусьях – шестнадцать. Стометровка – тринадцать секунд ровно, как у черепахи. Плаваю, ныряю. Результаты назвать не могу. Однако час на воде продержусь. Это, конечно, козырь, если придется участвовать в десанте.

Одному оказаться в городе под бомбежкой – вот что мне необходимо. О том, чтобы дома не спрятаться в щель, и говорить нечего. Рука у Любки была тяжелая. И потом, она не разбиралась в средствах. И могла ударить меня ногой, и кружкой, и палкой… Значит, нужно было под благовидным предлогом улизнуть в город, дождаться тревоги и где-нибудь спрятаться совершенно одному.

Все устроилось само собой. Пока я думал, как мне отпроситься в город, из военкомата сообщили, что в столовой военторга для детей офицеров выдаются ежедневно обеды. Мать велела ходить за ними Любке. А я не беспокоился. С такой лентяйкой, как наша Любка, всегда можно договориться.

Так и вышло. Дня через два я сказал Любке:

– Что ты – лошадь? Ходишь и ходишь… Путь не близкий. Давай лучше я сбегаю.

У сестренки глаза увлажнились:

– Золотце, а не братик.

В макушку меня на радостях поцеловала.

На Сочинском шоссе уцелело рядом несколько домов. В одном из них открыли столовую. Повариха в несвежем халате плеснула в мой бидон две поварешки жидкого супа, и я пошел домой. Я решил на первый раз не задерживаться в городе, чтобы Любка доверяла мне и пользовалась моими услугами охотно.

Времени было около трех. Сирена лишь на несколько секунд опередила хлопанье зениток. Самолеты шли с моря, оттуда, где висело солнце. Сосчитать машины не удалось, потому что солнце беззаботно прикрывало их своей ладонью. И тогда я впервые понял, что оно светит не только-для меня.

Я как раз пересекал улицу Энгельса и поравнялся с трансформаторной будкой, которая много лет стояла в маленьком скверике. Вокруг трансформаторной будки росли акации, на металлических, окрашенных в стальной цвет дверях были нарисованы молнии и человеческие черепа и было написано: «Не трогать! Смертельно!»

На углу, через дорогу, там, где сейчас мебельный магазин, соседствовали пивная и хлебный ларек. Окна в пивной были закрыты желтыми деревянными щитами, а возле ларька стояла короткая очередь. Как только завыла сирена, люди разбежались.

Я не думал, что в меня может попасть бомба. Но боялся осколков от наших же зенитных снарядов. Оглянувшись, я не нашел ничего лучшего, как перебежать через улицу и прильнуть к пивному ларьку, крыша которого карнизом выступала над стенами.

Узкий, изъеденный дождями тротуар коробился, уползая в центр, к телеграфу, и битое стекло, сверкая и переливаясь, лежало на нем, словно Млечный Путь.

К телеграфному столбу была приклеена листовка: «Каждый камень, вложенный в стройку, каждый метр вырытой земли – удар по гитлеровским бандитам!»

Осколки секли воздух. Но я не чувствовал опасности до тех пор, пока один из них не черканул о стену рядом со мной и не упал возле ног, изломанный, темный, дымящийся. Я двинулся вдоль стены, ткнулся спиной о дверь, и она подалась вовнутрь, потому что была незапертой. Две бочки возвышались перед стойкой. И пивной насос, похожий на пулемет, стоял прислоненный к узкому шкафчику без двери. В шкафчике висел белый халат с испачканным в черное подолом. Я поставил бидон с похлебкой на стойку. Качнул первую бочку, вторую. Пустые.

Зенитки стреляли остервенело. Но немцы не бомбили. И в этом было что-то нехорошее. Мне никогда не приходилось слышать, как шипят бомбы. Потому что если: бомбы шипят, а не свистят – это очень плохо. И вот я услышал шипение, нестрашное, так обыкновенно шипит у перрона локомотив, выпускающий пары. Конец, решил я. И упал между бочками.

Я не могу сказать, сколько раздалось взрывов, потому что грохот стоял сплошной. И сколько времени это длилось, не знаю. Возможно, несколько секунд. Но у меня не было часов, и секунды могли казаться вечностью.

Когда я вскочил на ноги, то ничего не слышал, точно у меня лопнули перепонки. В пивной стало светло: двери не было, и в стенах зияли пробоины размером с мою голову.

Стоя между бочками, я увидел, что дом, возле которого находилась пивная, разбит. И пыль еще не осела. И стены выступали, словно из тумана.

Может, я вспомнил рассказ одного раненого бойца (мы ходили в госпиталь всем классом, и я даже пел там «Раскинулось море широко…», только на другие слова: про Одессу, про Севастополь), что в бою солдаты нередко прячутся в воронках от бомб или снарядов, потому что попадания в одно и то же место случаются редко. Конечно, я ничего не вспомнил, но, видимо, этим можно объяснить, что, подгоняемый страхом, я выбежал из пивной. И, прыгая с камня на камень, с обломка на обломок, кинулся в разрушенный дом. Однако как у меня оказался пивной насос, я объяснить не могу. Факт остается фактом: я бежал, держа насос наперевес, как оружие.

Через пролом в стене шмыгнул из развалин и забился в угол. Пыль оседала медленно. И от нее першило в горле. А бомбы свистели, и земля дрожала очень сильно. Когда же пыль поредела и бомбы стали выть далеко, как шакалы, хотя зенитки и продолжали надрываться изо всех сил, и увидел, что сижу невдалеке от белого, точно присыпанного мукой, сейфа. И какой-то мужчина, смачно матерясь, пытается взломать его.

«Мародер!»

Я издал нечеловеческий возглас и ринулся вперед…

Возможно, он принял меня за сумасшедшего или пивной насос за пулемет, но он убегал до самого телеграфа, пока мы не наткнулись на дежурных из местной противовоздушной обороны.

Потом выяснилось, что это вовсе не мародер, а даже очень хороший человек, который пекся о важных документах и, не дождавшись отбоя, поспешил в развалины. Верно, он был сильно близорук и слаб сердцем. И ему при мне сделали какой-то укол, чтобы он пришел в себя после кросса, который я ему устроил.

Весельчаки-дежурные утверждали, что он принял меня за немецкий десант.

Бидон с похлебкой куда-то пропал. В пивной я его не нашел. Так окончилась проверка силы моего духа…

6

– Ванда дома?

Я впервые стучался в дверь к Ковальским. Мы всегда встречались с Вандой в саду, но сегодня она почему-то не приходила. И Любка заставила меня одеться во все новое, умыться, причесаться и, волнуясь, взойти на эти ступеньки.

Беатина Казимировна вздернула брови, она была поражена, но, видимо, приятно. Во всяком случае, она серьезно улыбнулась. И сказала мне, как взрослому:

– Пройдите.

Но ступил я, точно годовалый ребенок, неуклюже, зацепился за половик, едва не шлепнулся. И кукла сказала: «Ма-ма».

Она была у меня за спиной, обернутая в хрустящую слюду. Очень красивая. В новом платье, сшитом Любкой из голубого крепдешина.

В квартире пахло табаком. Беатина Казимировна курила.

– Ванда! – громко позвала она.

Молчание.

– Ванда! К тебе пришли. – Беатина Казимировна повысила голос.

Ванда показалась в другой комнате. Остановилась на пороге. Недовольная, с красными заплаканными глазами.

– Чего? – спросила глухо и неприветливо.

Я хотел, чтобы все скорее кончилось, и поэтому не стал дольше прятать руку за спиной. Протянул Ванде куклу и протарахтел, как меня учила Любка:

– Ванда, поздравляю тебя с днем рождения. Желаю здоровья, успехов в учебе, счастья в жизни. Прими подарок!

Но Ванда не приняла, а залилась жгучими слезами и убежала. Я готов был провалиться в подвал. Тем более что там стоял мой драгоценный ящик, а возле него я чувствовал бы себя увереннее, чем здесь.

Беатина Казимировна взяла у меня куклу и очень собранно сказала:

– Спасибо, Степан. Кукла очаровательная. Как ты ее назвал?

– Я об этом не думал…

– Хорошо, Степан. Садись на стул, посмотри журналы. Ванда сейчас придет.

Бсатина Казимировна унесла куклу в другую комнату и плотно прикрыла за собой дверь.

Не помню, какие лежали на столе журналы, но на одном из них был нарисован пузатый Геринг, который смотрел в небо, и вместо облаков над ним витала петля. Все было угадано правильно!

Ванда вышла. Она была одета уже в другое платье, сшитое из черной материи, тонкой, кажется шелковой, с выбитыми сложными рисунками внизу и на груди. На этот раз она была приветлива и держала куклу очень бережно.

– Мы назовем ее Инна, – сказала Ванда.

Так звали ту девочку, которая мне нравилась и которая уехала к папе в Архангельск.

– Как хочешь, – согласился я.

И это немножко разочаровало Ванду. Но когда мы вышли во двор, она все же не стерпела:

– Что-то давно ты не хвастался письмами из Архангельска!

– Ванда встала сегодня не с той ноги, – заметила Беатина Казимировна. Она еще не закрыла за нами дверь.

Ванда повела плечиками. Побледнела. Девчонка-злючка! Даже ноздри расширились.

Мы молчали на скамейке долго. Наверное, с полчаса. Потом я не вытерпел и решил открыться:

– Хочешь, сегодня Красинину в сад гранату бросим?

Она повернула ко мне голову, нацелилась, словно собиралась расстрелять. И твердо сказала:

– Хочу.

– Вечером, когда стемнеет…

– У тебя есть граната?

– Да. И запалы есть.

– Шутишь.

– Нет. Поклянись мамой и папой, что никому не скажешь.

Эта была самая страшная клятва.

– Клянусь, – сказала она.

– Нет. По всем правилам.

– Клянусь мамой и папой, что никому никогда не скажу о том, что узнаю от Степана.

Я повел ее в подвал. И открыл тайну ящика.

– Здесь целый склад! – удивилась она. – Зачем тебе столько?

– Так нужно…

Тогда она шепотом сказала:

Клянись мамой и папой, что никогда никому не выболтаешь.

Я поклялся.

– Хорошо, – удовлетворилась Ванда. – Знаешь, почему я поссорилась сегодня с мамой?

– Нет.

– Она не разрешала надеть мне это платье. Правда, несправедливо? Ведь сегодня мой день рождения.

– Взрослые судят по-своему.

– Я с ней часто ссорюсь, – сказала Ванда.

Когда мы вылезли из подвала, платье Ванды было в пыли и в паутине. И я тоже был весь в паутине. И за кустами мы долго очищали друг друга.

Ванде исполнилось двенадцать лет. На девять месяцев она была старше меня. Но угадать это не смог бы никто. Потому что Ванда ходила нежная и хрупкая, как Мальвина из «Золотого ключика». А я… Я вымахал, словно бурьян в огороде. И еще был загорелым – от загара все кажутся немножко взрослее. А к Ванде загар не приставал. И лицо ее по-прежнему оставалось светлым, но, конечно, гораздо темнее, чем волосы, потому что волосы совсем выгорели от солнца и стали не белыми и не желтыми, а какими-то немытыми, но это была неправда, так как Беатина Казимировна два раза в неделю заставляла Ванду мыть голову дождевой водой, и ежедневно умываться с мылом, что на самом деле было большим неудобством. И я сочувствовал Ванде, когда она жаловалась:

– У меня лицо ни в жизнь не загорит. Я же каждый вечер смываю загар. Не веришь? А это правда. Смотри, ведь ноги у меня немножко загорели.

И она приподнимала платье, показывая круглые коленки и ноги повыше коленок, которые были совсем другими, чем внизу, полными и ни капельки не загорелыми.

7

Стук топора слышался долго. Сумерки уже отгуляли свое. Подкрадывалась темнота. Ванда нервничала. Беатина Казимировна могла позвать ее ужинать, и тогда Ванда не увидела бы, как граната разнесет в щепки дровяной склад Красннина. Конечно, она услышала бы взрыв, панику… Но Ванда была не согласна:

– Это же лучший подарок. Лучше, чем кукла.

А топор все стучал, мерно, неторопливо. Красинин, который при моей памяти никогда и нигде не работал, любил делать все не спеша, и аккуратно. Из-за дома я видел, как он клал на пенек чуть привяленный ствол дубка и рубил его, почти не размахиваясь, маленьким острым топориком. Поленья укладывал в штабеля. Их было уже много, этих штабелей, целый городок.

Прожектор метнулся по небу и уперся в море, но темнота еще только-только подступала, и луч былбледным. Словно поразмыслив, он постоял на месте. И начал медленно скользить над волнами, которые были такими маленькими, что различить их из нашего сада было невозможно.

Красинин отложил топор. Вынул кисет… Противный старикан. Я вчера сказал ему:

– Вы слышали, дед Кочан бомбы разряжает.

– Алкоголик, – пренебрежительно отозвался Красинин. Прислонил лестницу к стволу сливы и полез к веткам.

– Зачем вы их срываете? – спросил я. – Все равно продавать-то некому. А съесть не съедите…

– Блин не клин, брюхо не расколет, – ответил Красинин.

Тогда я сказал:

– А вы бы не стали разряжать бомбы.

– Точно. Ни на какие деньги…

– Струсил бы.

Он посмотрел на меня сверху вниз, стоя на лестнице. Повесил солдатский котелок на ветку. Внятно сказал:

– Пошел вон, сопляк.

И вдруг не выдержал, заорал:

– Витька! Ступай в дом!

Он не хотел, чтобы Витька играл с нами. Может, рассчитывал, что, заняв город, немцы обязательно повесят и меня, и Ванду, и Любку, потому что наши отцы офицеры.

Ванда шепнула:

– Уходит.

Пыхтя самокруткой, Красинин шел садом, направляясь к своему дому, стоявшему за отгородкой.

Граната, завернутая в виноградные листья, лежала возле скамейки. Запал я держал в нагрудном кармане куртки. В последний момент решил снять чехол с гранаты, чтобы осколки не поразили нас. Но чехол снимался туго. А Ванда торопила. И я не вытерпел и грубо сказал ей:

– Помолчи.

Затаив обиду, она нахмурилась, но не ушла домой. Она думала, что я попрошу прощения. И я, конечно бы, извинился, если бы в спешке не забыл это сделать.

Мы пришли к крестовине, где сходились четыре забора, перелезли в покинутый соседский сад. Я сказал Ванде:

– Ложись.

Она легла лицом вниз, возле самого забора. Я вставил запал, повернул ручку гранаты вправо, резко бросил ее. И слышал, как она щелкнула. Я упал рядом с Вандой и даже успел положить ей руку на спину, когда раздался взрыв.

Буквально в ту же секунду мы услышали голос Беатины Казимировны:

– Ванда!

Тишина после взрыва. И затем испуганно:

– Ванда!!! Ванда!

Она видела, как мы перелезали через забор.

– Что вы там делали?

– Играли, – растерянно сказала Ванда.

Беатина Казимировна смотрела на дочь в упор. Я прислушивался к тому, что происходит во дворе Красининых. У них в доме хлопали двери.

Красинин что-то сказал. Невестка громко добавила, она вообще была горластая тетенька:

– Да и тревогу объявить проспали. Я и свиста не слышала.

Красинин заметил:

– Видать, разведчик. Сбросил и улетел.

Невестка ужаснулась:

– Еще бы пятнадцать метров – и в дом.

– Все тридцать будет…

– К Красининым бомба упала, – сказал я Беатине Казимировне.

Она взглянула на меня чуждо, ничего не ответила. Кинула Ванде:

– Иди в комнату!

Витька подошел к забору, радостно сказал:

– Степан! Слышь, Степан… К нам бомба упала. Все дрова дедушкины разнесла.

– Повезло, – сказал я.

Витька кивнул:

– Конечно.

– Могла бы и в дом.

– Фи! У нас крыша железная.

Я пришел домой. Сквозь стены все было слышно. Но там разговаривали по-польски. И я понял лишь, что Ванде очень обидно и она горько плачет.

Поздно, когда я уже лежал в кровати, Беатина Казимировна приходила к моей матери. Они о чем-то шептались в первой комнате.

8

Не спалось. Ветхие, рассохшие ставни были размалеваны рассветом: на каждой ставне по шесть узких вертикальных поло-сок – оттенков мыльного пузыря. Когда я поворачивал голову, полоски смещались вправо или влево, или исчезали совсем. В непроветренной комнате пахло одеялами и простынями. Было еще темновато. И Любка сопела, уткнувшись в подушку.

Я спустил босые ноги на пол, холодный и гладкий, и с удовольствием прошлепал в первую комнату, которая одновременно служила нам кухней и спальней для матери.

– Разведи примус, – сказала мать. Она никогда не говорила: зажги примус, протопи печь. «Разведи» было ее обычным словом в сходных случаях.

Мать чистила картошку. У нас в семье все любили картошку, особенно жареную. Большие, как кулак, клубни выглядывали из миски, заполненной водой.

Крыльцо было влажным от утренней росы и не очень белым. Поднявшись на носках, я достал кисть винограда, прохладную и матовую, и принялся есть виноград, выплевывая шкурки. Дворняжка Чушка преданно смотрела на меня и не гремела цепью, а сидела смирно и заглядывала мне в рот такими умными глазами, словно просила винограда. Сунув ноги в сандалии, я сбежал по ступенькам, показал Чушке язык, она ответила мне тем же и приветливо забила хвостом о землю. Я расстегнул ошейник. Чушка взвизгнула, метнулась по саду. Видимо, псине осточертело сидеть на цепи под сливой.

Почтовый ящик висел у калитки. Покосившийся, дырявый. Письма размокали в нем, когда шли дожди. Я заглянул в ящик, хотя точно знал, что там ничего нет, потому что проверял его содержимое вчера вечером. А почту теперь приносили раз в три-четыре дня.

Дед Кочан шел из дому. Я сказал ему:

– Здравствуйте.

В ответ он мотнул головой, как бодливая корова, и поспешил вниз.

Я вспомнил про примус и поднялся на крыльцо. Мать вышла из комнаты:

– Беатина Казимировна жаловалась, что вы плохо вели себя.

– Я вел себя хорошо.

– Ты так думаешь?

– Нет. Считаю…

– Смотри, – сказала мать. – Ванда – старше тебя. Она девочка.

– Ясно, что не мальчик, – огрызнулся я. – И при чем здесь старше?

– А то, что девочкам, с которыми ты станешь дружить, когда вырастешь, сейчас еще по пять, по шесть лет.

– А если я не вырасту? Если меня на куски разнесет бомба? Тогда что?!

– Я ничего. Конечно, дружите. Ванда – умная…

Мать обычно отступала. Ей достаточно было Любки…

…К девяти часам мать пошла на работу. А в девять тридцать объявили тревогу. Любка еще долго причесывалась. И я сидел в щели один. Потом пришла Любка. Беатины Казимировны и Ванды не было. Я высказал удивление. Любка, не могу точно определить – то ли с веселой издевкой, то ли с легкой наглостью, – ответила:

– Больше не увидишь Ванду. Думаю, беспочвенное подозрение… Но Беатина Казимировна считает, что ты…

– Я знаю, что она считает. Этого не было.

– Верю. Но ты же целовал Ванду.

– Она сама хотела.

В щель через вход проникало солнце. И пригревало часть стены, видимо одну пятую. И глина там была сухая, и камни сразу стали сыпаться, когда земля вдруг задвигалась, словно закипающая кукурузная каша. Ни я, ни Любка вначале даже не поняли, что происходит. Ведь секунду назад даже зенитки не стреляли. Любка сразу нахмурилась, схватила мою голову, прижала к себе. И я ничего не видел. Но почувствовал, что-то вкатилось в окоп. А Любка как заорет:

– Бомба!

Но это была не бомба, а дворняжка Чушка. Она жалобно скулила. Я высвободил голову из рук Любки. И мы оба принялись успокаивать и ласкать собаку. Потом бомба зашипела. И земля вздрогнула, как тогда в пивной. Ясно, попадание в наш сад или даже в дом. Мне стало страшно за Ванду. Но вырваться из насиженного окопа, кинуться в ад, кипящий там, наверху, было стыдно. Я выглядел бы, по крайней мере мне так казалось, смешным, вломившись в квартиру Ковальских с криком: «Торопитесь в щель!» И дочь и мать могли подумать, что меня контузило.

– Это благоприятно, раз Чушка с нами, – сказала Любка. – У собак чутье на безопасность. Ты видел хоть одну собаку убитую?

– Кошку видел.

– Кошки – другое дело. А собаки знают, где прятаться.

Бомбы опять засвистели. Стали падать где-то дальше. И земля больше не вздыхала так тяжко, словно ее и не рвали на части.

Позднее Любка уверяла, что она услышала рыдания еще до того, как Ванда прыгнула в щель. Я же вначале увидел тень от банта, которая метнулась по солнечной стене, и только потом – Ванду.

– Ма-мо-чку убило-о, – заикаясь от рыданий, протяжно вымолвила Ванда.

Любка обняла ее за плечи. И Ванда плакала, уткнувшись ей в грудь. По лицу Любки, сделавшемуся вдруг некрасивым, покатились слезы. И я понял, что она тоже еще маленькая девочка.

Сегодня, в эту минуту, самый старший здесь, я. Мужчина. Только коленки у меня все-таки дрожат, незаметно, точно струны на балалайке. Я поднялся, переступил через Любкины ноги и сказал:

– Чущка, пойдем.

Но дворняга виновато смотрела мне в глаза, не двигалась с места, предательски скулила и царапала глину лапами.

Самолет с черным крестом на брюхе шел совсем низко, оставляя за собой курчавый, дымный след. Я решил, что он врежется в гору, но он не врезался, а словно через силу взмыл вверх и на полпути к облакам взорвался, ярко и внезапно. И тела летчиков кувыркались в разные стороны.

Я закричал: «Ура!» И пусть Любка подумала, что меня разбомбило, и выскочила из щели. Но страх умер. И я едва сдерживал слезы радости.

В наш дом бомба не попала. Но она упала рядом, у сливы, где всегда была привязана дворняжка Чушка. И от сливы не осталось ничего. Просто голое, как колено, место. Крышу дома сорвало, исчезла и стена. И наша кухня стояла раскрытая, точно чемодан без крышки. Штукатурка и в первой, и во второй комнате покрыла пол толстым грязным ковром. Покореженные кровати были отброшены взрывной волной к противоположной стене, пух от перины еще кружился по комнате и возле дома.

Квартира Ковальских пострадала меньше. Если не считать исчезнувшей крыши, то у них только повылетели стекла да стены, всего лишь в нескольких местах, были порваны осколками. Один из осколков, величиной с пятак, пробил затылок и горло Беатинс Казимировне. Она умерла мгновенно, не успев даже закрыть глаза.

Мы трое стояли возле кровати, на которой вся в крови лежала Беатина Казимировна, и не знали, что же делать, потому как зенитки еще стреляли и самолеты гудели в воздухе, хотя больше и не бомбили.

– Кто здесь живой? – вошла баба Кочаниха.

Увидев Беатину Казимировну, запричитала:

– Матерь божья, царица небесная… Что же деется? Возле моей калитки гречанка убита…

– Какая гречанка? – не поняла Любка.

Старая… Что с корзинкой ходила. Одна голова-то и уцелела. Господи, где там мой дед? – схватилась рукой за лицо, перекрыв рот, и долго-долго качала головой.

Любка хотела пощупать пульс.

Ванда сказала:

– Зачем? И так видно.

И опять заплакала навзрыд. Рыдание Ванды вывело бабку Кочаниху из забытья. Она воскликнула:

– Вы же горите, дети!

Оказалось, горит сарай. Трухлявый и маленький, которым никто никогда не пользовался и даже не складывал туда хлам. Но сарай примыкал к стене дома, и ясно, что огонь нужно было тушить.

На счастье, бочка была полна дождевой воды, застарелой, в которой плавали виноградные листья и головастики. Мы таскали ведрами воду. Баба Кочаниха заливала ею огонь. Обгорелые доски фыркали и шипели.

Красинин прибежал с топором. Принялся рубить стойки, так было разумнее всего преградить путь огня к дому.

Потом я увидел мать. Вначале она была белой, как молоко. А немного позднее лицо у нее раскраснелось. И она беззвучно плакала и как-то так, между делом, выбирала из дому вещи…

От кого она узнала там, в столовой, что бомбы упали на улице Красных командиров, не ведаю. Может, она просто почувствовала это, догадалась… Может, накануне ей снились плохие сны, в которые она так верила. Мать есть мать.

Я старался не смотреть на нее. Я думал о ящике в подвале, где хранятся патроны, гранаты, ракетница. Думал о том, что я напрасно собирал все это. Жаль, очень жаль! Но завтра я не убегу на фронт, потому что детство мое сегодня кончилось…