Текст книги "Авдеенко Избранные произведения в 2-х томах. Т.2 Повести; рассказы"

Автор книги: Юрий Авдеенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 38 страниц)

– Возможно, они достигли склада, – предположил представитель штаба армии.

– Едва ли, – взглянув на часы, ответил полковник Гонцов.

Внезапно холодный ветер, взметнувшись над бруствером, лизнул лица, и с северо-востока потянуло гарью, казалось, что она всплывает, точно муть, в несвежей, взболтанной воде.

– Ветер. Еще его не хватало. Иноземцев сказал вслух то, о чем подумали все.

Вглядевшись, полковник Гонцов успокоил:

– Это здесь, наверху. Смотрите, в лощине туман неподвижен.

При второй ракете все успокоились: хотя над позициями и погуливал свежий ветерок, там, внизу, туман покоился на прежнем месте.

Немцы выпустили двенадцать ракет, затем еще шесть. Группа Журавлева не подавала никаких признаков жизни. Между тем было заметно, что ветер спустился в лощину: туман там начал понемногу рассеиваться.

В 00.30 представитель штаба армии разрешил дать (так было условлено с Журавлевым) две красные и одну зеленую ракеты, что означало – тревожимся, посылаем новую группу.

Подполковник точно забыл о своей простуде и уже долго не чихал, лишь нервничал.

– Удивляюсь, – говорил он полковнику Гонцову, – как вы, та кой опытный солдат, не учли самой элементарной вещи: вдруг склад уже занят немцами. И они выдвинули туда сторожевой пост или устроили засаду.

– По данным разведки, немцы в районе склада не замечались.

– «По данным», – передразнил представитель штаба армии и отчаянно чихнул.

– Засада там, сторожевой ли пост или вообще нет ни души – принципиально дела не меняет, – возразил Гонцов. – Люди вооружены пистолетами и ножами. А из орудий по складу палить нельзя.

– Группа готова, – доложил старшина.

– Пусть возьмут карабины, – сказал подполковник.

Гонцов возразил:

– Лишняя помеха.

– Оружие не помеха для солдата.

Подполковник пошел за старшиной. Люди сидели в окопах на корточках, прислонившись к стене.

– Друзья, – негромко, но проникновенно начал представитель штаба фронта. Но тут же сорвался: – Кто курит?

Мыв рукав, – ответили из темноты.

– Прекратить!

– Слушаюсь.

– Друзья, – повторил подполковник, – группа майора Журавлева еще не вернулась. Мы не знаем, какие препятствия встретились на ее пути. Но время не ждет, и мы ждать не можем. Я поведу группу лично. Среди вас есть пулеметчики?

– Есть.

– Возьмите пулемет.

– Товарищ подполковник… – по траншее бежал запыхавшийся боец.

– Вы чего кричите? – ужаснулся подполковник.

– Товарищ майор вернулись…

– А люди?

– И люди тоже… Они немного правее вышли.

– Отставить пулемет, – сказал представитель штаба армии и поспешил за бойцом.

Окоп вилял, словно хотел запутать, сбить со следа. И комья глины, протяжно шурша, время от времени сползали с бруствера. Боец юркнул вправо. Подполковник увидел ответвление в окопе лишь тогда, когда миновал его. Ему пришлось разворачиваться. И он зацепил плечом о стену, и глины зашуршало много… Меньше чем через минуту они оказались в овраге. Двое солдат, тяжело ступая, понесли что-то на носилках. За ними шли еще двое солдат с носилками.

– Раненые? – спросил подполковник.

– Реактивные мины, – ответил майор Журавлев и доложил: – Всё в порядке. Задержаться пришлось потому, что вход в бункер был завален.

– Гора с плеч, – сказал подполковник и опустился на холодную землю. Сейчас, когда дело наконец сдвинулось с места, он почувствовал озноб и жуткую усталость.

– Одновременно будем производить эвакуацию всего склада, – тихо сказал он. У него не было больше сил бороться с болезнью.

– Иноземцев, – сказал майор Журавлев, – фляжку!

Ваня отвинтил пробку и подал фляжку подполковнику. Тот сделал несколько глотков, потом неудержимо закашлялся.

– Не пошла, проклятая, – сказал Гонцов. – Ваня, отведи человека в землянку.

– Да, – согласился Журавлев. – Там теплее.

Подполковник хрипло спросил:

– Как вы считаете целесообразным организовать работу?

Он произнес слово «работа», но оно показалось ему чересчур гражданским, и он поправился: – Вернее, операцию?

– Группы в составе пятнадцати человек будут выступать каждые десять – пятнадцать минут.

– Они не помешают одна другой?

– Нет. Дело в том, что со стороны противника заросли кустарника гораздо выше и гуще, чем с нашей. Для группы десять минут достаточно, чтобы вынести бомбы или мины из склада. Укладывать их на санки они будут прямо под открытым небом.

– Хорошо, – сказал представитель штаба армии. – Все правильно. Я согласен.

Он поднялся. Нерешительно произнес:

– Лихорадит… Может, мне действительно пройти на часок в землянку…

– Конечно.

Чуть ли не в один голос сказали Журавлев и Гонцов.

Опираясь на плечо Иноземцева, подполковник пошел к землянке.

У рации теперь дежурила Галя. Тамара спала на нарах, свернувшись под шинелью калачиком. Нары майора Журавлева, на которых вместо матраца лежал толстый покров из хвои, были свободны.

– Царское ложе, – пошутил представитель штаба армии и опять стал кашлять.

Иноземцев уговорил его снять сапоги. Накрыл одеялом и шинелью.

В землянке было тепло и даже немножко душновато. И воздух от коптилки был очень несвежим. Радистка Галя, борясь со сном, щурила тяжелые, словно набухшие, веки и монотонно повторяла:

– «Индус»! «Индус»! Я – «Чайка». Как слышите меня? Прием!

Смерть, сука, боится смеха. Это давно подмечено. А Сливу всю жизнь друзья называли веселым малым. И уж как-то получилось, что и сам Слива считал своей обязанностью дружить с улыбкой. И он наряжался в нее, как клоун. А между тем тоска частенько напрашивалась к нему в гости. Только об этом никто не знал. Догадывалась, наверное, жена. Или ему всего-навсего казалось так, когда она подолгу смотрела на него. А глазами мама с папой наделили ее такими, какие лишь поэты и называют: бездонными, серыми. Во взгляде, подкрепленном молчанием, чувствовались и сила, и мысль. Но он-то, Слива, знает: стоило сероглазой красавице произнести хотя бы два слова, становилось ясно, что она пуста, как мячик.

– Слива, – тряхнул за плечо Чугунков, – закемарил?

– Пригрелся, как кот на лежанке, – усмехнулся Слива.

– Вставай. Нужно отправляться.

Они теперь входили в третью группу. И были в ней ведущими, так как знали дорогу.

Майор Журавлев, который минуту назад вернулся со склада, напутствовал вполголоса:

– Ребята; снаряды и бомбы закрепляйте на санках основательно. Скатятся, хлопотно будет.

– Понимаем, товарищ майор.

Вечерняя духота сменилась прохладой, свежей, но не стылой. И туман в лощине медленно редел.

Слива перелез через бруствер. Комок глины попал к нему в сапог.

– Готов? – Чугунков подал санки.

Первые метры они не ползли, а частили на четвереньках. И санки шуршали вслед за ними, словно листья, подгоняемые ветром. Чугунков, Слива и остальные солдаты привязали веревки от санок к поясам, но все равно передвигаться на руках и ногах и буксировать санки, даже пустые, было неудобно. А ползти обратно – с тяжелой, будто налитой свинцом, бомбой? В прошлый заход Слива еле добрался до позиций. Казалось, сердце выпрыгнет, как лягушка. Так было тяжко!

Все плюхнулись на землю и замерли, когда взлетела ракета. Слива даже закрыл глаза: будь что будет! Ракета горела долго, вначале очень ярко, потом все тусклее и тусклее, как угасающая коптилка. Где-то слева – в километре – застрочил наш пулемет. Зеленые пули пропунктировали тьму. Это майор Журавлев указывал направление: если каждый из группы будет двигаться параллельно трассирующей линии, то он как раз наткнется на склад.

Радистка Галя:

– «Индус»! Я – «Чайка». Дайте первого. Как слышите меня? Прием. «Индус»! Я – «Чайка». Слышу вас хорошо. У микрофона восьмой.

Подполковника из штаба армии сжигала температура, он с трудом стоял на ногах. И круги плыли перед глазами. И казалось ему, что в землянке не одна, а шесть раций, и он не знал, в какой же микрофон говорить.

– Первый! Я восьмой! Первый! Я восьмой. Операция на С-72 проходит успешно…

Подполковник качнулся. Иноземцев поддержал его за плечи…

Опять заиграла музыка, какое-то танго. Певец лениво растягивал нерусские слова. Пластинка была знакомой, но название ее Слива не помнил. Он просто вслушивался в мелодию, которая плыла над головой, и на душе становилось спокойнее. И шумы, и шорохи, производимые людьми и санками, больше не пугали. И не было проклятого одиночества – будто ты песчинка под этими дремотными звездами. Припомнилось, что за твоей спиной свои, что тебя поддержат, прикроют. Уж только ты сам не подкачай.

Дальше двигались по-пластунски. И еще одна ракета настигла их в пути…

Но вот и склад. Старый бункер. Возле ребята, те, что ушли раньше, закрепляют бомбы на санях. Дверь, уходящая в землю. По ступенькам спускаются без санок. Оставили наверху. Воздух непроветриваемый. Пахнет гнилью. Лучи фонариков, непоседы, прыгают, вертятся…

– Да, – говорит бывший шофер Жора, – дорога, прямо отметим, не шоссейная, но отмахать по рейсу еще придется.

Бомбы лежат в длинных, узких ящиках, словно в гробах.

Чугунков предлагает:

– А что, если их прямо в таре транспортировать.

– Чушь, – отвечает Слива. – Тяжелее, неудобнее. Попробуй замаскируй желтые ящики.

Срывает пломбу, распахивает крышку. Взрывателя, конечно, нет. Но посмотреть на всякий случай не мешает.

– Помоги, – говорит Слива.

Они с Чугунковым осторожно поднимают бомбу с деревянного ложа.

– Посторонись, посторонись… – Медленно ступая, двигаются к выходу.

Проклятая глина. Вместе с ней в сапог Сливы, видимо, попал и камень. Забился под портянку и мешает идти. Прихрамывает Слива. Подниматься по глиняным ступенькам вот с таким грузом совсем непросто. Пальцы потеют и скользят по металлу, а он грубый, твердый, в него не вцепишься ногтями.

– Раненых таскать, – бурчит Чугунков, передразнивая Сливу. – Человек, он есть человек. Больной ли, здоровый. С ним всегда договориться можно.

Они осторожно положили бомбу на санки Сливы.

– Потом закрепим, – прошептал Слива. – Пошли за второй.

Но, когда они спустились в склад, там произошло следующее. Архивариус, который с каким-то бойцом поднимал ящик, не удержал свой конец. Естественно, что ящик вырвался из рук напарника, перевернулся, и бомба вывалилась на пол и завертелась, словно рыба, выброшенная на берег. Все замерли. Не припали к земле, ища спасения, а, верно, остолбенели. Лучи фонариков, точно прутья, подперли бомбу. Взрыва не случилось. И старшина первый нашелся и сказал:

– Так дело не пойдет. Должон быть порядок! Слива и Чугунков, оставайтесь здесь, подготавливайте бомбы.

Порожние ящики, чтобы не мешали, решили ставить к стене один на другой. Ящики с бомбами подтаскивали к самому входу, проверяли, нет ли взрывателей.

Люди подходили и подходили. И Слива подумал, сколько же здесь людей – от склада до самых позиций полка.

– Как там туман? – спросил Слива бывшего шофера Жору.

– Туман – свой парень. Вновь крепчает.

– Работы еще на час осталось. Продержится?

– Я же сказал, крепчает. – Жора включил фонарик. И, словно обметая пыль, повел лучом по стенам. Шмыгнул носом: – Слива, тебе не кажется, что здесь пахнет газом?

– Нет. Здесь пахнет ленинградским рестораном «Астория».

– Белая кость. По ресторанам ходил! – изумился Жора. – А мы больше так, из горлышка.

– Хватит трепаться, – сказал Чугунков. – Давай лучше бомбу вытащим.

– Мне бы которую поменьше, – сказал Жора.

– Не в магазине, – возразил Чугунков.

Они взяли бомбу на плечи, как бревно, и пошагали к выходу.

Рация молчала. А Галя привыкла к наушникам, как близорукие привыкают к очкам, и не замечала их. Подвинув поближе каганец, она разложила перед собой маникюрный набор, открыла флакончик с лаком, понюхала и занялась ногтями.

Ночные дежурства, когда стояла тишина и не было срочной работы, тянулись точно резина. И самое гиблое дело поглядывать тогда на часы. Стрелки словно спят на циферблате. А часы, насмехаясь, убаюкивают: ус-ни, ус-ни…

Никто ей не говорил, но она сама сделала это маленькое открытие: время можно перехитрить. Забыть о нем. И если думать о чем-то хорошем, строить планы, вспоминать прошлое, время начинает злиться. И торопится.

Галя усмехнулась: она обнаружила в собственной судьбе странную повторяемость. Она влюблялась трижды. И все три раза в своих начальников. Может, только к первому случаю слово «начальник» не очень подходило. Она была десятиклассницей, а он учителем. Правда, всего лишь учителем черчения. Впрочем, он руководил драмкружком, а Галя считалась ведущей артисткой школы. Значит, верно: он был все-таки ее начальником. Худой, всегда плохо выбритый, с крупным кадыком на длинной шее, он умел быть заразительно непосредственным. Он знал много шуток, прибауток, анекдотов и рассказывал их всегда к месту и всегда с тактом. С ним было весело. Он, казалось, не умел сидеть или стоять на одном месте. Всегда в движении, как плетьми, размахивал длинными руками. Не красивый, не юноша. И так ей нравился…

Он снимал с женой комнату в частном доме, рядом со школой. И жена его, плоская, как доска, работала инспектором гороно. Он днями пропадал в школе, а репетиции драмкружка порою затягивались до девяти, до десяти вечера.

Они увлеклись театром Клары Гасуль. Решили поставить «Карету святых даров». Галя, конечно, исполняла роль Камилы Перичолы – отчаянной и красивой комедиантки.

«Я не называю никого, должность доносчика мне не по душе. Я молода, недурна собой, я актриса и не избавлена от наглых приставаний, вот мне и сдается, что какой-нибудь фат, которого вы почтили доверием, а я выгнала вон из театра, порадовал вас такого рода милыми выдумками».

Конечно, с точки зрения знатоков школьного воспитания, убежденных в святой наивности учеников, пьеса Проспера Мериме – безнравственна.

На генеральной репетиции разразился скандал. Его удалось замять лишь благодаря тому, что представителем гороно была именно она, жена руководителя драмкружка.

Он тогда жестоко поругался со своей нравственной супругой. А рыжеволосая Камила Перичола плакала за кулисами. И он пришел к ней и, успокаивая, стал целовать ее мокрые глаза, щеки, а потом и губы.

Вскоре жена его заболела. И он пошел навестить ее в больницу. Это было осенью. Вечером. Луна глядела такая яркая. И Галя провожала его до больницы. Но не ушла домой. А осталась ждать. Он изумился, когда, сдавая гардеробщице халат, сквозь застекленную дверь увидел на аллее Галю. Он повел ее к себе на квартиру. Но очень боялся хозяйки. И Галя это заметила. Учитель не казался больше веселым и остроумным. А без этого он был словно общипанный цветок…

Второй раз она влюбилась, уже будучи учительницей. Директор был седой, интересный и очень умный. Он называл ее деточкой. Иногда похлопывал по плечу. И все. Да однажды, на Восьмое марта, он сказал ей комплимент:

– Где-то ходит юноша, которому я очень завидую. Вы понимаете почему? Да потому, что его полюбит такая девушка, как вы.

Третьим… Нечего и говорить о третьем. Ибо им был майор Журавлев – чистое недоразумение. Он улыбался только тогда, когда ему докладывали о потерях противника. Ни разу не сказал ей ласкового слова, если не считать благодарности по службе, одной-единственной, объявленной ей как рядовому бойцу Красной Армии.

Галя закончила маникюр на левой руке и уже принялась рассматривать ногти на правой… И вдруг тоскливая, ночная тишина была внезапно нарушена сильным ружейно-пулеметным огнем.

Представитель штаба армии вскочил с постели. Впопыхах натянул сапоги и бросился вон из землянки.

Как это случилось? С чего, собственно говоря, началось? Наверное, все-таки с камня, который попал в сапог Сливе, когда тот выбирался из траншеи. Потом камень мирно лежал где-то в портянке, хотя Слива и секунды не стоял на месте, и бомбы были тяжелые, и приходилось крепко держаться на ногах, осторожно ступая по складу. А ребята приходили и приходили. И мины и бомбы уплывали, как по конвейеру. Чугунков лишь сопел. И произносил минимум слов:

– Взяли! Поддержи! Давай влево.

Может, он экономил силы. А может, так устал, что собственный язык казался ему отлитым из свинца.

Последнюю бомбу Слива положил на свободные санки для себя и начал неторопливо закреплять ее веревкой. Чугунков сделал знак (разговаривать возле склада ввиду близости противника было не велено), и Слива увидел, как растворилась в тумане фигура друга.

Туман, который к середине ночи начал было рассеиваться, ближе к рассвету вновь загустел, и Слива подумал, что при его маленьком росте нет нужды корчиться на четвереньках. Можно преспокойно дойти к позициям полка и только там, чтобы его не заругали, осилить метров пятнадцать по-пластунски.

Он очень старательно привязал бомбу. Перекинул через плечо лямку. И уже сделал несколько шагов, как вдруг почувствовал, что попавший в сапог камень скатился под пятку и ступать стало больно.

Слива опустился на землю и стащил сапог.

Туман стоял плотной стеной. Но теперь он был светлее, чем тогда, когда Слива, Чугунков и остальные ребята первый раз ползли к складу. Перемотав портянку, Слива пошел вперед, но кустарник заслонил ему дорогу, и пришлось взять вправо, но там была яма. Слива обнаружил ее поздно, когда свалился. Треск раздался сильный, словно кто разломил доску. И немцы моментально пульнули ракету. Но самой ракеты Слива не увидел. Только туман заиграл блестками. И было очень красиво и чуточку страшно. Однако Сливе везло: во-первых, немцы его не обнаружили; во-вторых, он упал удачно, ничего не зашиб и не повредил; в-третьих, санки с бомбой не нырнули за ним в яму, а остались наверху, видимо поддерживаемые кустарником.

Повернувшись на бок, Слива понял, что выбраться из ямы, не производя шума, будет совсем не просто. И он сжался, как гармошка, потом стал выпрямляться. Но в небе опять оказалась ракета, на этот раз зеленая. И туман позеленел, словно море. Его видишь таким, если ты ушел под волны, открыл глаза, а денек солнечный!..

Слива, конечно, замер. Ракета загасла быстро. И он наконец выкарабкался. Нащупал в темноте лямку. Затем, не раздумывая, двинулся в обход. И вскоре ему попалось нечто похожее на тропинку. Он пошел по ней пригнувшись, потому что санки шаркали полозьями о камни и о сухие ветки гораздо громче, чем тогда, когда они с группой майора Журавлева ползли первый раз.

«Кажется, иду не той дорогой», – подумал он. И вдруг впереди себя, не далее чем метров сорок – пятьдесят, услышал немецкую речь. Он не знал немецкого языка и тем не менее ни секунды не сомневался, что там, за кустами, куда вела тропа, говорят не по-грузински, не по-армянски, хотя и этих языков он не знал.

Как он поступил? Вначале присел на корточки, потом лег на живот, расстегнул кобуру и вынул пистолет. О чем он думал? «Уж не разведка ли противника подбирается к нашим позициям? Вступать в бой или переждать?»

Понятно, что минуты, которые он провел в неподвижности, показались ему совсем не минутами, а может, даже часами. Понятно, что он помнил об опасном грузе, который лежал у него в санках. Понятно, что неосторожным движением боялся испортить дело.

Тишина. Долгая, долгая тишина…

Потом опять разговор впереди, разговор слева… И все по-немецки. Да нет. Это уже не разведка. И станет ли разведка спокойно переговариваться на подступах к окопам противника. Вдруг за спиной, на наших позициях, молчавшее было радио заиграло «Рио-Риту». И тогда Слива догадался, что полз в противоположную сторону.

Слива прижался к земле, свято помня, что только в ней его спасение. Развернулся и стал поворачивать санки, но они накренились и наделали столько шума, что с немецкой стороны крикнули: «Halt!»

А потом стали стрелять.

И тогда Слива побежал. Согнувшись. А лямка тянула его назад. И он несколько раз падал на спину, когда санки цеплялись за кусты или большие «камни. Трескотня выстрелов усиливалась. Слива не сразу сообразил, что стреляют не только немцы, но и наши. И когда он увидел трассирующие линии, как бусы, перекинутые в ночи, он вспомнил, что не одинок. Что за него уже воюют. И сил прибавилось, и посветлело на сердце…

Музыка словно приветствовала возвращение Чугункова. Было чертовски приятно опуститься вот так на дно окопа, чувствовать за спиной надежную, прохладную землю и слушать музыку, под которую танцевал совсем недавно, каких-нибудь полтора года назад. Чугунков видел, как четверо солдат подхватили его санки и бомбу и потащили туда, в тылы, по извилистому ходу.

Подошел согнувшийся человек. Чугунков узнал майора. Но подниматься так не хотелось, будто проклятые санки вытянули из него все силы. Однако Чугунков сделал вид, что хочет под пяться, но Журавлев жестом предупредил его – не надо. Спросил:

– Последний?

– Нет. Еще один.

В это время и раздались выстрелы.

– Слива! Они стреляют в Сливу! – Чугунков и майор прильнули к брустверу.

Отсветы над землей метались широкими желтыми полосами, потому что немцы стреляли трассирующими пулями. Сомнений не было: Слива обнаружен.

В ту же минуту майор Журавлев отдал приказ подразделениям полка открыть ответный огонь.

Галя присела на нары. Землянка дрожала. И пыль клубилась над бревнами, словно над грязным ковром, когда его выбивают палкой. Тамара, сменившая ее у рации, совсем по-девчоночьи посмотрела на подругу и жалобно сказала:

– Близко.

– Я пойду, – сказала Галя, но не двинулась с нар, а только закусила губу.

– Не имеешь права, – возразила Тамара.

– Я хочу быть с ним… Хочу посмотреть, какой он там, под пулями. Может, он струсит. И я разлюблю его…

– Он не струсит, – ответила Тамара. И тут же в микрофон: – «Индус»! Я – «Чайка». Слышу вас хорошо.

Схватила карандаш. Ученическую тетрадку. И стала быстро записывать.

Галя вышла из землянки.

Им только казалось, что снаряды рвались рядом. Артналет бушевал там, внизу, над позициями полка. А здесь было свежо, немножко серо, и воздух самую малость отдавал порохом. Никаких тропинок возле землянки не пролегало. И Галя пошла напрямик, внимательно поглядывая себе под ноги, иногда хватаясь за ствол дерева или ветку кустарника.

Она спустилась метров на пятьдесят, а может, чуть больше. И встретила первую тропинку. Но на тропинке стояли маленькие кони темной масти. И бойцы вьючили на них бомбы. Галя заглянула в глаза лошади, а лошадь в глаза Гали. И обе они насторожились и удивились, потому что артиллерийская канонада внезапно смолкла.

Галя пошла вдоль тропинки к позициям, а бойцы, видимо казахи, по-своему покрикивали на лошадей, держа их под уздцы.

Тропинка сползала вниз, к самому подножию горы. И Галя медленно шла по ней, а кони остались выше и позади. Впереди не было видно ни одной души, да и сама тропинка дремала где-то между кустарниками; но Галя уже ходила здесь раньше и знала, что через несколько метров начнется траншея.

Ветки и листья присыпали тропинку. Справа меж кустов светлели плеши. Еще вчера их здесь не было. Галя поняла, что это следы от мин. У входа в траншею она увидела представителя штаба армии. Он лежал на спине в распахнутой шинели и глядел в небо неживыми глазами.

Ветер слизал туман. Но темные и серые пятна еще имели расплывчатые очертания. И только контуры гор проглядывались четко на посветлевшем небе.

– Восход в пять сорок, – сказал полковник Гонцов.

Он высунулся над бруствером, хотя понимал, что это рискованно, и посмотрел на место, где темнела фигура Сливы, распластавшегося на санках. Кажется, в последний момент, поняв, что ему не добраться, Слива прикрыл бомбу своим телом.

– Все-таки немцы его не видят, мешают кусты.

Майор Журавлев возразил:

– Они знают, что он мертв. А про бомбу не догадываются. Ставим дымовую завесу.

Гонцов согласился.

Но когда десятка два шашек выбросили белые хвосты дыма, немцы вновь начали стрелять из минометов и не только по позициям, но и по ничейной земле, словно силясь угодить в Сливу.

Старший группы Чугунков сказал:

– Вперед, ребята!

И полез на бруствер.

Ребят было двое: бывший шофер Жора и архивариус.

Ветер гнал дым вдоль позиций низкой полосой, а когда в полосе рвались мины, то они вздымались белыми гривами, которые исчезали быстро, словно мыльные пузыри.

– Только бы не сбились с направления, – сказал полковник Гонцов. Кто-то теребил его за рукав. Он обернулся: – Галочка!

– Там… Подполковник из штаба армии лежит убитый, – тихо сказала радистка.

– Где?! – это уже кричал Журавлев.

– У запасного входа.

– Иноземцев!

Но тут мина упала рядом. Всех присыпало землей. А Галю даже немного ударило о стенку окопа. Она стояла, покачиваясь, потому что ее тошнило и перед глазами плыли желтые ромашки.

– Марш в укрытие! Всем! Всем! – майор Журавлев очень злился. Он схватил Галю за локоть и поволок за собой. – Почему вы здесь? Кто разрешил вам покинуть КП?

– Я… Я… – Галя пыталась посмотреть ему в лицо. Но ромашки по-прежнему плыли перед глазами.

– Накажу! – зло выкрикнул майор Журавлев. И выбежал из укрытия.

– Иноземцев!

Мины ложились часто и густо. Гонцов некоторое время сидел рядом с плачущей Галей и гладил ее волосы. Потом тоже ушел. А Галя плакала долго…

Она появилась в траншее, когда уже взошло солнце, еще невидимое отсюда, потому что его заслоняли горы.

Всего несколько минут назад благополучно вернулись Чугунков, бывший шофер Жора и архивариус. Они принесли тело Сливы, бомбу и санки. У Жоры была перебита левая рука. Санитарка перевязывала его бинтами. Чугунков, вынув из кармана гимнастерки Сливы протертый конверт, старался разобрать домашний адрес. Архивариус жадно сворачивал самокрутку.

Увидев Галю, полковник Гонцов спросил:

– Все нормально?

Вынул из кармана мятую плитку шоколада.

Галя покачала головой, и слезы опять побежали по ее щеке.

– Товарищ полковник, переведите меня в другую часть. Умоляю…

Но Гонцов ответил скороговоркой, словно не принимая ее просьбы всерьез:

– Хорошо, хорошо. Что-нибудь придумаем.

И, разорвав обертку шоколада, поднес его прямо к губам Гали.

– Я очень прошу, товарищ полковник.

– Кушай, кушай… Переведем в штаб дивизии.

Он прошел мимо. И она удивилась, потому что от полковника пахло мылом и хорошим одеколоном.

Выйдя из траншеи, Галя вновь увидела маленькую лошадь темной масти и двух скуластых бойцов. Рядом на носилках покоилась бомба с желтым стабилизатором. Место, на котором час назад лежал представитель штаба армии, было присыпано сухой глиной. Далеко где-то майор Журавлев кричал:

– Иноземцев, организуй завтрак!