Текст книги "Авдеенко Избранные произведения в 2-х томах. Т.2 Повести; рассказы"

Автор книги: Юрий Авдеенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 38 страниц)

Куда же бежать?

Пятно было, подвижным, светлым, непрозрачным. Оно возрастало в объеме, грозя заполнить пространство, необъятное и темное, будто вселенная. Веяло холодом, сыростью, гнилью.

Подобно пару, пятно вдруг начало таять, и Каиров различил лицо старой женщины, которая внезапно улыбнулась беззубым ртом и сказала:

– Возродился, милый…

Каиров увидел, что он лежит поперек прихожей. Услышал голос Сованкова:

– Мы не перенесли вас в комнату. Я думал, это инфаркт. При инфаркте нельзя тревожить…

– Дайте мне руку, – сказал Каиров.

Сованков не заставил себя просить дважды. Когда Каиров поднялся, старушка соседка сказала:

– Водицы испил бы, родимый…

– Нет, ничего… Спасибо, – ответил Каиров. Он был еще слаб, но сознание работало нормально, и дыхание тоже наладилось. – Пошли, – сказал он Сованкову, пропуская его вперед.

– А дверь? – удивилась старушка. – Позабыли закрыть дверь.

– Да… Заприте, пожалуйста. – Каиров бросил ключи.

Сованков остановился.

– Ты благоразумный человек, – сказал Каиров.

– Я старый и битый человек… Только и всего. Удивляетесь, почему не убежал?

– Нет.

– И я так думаю… Куда же мне бежать? Навстречу пуле?

Старушка вернула ключи. Сованков сказал:

– Я звал ваших ребят, но они почему-то не откликнулись.

– Дисциплина, – ответил Каиров.

Спускаясь по лестнице, он дышал глубоко и спокойно. И тело было легким, послушным. Думать о том, что случилось в темной прихожей, не хотелось. Каиров мог себя заставить не думать о чем-то. Это умение было просто личным счастьем полковника. Однако далось оно не сразу, нет…

В 1921 году, посланный в Фергану на борьбу с бандой Муэтдин-бека, старший следователь военного трибунала Туркестанского фронта Каиров впервые столкнулся с такой мерой человеческой жестокости, о которой не мог и подозревать.

13 мая 1921 года на Куршабо-Ошской дороге Муэтдин Усман Алиев произвел нападение на продовольственный транспорт, двигающийся в город Ош. Где-то в давних архивах, в пожелтевших папках, до сих пор хранится акт обследования места происшествия, составленный Каировым.

«Согласно полученным данным транспорт сопровождался красноармейцами и продармейцами, каковых было до 40 человек. При транспорте находились граждане, в числе коих были женщины и дети; были как русские, так и мусульмане. Вез транспорт пшеницу – 1700 пудов, мануфактуру – 6000 аршин и другие товары.

Муэтдин со своей шайкой, напав на транспорт, почти всю охрану и бывших при нем граждан уничтожил, все имущество разграбил. Нападением руководил сам и проявлял особую жестокость. Так, красноармейцы сжигались на костре и подвергались пытке; дети разруба лись шашкой и разбивались о колеса арб, а некоторых разрывали на части, устраивая с ними игру «в скачку», то есть один джигит брал за ногу ребенка, другой за другую и начинали на лошадях скакать в стороны, отчего ребенок разрывался; женщины разрубались шашкой, у них отрезали груди, а у беременных распарывали живот, плод выбрасывали и разрубали»[13]13
  Документ подлинный.


[Закрыть].

Трое суток Каиров не мог сомкнуть глаз, трое суток не мог прикоснуться к пище. На четвертые он твердо понял: либо нужно менять профессию, либо вырабатывать в себе качества характера, необходимые для борьбы со всякой сволочью, какой бы жестокой и мерзкой она ни была.

Расплата, расплата, расплата…

Эта мысль вытеснила другие. И была главной для Каирова целых шестнадцать месяцев. Только 26 сентября 1922 года в 11 часов 30 минут на площади Хазратабал в городе Оше полевая выездная сессия военного трибунала Туркестанского фронта, руководствуясь статьями 58, 76 и 142 УК РСФСР, приговорила Муэт-дина и его сообщников к расстрелу.

Потом было много разных дел. Но это первое свое дело Мирзо Иванович теперь уже не забудет никогда…

Сованков, сутулясь, вышел во двор. Каиров следовал на шаг сзади.

Вечер был еще светлым. Но первые звезды уже смотрели с неба. И деревья не зеленели, а мерцали тускло, будто укрылись на ночь темным покрывалом. По радио передавали вечернее сообщение Информбюро: наши приближались к Севастополю.

Чернота арки осталась позади. Они вышли на улицу. Там было пустынно. Лишь вдалеке стояла машина Каирова и рядом с ней несколько сотрудников особого отдела…

Прощание

– Вот и все! – сказал Каиров в телефонную трубку, прикрывая ее ладонью, потому что люди в кабинете разговаривали громко, кажется, спорили. – Так и не попил я, Нелли, твоего виноградного вина.

– А зря, – пожалела Нелли. И похвалилась: – Вино – высший сорт.

– Не обделяй им Золотухина.

– Он и от воды пьянеет.

– Нелли, ты неисправима. Говорить мне так о своем муже! Не забывай, мои предки исповедовали ислам. А в коране прямо сказано: «Мужья стоят над женами за то, что аллах дал одним преимущество перед другими».

– Я неверующая, – весело ответила Нелли.

Катер уходил до рассвета, около четырех утра, когда ночная мгла лишь начинала рассасываться и свинцовое море не баловалось бликами, а мерцало, словно застывшее, потому что рассмотреть движение волн было невозможно, как нельзя было рассмотреть и берег, различить на нем дома, улицы, деревья.

Даже вершины гор, сонные, еще лежали в обнимку с небом, убаюканные посвистом соловьев, да и не только соловьев, но и других птиц, названия которых Каиров просто не помнил.

Свежим и чистым был воздух, и дышалось легко, и не приходило ощущение усталости, душное, как тесный воротник.

Длинный причал нечеткой чернью рассекал бухту. Из крохотной будки, стоявшей у входа на причал, вышел матрос в бушлате и с винтовкой. Матрос и винтовка показались Каирову очень большими, он с удивлением посмотрел на маленькую будку, покачал головой.

Проверив документы у Каирова и Чиркова, матрос отдал честь. Сказал:

– Проходите.

Доски на причале были влажными. Пахли солью. Соль откладывалась на них годами. Доски почернели, обветшали.

А Каиров помнил этот старый причал молодым, пахнущим лесом. Все стареет. Причалы – тоже.

Каиров не предполагал уехать так внезапно. Он рассчитывал покинуть город, повидавшись еще с Золотухиным, Нелли, Дорофеевой. Думал побеседовать с шофером Дешиным… Однако радиограмма, вызывающая его в штаб фронта, поступила сразу же после сообщения о завершении операции «Будда». Каирова ждало новое задание, судя по всему, не терпящее отлагательств.

– Не забудьте показаться врачу, – напомнил Чирков.

– Игрушки все это, сынок. Каиров будет жить до ста лет. У нас род долгий.

С тральщика, что пришвартовался с правой стороны причала, санитары выносили раненых. Носилки не были накрыты простынями.

Матросы лежали в разорванных тельняшках. И бинты были темными от крови.

– Здравствуйте! – Голос Аленки. И сама она в матросском бушлате. Идет рядом с носилками.

Мужчины останавливаются.

– Это хороший знак, – говорит Каиров. – Увидеть знакомого – все равно что присесть перед дорогой.

– Давайте посидим, – предлагает Аленка. – Несколько секунд ведь можно.

– Можно, но не нужно. Все будет хорошо, Аленка, – улыбается Каиров.

– А вы молчите? – Аленка обращается к Чиркову.

– Вы оказались здесь так неожиданно, – смущенно говорит капитан.

– Совсем нет… Приехала за ранеными.

– Я понимаю. Я выразился неправильно.

– Вы все правильно сказали. Я к вам придралась.

Чирков спросил:

– Что вы делаете Первого мая?

– Дежурю.

– Да… – Чирков говорит тихо и грустно. – У меня тоже будет какое-нибудь дело.

– А если не будет, приезжайте, – приглашает Аленка. – Я дежурю до шести вечера.

– Теперь темнеет поздно, – отвечает Чирков.

– Весна же… – Аленка поворачивается к Каирову: – Счастливого пути.

– Спасибо. А знаешь… Дай-ка я тебя поцелую, дочка.

Плечи у Каирова широкие. И голова Аленки исчезает между ними.

Катер возле пристани переваливается с борта на борт. Кто-то невидимый размахивает впереди зеленым фонарем. И линии получаются, как большие листья.

– Теперь можно отчаливать, – говорит капитан-лейтенант.

Каиров протягивает Чиркову руку:

– Я тобой доволен, Егор Матвеевич. Рад буду, если еще придется вместе работать. А вообще… Бодрости тебе, лихости, смелости… Только не покоя.

Застучали моторы. Метнулись над берегом вспугнутые чайки.

Корма катера поползла влево медленно, почти незаметно.

Темное пространство воды, хлюпающей о старые сваи, вдруг стало расширяться, вытягиваться, поигрывать скупыми предрассветными бликами. Потом катер осел, замер, стряхнул оцепенение и рванулся к створу портовых ворот. След за ним потянулся широкий, курчавый, белый, словно тополиный пух.

РАССКАЗЫВосход в пять сорок

Землянка вгрызалась не глубоко. Потому что лопаты только надкусывали эту твердую, как скала, землю. А время ошалело. И неслось диким наметом. Семеро бойцов три с половиной часа не выпускали из рук черенки. И даже не курили – приказ поступил строгий: землянку для командира полка закончить к 17.00.

В назначенное время пришел майор – командир полка и с ним две девчонки-радистки. Обе круглолицые, рыжеватые, очень похожие одна на другую, возможно сестры. Потом явились адъютант и несколько красноармейцев. Они принесли ящики, мешки, раскладные стулья. Связисты с тяжелыми катушками стали тянуть линии на позиции батальонов.

КП спрятался близ вершины горы, справа, где густо росли вечнозеленые фисташки и можжевельник, игловидные листья которого застилали землю, и она была мягкой, как манеж, и пахла хвоей. Метров на тридцать ниже, на тыльном, невидимом врагу склоне, между камней выступал родник. Он падал вниз с высоты человеческого роста в круглую каменную чашу, такую большую, что в ней могла уместиться машина. Родниковая вода, как обычно, плескалась холодная и чистая. И конечно же, очень вкусная.

Противник окопался за лощиной, прикрытой ксерофильным редколесьем. Передний край немцев чернел на юго-западных скатах, пологих, лысых, и лишь самый левый фланг был прикрыт низким и жестким кустарником. Данные разведки говорили, что на этом коротком участке немцы сосредоточили 72-й пехотный полк, 10-й велоэскадрон и 500-й штрафной батальон.

Солнце отступало. И темнота опускалась на землю плавно, словно на парашюте. Тяжелая туча низко замерла над горой. Из лощины не тянуло ветром. И командир полка с печалью подумал, что к ночи соберется дождь.

Адъютант притащил термос с кашей. И девчонки-радистки Галя и Тамара из Новороссийска, которые не доводились сестрами, но действительно были очень похожими, сели ужинать. На столе, сложенном из ящиков, лежала клеенка, новенькая, красно-белая, гордость девчонок, и чадила коптилка – сплющенная гильза артиллерийского снаряда и огненный фитилек над ней, как гребень.

Девчонки были красивые. И пудрились, и подкрашивали губы. И не принимались за еду, не помыв рук. Но майор, который уже третью неделю спал по два часа в сутки, был равнодушен к «подвигам» девчонок и, что совсем непростительно мужчине, забывал порадовать их, хотя бы иногда, комплиментами.

Вот почему радистки завизжали от восторга, когда на пороге землянки появился полковник Гонцов – из штаба дивизии. Худощавый, с красивыми глазами, он снял каску, бросил ее в угол. Распахнул плащ-палатку и вытащил откуда-то две большие розовобокие груши. Он протянул груши девчонкам и, здороваясь, поцеловал ручки. Майор, который, как и полагалось при появлении старшего начальника, стоял по стойке «смирно», вдруг обратил внимание на разрумянившихся радисток и удивился, словно только сейчас понял, что они женщины.

– Завидую тебе, Журавлев, – вздохнул полковник Гонцов. – Умеешь устраиваться. Ведь эти два ангела-хранителя любую землянку на дворец похожей сделают.

Майор Журавлев, на которого и в лучшие годы женская красота чаще всего навевала скуку, равнодушно пожал плечами.

Ангелы-хранители кусали груши, и сок блестел у них на губах.

Адъютант Ваня Иноземцев сказал:

– Вот сейчас постельку майору способим. Тогда у нас и полный порядок станет.

– Можешь не торопиться, – ответил полковник Гонцов. – Я приехал с радиомашиной… – И многозначительно добавил: – Будем фрицев развлекать.

Гудит в небе самолет. Высоко гудит. А небо тучами заштукатурено – ни звездочки, ни луны. И прохлады нет. Просто сырость. Подворотничок к шее липнет, словно смазанный. Неприятно.

Радистка Галя сидит на бревне у входа в землянку. Но вход завешан палаткой. И нет никакого входа. Темнота – только неподвижные деревья да силуэт часового между ними. Часовой ходит. И шаги его слышны. И радистке не так одиноко. Галя три месяца назад стала радисткой. А вообще она учительница. Самым маленьким дорогу в жизнь открывает. «Здравствуйте, дети! Вот и наступил тот час, когда вы стали школьниками».

Где сейчас ее ученики?

Мать с сестренкой в Ташкенте, отец воюет на Балтике. А она вот здесь, северо-восточнее Туапсе.

Немцы повесили ракету. Ее не было видно отсюда, потому что вершина горы прикрывала большую часть неба, однако макушки деревьев заблестели и тени побежали по лощине – ничейной земле, пристрелянной по квадратам и с той, и с другой стороны.

Иноземцев вышел из землянки, когда ракета догорала.

– Убери лапы, – сказала Галя, – противно.

– Ты говоришь так, будто я не мужчина.

Иноземцев был роста невысокого, узколобый, с маленьким носом и маленькими глазками, но губы у него краснели очень сочные, и, если бы не брюшко, он мог бы быть вполне сносным на внешний вид. Но брюшко (в его-то годы и в таких условиях!) придавало ему сходство с комедийным персонажем. И Тамара, насмешница, иногда озабоченно спрашивала:

– Ваня, а Ваня, ты случайно не в положении?

Ваня вскипал, словно чайник, только пилотка на нем подскакивала, как крышка, и говорил:

– Ума нет – считай, калека.

– Поделился бы, – поддерживала подругу Галя.

– И точно, – не унималась Тамара, – смотри, какой у него лоб высокий. Сократовский.

Ваня – человек от земли, он чувствовал, что эти девчонки посмеиваются над ним беззлобно, и то лишь потому, что не признают его красоты, не подозревают о его мужской силе. Но иногда, может, от усталости он срывался и психовал:

– Я не обезьяна. Я, может, про тебя больше знаю. А за сократовский лоб перед командиром отчитаешься.

Однако эти маленькие стычки происходили исключительно в отсутствие майора Журавлева, которого одинаково боялись и уважали и адъютант, и радистки.

Сейчас Галя сказала миролюбиво:

– Если ты мужчина, Ваня, то сбегай лучше за водой. Душно, гимнастерка к лопаткам прилипает.

Гремя ведрами, Иноземцев пробурчал без злобы:

– Ваня – лошадь водовозная.

Галя поднялась, отряхнула юбку. Нащупав ногою ступеньку, вошла в землянку.

Полковник Гонцов и майор Журавлев склонились над картой.

– Словом, метров сто пятьдесят придется по-пластунски. А до этой дороги, – Гонцов ткнул карандашом в карту, – парами, на носилках.

Тамара сидела в наушниках, держала пальцами микрофон и тихо говорила:

– «Индус», я – «Чайка». Я – «Чайка». «Индус», как слышите меня? Прием.

Развязав вещевой мешок, Галя вынула свежее полотенце и мыльницу. Тамара посмотрела завистливо.

– Операцию начнем в двадцать три часа. Спрашивай, если что не ясно, – полковник Гонцов выпрямился.

– Фонарики. Я думаю, необходимо всех обеспечить фонариками.

– Башковитый ты, Журавлев. Верно, я забыл сказать… Девяносто фонариков приготовлены…

Галя вышла из землянки.

– Это ты, Иван?

Иноземцев поставил ведро. Сделал глубокий выдох:

– Ну и темнота.

– А теперь закрой глаза. И польешь мне из кружки.

– Я это сделаю лучше, Галя, – сказал полковник Гонцов, выйдя из землянки.

– Нет, нет, – поспешно возразила радистка. – Я вас стесняюсь.

– И почему я не адъютант, – пожалел полковник.

Журавлев сказал Иноземцеву:

– Если что… я на позиции первого батальона.

– Слушаюсь, товарищ майор.

Офицеры ушли. Хвоя скрадывала шаги.

– Ты закрыл глаза?

– И так ни черта не видно.

Галя повернулась к нему спиной. Стянула через голову гимнастерку. Поколебавшись чуть, расстегнула лифчик и бросила, его на бревно, где уже лежали полотенце и гимнастерка. Наклонилась и сказала:

– Поливай. Только не мочи волосы.

Иноземцев, сопя, черпал воду из ведра, и вода стекала по гладким плечам и по спине. А когда он нагибался за водой, то видел груди, потому что глаза его привыкли к темноте, а белое различалось хорошо.

Радистка мылилась. И фыркала, и попискивала, как маленький ребенок. Немцы вновь повесили ракету. Но Галя не спросила, зажмурился ли он. Она была уверена, что нет. Но ей было все равно, она его не стеснялась.

А Иноземцев между тем перевел взгляд в сторону, глядел на плащ-палатку, свисавшую над входом в землянку. И сожалел, что он, Иноземцев, не полковник Гонцов.

Ракета погасла. И Галя, растирая спину полотенцем, сказала:

– Теперь, Ваня, уходи. Я буду мыть ноги.

Иноземцев без возражений поплелся в землянку.

Тамара сняла наушники. Попросила:

– Позови Галю.

– Она банится. – Иноземцев опустился на нары.

– Счастливая! Ванюша, принес бы ты еще воды. А Галя меня у аппаратуры подменит.

– Ладно, – сказал Ваня. – Только не вытерпел: – А честно сказать, лучше в окопах с ребятами, под пулями… Чем вашему полу прислуживать.

– Не догадываюсь, за что ты тут портки протираешь, – сказал Слива, обращаясь к сутулому, немолодому бойцу с интеллигентной внешностью. – А мы с Чугунковым здесь – чисто по недоразумению.

Чугунков, огромный мужчина – сапоги удивительного размера, – шевельнул вытянутой ногой и рявкнул густым басом:

– Справедливо отмечено.

Слива продолжал:

– У нас все, как в сказке, случилось: чем дальше, тем страшнее… Ты загляни в наши биографии. Антон Слива – с завода «Красный металлист», Да знаешь, какой я токарь! Мне цены не было. Бронь на заводе положили. Только я на фронт пожелал. Гансов бить.

– Вот и бьешь, – вставил Жора, бывший шофер.

Вздохнул Слива сожалеючи. Кисет вынул.

– И что я все о себе. Вы на Чугункова посмотрите. Образованный человек, восемь месяцев в техникуме учился… А что случилось? Идем лесом. Мычит корова. Живых людей поблизости нет. Думаем, жалко, пропадет скотина. А еще хуже – забредет к фашистам. Им достанется! Изжарили. И поесть толком не поели, как хозяйка объявилась.

Образованный Чугунков вспомнил:

– Тысяча и одна ночь…

Слива одобрительно кивнул:

– Ну… И пять лет. С заменой на штрафную роту.

Послюнявил бумажку: самокрутка готова. Закурил. И стал прилаживать полозья, выструганные из молодого граба.

– Не пойму, – сказал Чугунков, – зачем нас заставили делать эти санки.

Слива предположил:

– Может, раненых вытаскивать.

Бывший шофер Жора не без логики заметил:

– Штрафная рота – это тебе не санитарный батальон.

– Тут дело серьезное, – сказал боец с интеллигентной внешностью. – Я сам видел. В роту целый ящик ручных фонариков принесли. Старшина получал.

– Смотри, – кивнул Слива, который был хрупок и тощ, – доступ к старшине имеет. Уж точно, в писаря тщится выйти.

– Ерундишь, – сказал Жора. – Он лейтенантом был. Командиром батареи. Только вот в Кубани два орудия без нужды утопил.

– Ясно. Тогда все ясно, – согласился Слива.

– Ничего вам, товарищи, не ясно, – интеллигентный штрафник положил топор и поднялся во весь рост. Ему было около пятидесяти, и выглядел он очень усталым. – До войны я был архивариусом при народном суде.

Чугунков присвистнул:

– Судья… Ну и дела…

– Я вас прошу, не ругайтесь, молодой человек. Мат – продукт варварства и дикости, – архивариус взял свои санки, еще не законченные, и переместился несколько поодаль.

Укрытая рощей каштана, среди которого, однако, попадались деревья хмелеграба и лавровишни, перевитые лианами, рота занималась делом, казавшимся штрафникам странным. Однако приказ был ясен и лаконичен – на каждого человека изготовить одни санки.

– В этих местах и снег выпадает в январе – феврале. Да и то на две недели.

– Сдается мне, что салазки раньше потребуются.

Тоже правда. Спешку зря пороть не стали бы.

День уходил. Но солнце еще смотрело между гор. И в лесу было сыро и душно. Комары с тонкими, как иголки, крыльями беззвучно кружились в воздухе. Поблескивала паутина. Ее было много – и на кустах, и между деревьями…

– Вот бы у паука терпения подзанять, – пожелал бывший шофер Жора.

– Нашел кому завидовать, – возразил Слива.

– Я не завидую. Я бы в долг.

– Долги отдавать, не пировать. Расскажи лучше, за что попал?

– Я не попал. Я влип. Налетел по пьяной лавочке на каток. Машину разбил. А на морде ни одной царапины.

– Пустой ехал?

– Патроны вез.

И Жора разочарованно вздохнул. Нет. Он не раскисал так, как, например, архивариус, утопивший пушки, и полагал в первом же серьезном деле отличиться по-настоящему: или геройски погибнуть, или смыть пятно.

Когда он думал о серьезном деле, то понятию этому придавал несколько углубленный смысл, потому что уже сама борьба с нашествием была делом серьезным. Но как, допустим, в машине наряду с первой скоростью есть и третья, так и на фронте – одно серьезное дело другому не ровня. И если ты сидишь в обороне и шанс остаться в живых или умереть колеблется – пятьдесят на пятьдесят. То случаются и такие дела, когда цифровое соотношение бывает до жути страшным: девяносто девять против одного. Одного-единственного шанса выжить. И если штрафная рота попала в такое дело и с честью выполнила его, тогда всем – и живым, и мертвым – прощаются провинности, ибо произошло самое чистое искупление – через смерть.

Интервалы между шеренгами были больше обычного. Каждый нес санки. И они торчали над касками, словно рога. Широкая спина Чугункова раскачивалась перед Жорой, будто телега на ухабах. И скатка очень походила на хомут. Это сравнение лезло в голову, и бывший шофер злился – такая же скатка, может только меньше потертая, ехала и на нем; но правды ради не следовало забывать, что именно на скатке лежали санки и полозье не резало плечо.

Чугунков шел твердо и размашисто. Мелкий Слива едва поспевал за ним, мельтеша короткими, как обрубки, ногами. Отставать было нельзя. Дорога в гору карабкалась узкая. Глина, песчаник. И рота двигалась по двое, растянувшись точно оброненный клубок.

Все молчали. Даже Слива не болтал языком… Лицо архивариуса было мокрым от пота. И он глядел вниз, где камни шевелились под ногами, иногда скатывались с дороги и шуршали в цепком кустарнике, словно змеи. Гора, разворачиваясь, отступала назад. Но впереди вырастала новая. А за ней в расплывчатой дымке темнели другие вершины, лобастые и суровые.

Жора обожал дороги. Ему редко приходилось одолевать их пешком, но, сидя за баранкой, он смотрел в ветровое стекло, словно на экран, не задумываясь над тем, что видит, и не запоминая отдельных красот. Он воспринимал все сразу, как подарок.

Когда повернули за гору, спрятались от солнца. Идти стало легче. Слива вполголоса запел:

 
Саша, ты помнишь наши встречи
В приморском парке на берегу?..
 

А кто не помнит? Девчонка – это тебе не геометрия. По геометрии у Жоры всегда плохо было. Из-за нее он, можно сказать, школу бросил. С восьмого класса шоферить пошел. Осенью любовь случилась. Кажется, с первого взгляда. А может, и не с первого…

Получил он аванс, в клуб пришел на вечер отдыха молодежи. Выпивши, конечно, пришел. Танцы там, веселье. Жаль, танцевать Жора не умеет, а веселье с ребятами какое, папиросы да треп. Дождался конца танцев. Девчонки выходят. Смешком брякнул:

– Девочки, возьмите нас в провожатые. Иначе заблудитесь.

Одна не растерялась:

– Спасибо за заботу, только дорога к нам грязная.

– Ничего. Мы на резиновом ходу.

– Раз так. Нам не жалко.

Лицом миленькая, но обыкновенная. А со спины как увидел… Да что говорить? Тоненькая, словно тростинка, а бедра! Бедра, как буква «Ф». Нет, Жора – человек не тонкой конструкции. Другой бы полюбил за глаза, за душу, за улыбку, черт возьми, а вот Жора такой, простой.

– Сразу видать, сын сапожника, – говорит и смеется.

Хорошо на душе.

Жаль буква «Ф» подвела. Заметил инженер с бумагоцеллюлозного комбината. И хотя неизвестно, чьим сыном он был, но тоже пришел в восторг. Однако не стал поджидать Девчонку возле клуба, а прямо сказал ей – будь моей женой.

В овраге, что зиял по правой стороне дороги, темнел немецкий самолет, и крылья лежали, словно две большие лапы. Видимо, «мессер» не первый день покоился в кустах, потому что листья, опадающие с ближних деревьев, успели основательно притрусить его и он казался выкроенным из старушечьего ситца.

Рота опять пошла лесом. Дорога здесь была немного шире. И взводы перестроились в колонны по три.

Встретились связисты. Они торопливо тянули кабель между деревьями.

Чугунков сказал:

– Чую кухню.

Вскоре они прибыли на тыловые позиции полка. Ржали лошади. Над котлами полевых кухонь поднимался пар.

Подали команду:

– Приготовиться на ужин!

Сумеречное небо, скрытое деревьями, подсматривало мутными, словно заплаканными, глазами. И стволы тиса торчали, будто руки, воздетые кверху.

Повар манипулировал черпаком. Она вкусно пахла, эта перловая каша со свиной тушенкой. И входила в котелок весело. Чугунков тянулся с двумя котелками. Повар вопросительно посмотрел на него, точно никогда не встречал нахалов, и скорчил невинную рожицу, но Слива, невдалеке перематывавший портянку, крикнул:

– Это мне, шеф! Это мне!

И повару, который, может быть, и даже наверняка, никогда не был шеф-поваром, очень понравилось такое обращение, и он не пожалел каши, положил в котелок, как говорят, от души.

Стучали ложки, торопливо, словно дождевые капли, а некоторые бойцы уже успели покончить с кашей и пошли за чаем. Только котелки мыть было нечем. И чай получился странным – не похожим ни на суп, ни на чай.

Ночь обволакивала лес.

Ситуация создалась столь неожиданная, чреватая такими серьезными последствиями, что из штаба армии уже спешил специальный представитель с особыми полномочиями. Между тем приказ требовал начинать операцию, не дожидаясь его прибытия. Дорога была каждая минута.

Полковник Гонцов, всматриваясь в темноту, стоял на бугре, возвышающемся над поляной, не очень ровной, которую сторожили несколько длинных груш.

– Они не заблудились? – спросил он Журавлева.

– Идут, – ответил Журавлев. – Слышите?

– Ничего не слышу.

– Вы же играете на балалайке.

– Балалайка – не скрипка.

– Все равно. У вас должен быть слух.

Но теперь шаги слышались явственно. И камень скрежетал, и позвякивали подковки.

– Запомним, у тебя музыкальный слух, – досадливо сказал Гонцов.

Журавлев махнул рукой:

– Немного учился музыке.

– Чего же бросил? Сила воли подвела?

– Вероятно, да… Но конкретная причина была другая. Сломал руку.

– Надо их встретить, – сказал Гонцов, но не двинулся с места. И майор Журавлев воспринял это как приказание.

Фигура Журавлева растворилась в темноте как-то сразу, словно ночь захлопнула за ним дверь. Потом послышались команды. Ротный доложил о прибытии.

Гонцов крикнул:

– Майор Журавлев, постройте людей в три шеренги с интервалом в два метра!

Когда приказ был выполнен, полковник Гонцов пошел вдоль строя, останавливаясь возле каждого бойца и выхватывая его из темноты фонариком. Лица, освещенные пучком света, казались большими, чем на самом деле, словно поданные крупным планом.

Слива чуть сощурился и расплылся в широкой улыбке, и полковник Гонцов улыбнулся. И совсем просто сказал:

– Ребята! – Необычность обращения почувствовал каждый. И полковник мог говорить тихо, не повышая голоса: – Командование фронтом идет вам навстречу и дает возможность всем сразу искупить свою вину перед Родиной. Дело, на которое мы вас посылаем, особо важное. И как ни странно, но для его выполнения вам не потребуются даже карабины.

– Я что говорил, раненых вытаскивать, – прошептал Слива.

– Получите ножи и пистолеты. – Полковник умолк, словно прислушался, потом глухо продолжал: – Уж кто виноват в этом, честно говоря, не знаю… Но на ничейной полосе, между полком майора Журавлева и немецкими позициями, остался неэвакуированный склад с боеприпасами. Но главная беда не в этом… Среди прочих бомб и снарядов на складе имеются мины к реактивным минометам «катюша». Эти мины – секрет нашей армии. Ваша задача до рассвета эвакуировать склад в безопасное место. Погода благоприятствует вам. Безветренно, и над лощиной туман. Если действовать осторожно, без шума, с полным напряжением воли, смекалисто, то немцы никогда не обнаружат вас. Как я уже сказал, пойдете без карабинов, без вещевых мешков, без скаток. Возьмете саперные лопатки, фонарики, пистолеты и ножи. Бомбы через ничейную полосу вывезете на санках. Мы будем отвлекать немцев музыкой, пропагандой… Знайте, вас подстраховывают все огневые средства полка. Вопросы есть?

Чугунков спросил:

– Бомбы какого веса?

– Разного. Там, где не справится один, будете работать по двое, по трое…

– Ап-ап-чхи! – представитель штаба армии вздрогнул: его испугал собственный чих, прозвучавший в ночной тишине, как выстрел.

– Вам будет лучше у меня в землянке, – сказал майор Журавлев. – Иноземцев, проводи.

Крохотный, словно высушенный, подполковник едва стоял на ногах. Еще вчера его хватил грипп. Но болеть теперь было некогда. И, несмотря на озноб, кашель и ломоту в висках, он прибыл на позиции полка. Километров пять ехал ночью на лошади, хотя до этого никогда не сидел в седле.

Ночь была безветренная. Туман белел внизу, точно сугробы снега. Тучи рассосались. И в небе (даже не скажешь, какого оно было цвета – черного или густо-синего) желтели звезды, крупные и мелкие, похожие на рыб и рыбешек.

Немцы вешали двенадцать ракет в час. Каждые пять минут – ракету. Когда ракета гасла, тьма наступала непроглядная.

Первую группу, из десяти человек, майор Журавлёв решил повести сам. Он мог этого и не делать. Но понимал, что так будет лучше. Еще изучая на карте месторасположение склада, он вспомнил, что во время рекогносцировки видел поросший травой и кустарником бункер, но принял его за заброшенное овощехранилище ближнего колхоза.

В первую группу майор хотел отобрать добровольцев, но добровольцами пожелала стать вся рота. И майор взял тех, кто вызвался первыми. Среди десятерых были Слива, Чугунков и бывший шофер Жора.

Маскировались тщательно. Старшина притащил ворох списанного хебе[14]14
  Хлопчатобумажное обмундирование.


[Закрыть]. Сапоги обернули тряпками. Туловище каждый перевязал веревками, между которыми, со спины, зажимались ветки хмелеграба, можжевельника, клена. Санки тоже были похожими на кустарники.

Иноземцев сказал:

– Товарищ подполковник, пойдемте.

– Нет, голубчик, потерпи, – и представитель штаба армии опять чихнул, но теперь уже не так громко, потому что успел зажать нос платком.

Рявкнуло радио. Пропагандист сбивчиво выкрикивал антифашистские лозунги. Потом заиграла музыка…

Группа, возглавляемая майором Журавлевым, покинула позицию. Когда через пять минут немцы пронзили ночь ракетой, то ни представитель штаба армии, ни полковник Гонцов, ни другие люди, наблюдавшие за поиском из окопов, не могли различить на ничейной земле Журавлева и его бойцов. Редколесье, кустарник и клочки тумана, словно вата под елкой.