Текст книги "Конец фильма, или Гипсовый трубач"

Автор книги: Юрий Поляков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Как Львов и Лена, – мягко поправил Кокотов. – Но у меня в рассказе лес, а это – маленький парк посреди Москвы. Там охрана…

– Плевать! Охрана пьет пиво и смотрит футбол.

– А Черевков?

– В командировке.

– Ника?

– Анита.

– Ника.

– Да, Ника… Осталась ночевать у подруги, сиречь у Молокидзе.

– Может, все-таки дать им хотя бы день-два, чтобы привыкли друг к другу? Тайное свидание. Первый поцелуй. А то так сразу… под луной… – засомневался автор «Беса наготы».

– Кокотов, в вас течет кровь лабораторной лягушки! Настоящая любовь сваливается на человека, как сталактит. Бац в темечко! Вот вы долго ухаживали за вашей Нинчушкой?

– Нинёнышем, – сварливо поправил Андрей Львович. – С выпускного вечера.

– Да-а? Долго. Сочувствую. А за Лапузиной?

– С пионерского лагеря…

– Да-а-а? Никому этого не говорите. Наши герои соединятся сразу, в день знакомства. Я вам обещаю! Ах, как я это сниму! Ночной город, мигая воспаленными окнами, обступает огород со всех сторон, порывы ветра треплют экзотические кроны и душные соцветья, а они, как Адам и Ева, сияя в ночи лунной наготой, никак не могут насытиться друг другом… А потом усталые, но довольные, Боря и Юля остудят свои разгоряченные тела в тайной прохладе старинного водоема. Не возражаете?

– Угу, – кивнул писодей, подумав, что никогда бы не пустил в этот пруд Обоярову.

Во-первых, там наверняка водятся пиявки и лягушки. Во-вторых, она бы вышла потом на берег, вся облепленная ряской и тиной, а душевых кабинок там нет. Не Сочи! Конечно, можно потом омыться в бассейне с золотыми рыбками. И он вообразил бескомпромиссно нагую Наталью Павловну, плывущую в зеленой воде, как богиня, в ореоле медлительных вуалехвостов. Однако его фантазии были внезапно прерваны «Полетом валькирий».

– Как? Не может быть! Предатель! – нахмурился Жарынин. – Заприте его и никуда не выпускайте! Что? Нотариуса? Вызывайте! Да, за мой счет. Мы уже близко…

– А что случилось?

– Измена! Нет ничего хуже вероломной старости! – ответил игровод и нажал педаль газа.

24. КОНДИЦИИ КОРОЛЯ ЛИРА

Белоколонное «Ипокренино» выткалось из легкого сентябрьского воздуха, словно усадебная греза Борисова-Мусатова. Однако вместо завитых барышень в кринолинах и шалях, вместо дворяночек, томящихся у водоема, подоспевших соавторов ждали у балюстрады встревоженный Огуревич, тоскующие бухгалтерши и Ящик со своей Златой. Валентина Никифоровна скользнула по Кокотову показательно равнодушным взором, каким женщины частенько награждают былых постельных сообщников. А Регина Федоровна, не выдержав, кинулась к режиссеру на шею:

– Дима!

– Выздоровела? – Он огладил ее движением коннозаводчика.

– Совсем! – ответила она с придыханием.

– Где этот старый обжора? – грозно спросил Жарынин.

– У себя… – хором ответили встречающие.

– Он ни с кем еще не виделся?

– Нет, – доложил старый чекист.

– По телефону разговаривал?

– Нет, мы обрезали провод, – сообщила Злата.

– Интернет?

– Ну что вы, он даже мобильным не пользуется – боится рака! – объявил Огуревич.

– Отлично! Пошли! – режиссер двинулся к двери.

Все устремились за ним, словно сподвижники за вождем. Справа на плече повисла соскучившаяся Регина, слева семенил, докладывая, Ящик. Остальные растянулись догоняющей свитой.

– Задание выполнено! Список готов, – отрапортовал Ящик.

– Отлично! Они догадались?

– Нет, я сказал, что собираю подписи против вертолетной площадки у газовиков.

– Оригинально!

– А куда мы идем? – уточнил Андрей Львович.

– К Иуде!

– Куда-а?

– К Проценко.

– Это из-за него весь сыр-бор?

Игровод дико глянул на соавтора и внезапно остановился, стряхнув с плеча Регину Федоровну. Старый чекист по инерции пробежал несколько шагов вперед, продолжая информировать центр о морально-политических настроениях насельников. Кокотов тоже встал, а Валентина Никифоровна, набежав на писодея, от неожиданности мягко толкнула его грудью и смутилась до румянца. Разогнавшись вслед за вождем, массивный Огуревич, будто слон, чуть не затоптал миниатюрную Воскобойникову. В результате в коридоре образовалась небольшая толпа, напоминающая митинги времен поздней перестройки.

– Сыр-бор?! – громовым голосом трибуна воззвал игровод. – Да вы хоть понимаете всю опасность, весь ужас ситуации?! У нас в «Ипокренине» две глыбы искусства, два народных любимца, две живые легенды – Ласунская и Проценко. Их знает каждый. Вера Витольдовна в суд идти отказалась. Это плохо, но поправимо. А теперь представьте себе, что будет, если самый несчастный король Лир советского театра в суде поддержит Ибрагимбыкова! Представили? Ка-та-стро-фа! А если он даст интервью журналистам и расскажет о коммерческих шахермахерах Аркадия Петровича?

– Ну… я бы… все-таки… – напружил щеки директор.

– Молчите! Из-за вас теперь мы идем на Каноссу к этому старому продовольственному клептоману!

– Но он же просто шантажирует нас! – воскликнула Злата.

– Каждый зарабатывает на хлеб как умеет, – вздохнул Жарынин. – Кто-то морит энергетических глистов, кто-то пишет дамские романы, а кто-то шантажирует. Идемте! И прошу меня не перебивать, когда я буду биться за нашу…

– …Тихую гавань талантов, – воткнул Кокотов, уязвленный словами режиссера.

– Приберегите ваше остроумие для сценария! – грубо оборвал его игровод. – Вперед!

У двери на часах стоял мосфильмовский богатырь Иголкин, видимо, призванный на общественные нужды в наказание за беззастенчивое пьянство на поминках. В руках он, точно камергер, держал ключ.

– Отпирай! – приказал Огуревич.

Не постучав, всей толпой они вторглись в комнату. Честно говоря, писодей ожидал увидеть музей-квартиру, где на стенах висят старые афиши и дареные Малевичи, а на полочках теснятся позолоченные фестивальные статуэтки и прочая бижутерия славы, где под зеленой, в стиле ар нуво, лампой, щерится древний «ремингтон», зажав в каретке листок со свежими мемуарами про какую-нибудь легендарную Мулю Фрик, всю жизнь прыгавшую с одной великой постели на другую, точно болотный полещук – с кочки на кочку. Однако ничего такого не было в помине: комната оказалась пустынной, как ограбленный гостиничный номер: даже остатков дулевского сервиза в серванте не обнаружилось. Кроме того, в помещении стоял запах казармы, где ночуют солдаты, не мывшиеся со дня призыва. Книг тоже не наблюдалось, за исключением «Моей жизни в искусстве», подложенной под ножку захромавшего столика…

Единственной достопримечательностью помещения являлся сам Проценко – народный артист СССР, лауреат одной Ленинской, двух Сталинских и трех Государственных премий. Он сидел в ветхом казенном кресле и, нахально улыбаясь, вращал большими пальцами. На нем была древняя полосатая пижама, в таких баловни пятидесятых фланировали по коктебельской набережной или гуляли в Пятигорске, потягивая из фаянсовой кружки минеральную водицу.

– Ах, какая делегация! Какой почет! Здравствуйте! – вскричал Проценко своим знаменитым пронзительным тенорком, от которого падали в обморок нервные театралки.

– Здравствуйте, Георгий Кириллович, – сурово приветствовал Жарынин.

– Бонжур, мон шер, – с великолепным мхатовским прононсом ответил лучший Сирано де Бержерак эпохи.

– Если меня верно информировали, вы собираетесь на суде выступить на стороне Ибрагимбыкова? Это так? Это не ошибка? – строго спросил игровод.

– Вы не ошиблись, голубчик! Именно так-с…

– Георгий… – задохнулся возмущением Ящик и невольно схватился за поясницу, где во времена его чекистской молодости полагалась кобура с табельным наганом.

– Да! Да! Да! Да! – взвизгнул ярчайший Чацкий советской сцены.

– Почему?

– Почему-у-у?!! – взвыл Проценко, словно король Лир, обманутый всеми дочерьми человечества. – Да потому что вы про…ли наше Ипокренино! И теперь морите меня голодом, кормите как ночлежника! Я Народный артист Советского Союза, покойный сэр Лоуренс Оливье говорил, что я гений! И я хочу есть, есть, есть! А меня все бросили, я никому не нужен! Но я сам позабочусь о себе. Сам! Большой художник обязан выжить ради искусства, даже если ему придется предавать, доносить, брать пищу из рук врагов, воров, бандитов. Великая Лени Рифеншталь е…сь с Гитлером. И умница! Ради таланта прощается все, все, понятно? И этот ваш Ибрагимбыков уж конечно будет меня кормить не так, как вы, Огуревич. Высший разум! Ха-ха-ха! Нет, вы не экстрасенс. Вы экстражулик! Я встану и скажу на суде, что Ипокренино надо срочно отдать Ибрагимбыкову. Он по телевизору обещал ремонт, еду и врачей!

– У него истерика, – вымолвил директор, помертвев щеками. – Иначе бы я…

– Помолчите! Я, кажется, предупреждал, что ваш кухонный террор плохо закончится. Все, что могли, вы уже сделали. Теперь стойте и кивайте! – тихо приказал Жарынин. – Георгий Кириллович, я вас понимаю и полностью одобряю ваше решение…

– Что-о?! – в один голос вскричали Огуревич, Ящик, обе бухгалтерши, Злата, богатырь Иголкин и даже Кокотов.

– Я не сомневался, вы самый умный и дельный в этой шайке, – с одобрением хмыкнул Проценко.

– Тронут! – Режиссер кивком поблагодарил старика. – Но давайте рассуждать! Ибрагимбыков дал вам какие-нибудь гарантии, устные или письменные?

– Н-нет… но я уверен… по факту… в качестве благодарности…

– Дорогой Георгий Кириллович, вы путаете «Разбойников» Шиллера с уголовниками демократии. Первые держат слово всегда, вторые – никогда. А он вам, оказывается, даже ничего не обещал. На что вы рассчитываете? Ибрагимбыков в знак благодарности зашлет вас в заштатную богадельню, где доживают век заслуженные колхозники, а на десерт дают ячневую кашу с маргарином. В Талдом, например!

– Вы лжете!

– Нет, возвращаю вас в реальность. Там, в Талдоме, в холодильнике будет только домашнее сало и докторская колбаса из сои. А после первой кражи вас попросту удавят вожжами. Это вам не великодушные ветераны большого искусства: упреки, собрания, гневные речи… Нет! Люди земли суровы и заскорузлы!

– Что вы предлагаете? – застонал злоумышленник, вращая пальцами с нечеловеческой скоростью.

– Я предлагаю договор. Письменный, заметьте! Ваши условия?

– Мои условия? – Проценко посмотрел на делегацию своим знаменитым бесконечным взором Тузенбаха, уходящего на дуэль с Соленым. – Только с адвокатом!

– Нотариус будет.

– Когда?

– Уже едет. А мы пока обговорим ваши, так сказать, кондиции.

– Кондиции? Ха-ха… Первая кондиция: свободное посещение всех холодильников в любое время суток. – Сказав это, старый актер глянул на депутацию с хитринкой роллановского Кола Брюньона.

– Что-о? – возмутилась Злата.

– Я категорически против! – заволновался Ящик. – Есть решение собрания, строго запрещающее…

– Мы покидаем переговоры! – Огуревич начал разворачиваться к двери.

– Договорились! – кивнул Жарынин. – Но, конечно, не в любое время суток, а строго с девяти до двадцати одного. Идет?

– Идет! – повеселел Проценко и злорадно посмотрел на старого чекиста. – Вторая кондиция: трехразовое ресторанное питание.

– Георгий Кириллович, опомнитесь! Это невозможно! – взмолился директор. – У нас нет средств. Мы фактически банкроты…

– Ничего-ничего, Аркадий Петрович, продадите несколько гектаров торсионных полей, как вы уже продали Невнятную поляну, – холодно отозвался режиссер.

– А по какой статье я это буду проводить?! – воскликнула Валентина.

– Ритуальные услуги, – пояснил игровод. – Значит договорились: обед вам будут возить из Муранова, из ресторана «Тютчев».

– А завтрак и ужин? – плаксиво уточнил Проценко.

– Завтрак – в столовой. Ужин в – холодильнике. По рукам?

– Ладно, уговорили…

– Дальше!

– Третья кондиция… – Старик, не ожидавший такого поворота, надолго задумался. – Э-э-э… Третья кондиция… Ежедневные прогулки по Москве и окрестностям на автомобиле, – наконец весело выпалил он.

– Я не могу этого слышать! – вскричала Злата и метнулась прочь из номера.

– А как я буду километраж списывать? – всплеснула руками Регина, отшатнувшись от Жарынина.

– Если есть еще слабонервные, они тоже могут удалиться, – жестко оповестил игровод и выждал несколько мгновений. – Нет? Очень хорошо! Согласен: еженедельные прогулки на автомобиле.

– Э-э-х, будь по-вашему! – с отчаяньем гоголевского игрока согласился Проценко.

– У вас все, Георгий Кириллович? Теперь наши кондиции. Вы, в свою очередь, обещаете не посещать судебное заседание, не делать никаких заявлений, как устных, так и письменных, а также воздерживаетесь от любых контактов с Ибрагимбыковым. И разумеется, никаких интервью о ситуации в Ипокренине. Договорились?

– Хорошо. По рукам.

Как раз в этот момент отворилась дверь, и в сопровождении шофера Коли вошел запыхавшийся нотариус, похожий на почтальона с высшим образованием.

– Добрый день! Что тут у нас – заключаем или составляем?

– В каком смысле? – уточнил Огуревич.

– Ну, сделочка или завещаньице? – Нотариус глянул на Проценко, определяя на глазок износ клиента.

– Нет, мы должны в установленном порядке заверить кондиции! – торжественно объявил Жарынин.

– Какие еще кондиции? – заморгал законник.

– Чрезвычайно важные: о свободном посещении холодильников, о ресторанном питании и автомобильных прогулках! – объяснил игровод, ввергнув разъездного стряпчего в полное недоумение.

– Простите, я, видимо, что-то сегодня… – заволновался тот, озирая пути к отступлению.

– Не волнуйтесь, это не ошибка! Вы попали не в сумасшедший дом, а в Дом ветеранов культуры «Кренино», успокоил беднягу режиссер. – Договор согласован с дирекцией. Печати и бланки у вас с собой?

– Конечно! А как же?

– Вот и приступайте к работе! – молвил Жарынин и, покидая номер, глянул на Огуревича.

Так хирургическое светило, пересадив сердце или печень, смотрит на ассистента, мол, зашивай скорей, косорукий, и не позабудь в кишках скальпель!

…Покинув затхлый номер, соавторы не сговариваясь проследовали на воздух и, подойдя к балюстраде, некоторое время старательно дышали сентябрьской свежестью, любуясь лоскутной роскошью подмосковной осени. На чистом эмалевом небе ослепительно сияло солнце, до краев наполняя ипокренинские пруды золотом с лазурью. Кокотов сердцем ощутил странное, болезненное счастье, словно видит все это в последний раз. Он вообразил далеко уходящий в синее море зеленый мыс. В плетеных креслах сидят он и Наталья Павловна – и смотрят на белый силуэт круизного теплохода, а там, на палубе, в таких же креслах сидят они же, Кокотов и Обоярова, и с тоской смотрят на далекий извилистый берег…

– Что молчите? – спросил Жарынин.

– Думаю.

– О чем?

– Неужели вы выполните эти кондиции?

– До суда придется выполнять.

– А потом?

– Потом? Вы помните, как поступила государыня Анна Иоанновна с подписанными кондициями?

– Кажется, порвала…

– Вот именно.

– Но это же обман!

– Как сказал Сен-Жон Перс: «Жизнь – обман с чарующей тоскою».

Они еще немного помолчали, следя за тем, как Воскобойникова, приседая, собирает для своего возлюбленного Ящика букет из красных и желтых кленовых листьев.

«Словно красных листьев на сырой земле!» – подумал Кокотов.

Заметив, что за ней наблюдают, Злата неожиданно легко, по-циркачьи перекувырнулась, твердо встала на ноги и победно всплеснула рукой. Соавторы спустились по лестнице. На лавочке сидел, задумчиво опершись на метлу, Агдамыч. Его лицо выражало безысходную скорбь по утраченной гармонии. Даже помпон на желтой лыжной шапочке поник в тоске. Поравнявшись с последним русским крестьянином, Жарынин, как обычно, по-кавалергардски гаркнул:

– Здоров, Агдамыч!

– И вам не хворать! – печально отозвался тот.

– Ну как, научился нутряной спирт гнать? – отечески спросил режиссер.

Бывший хуторянин медленно открыл глаза и вздохнул:

– Эх, Димитрий Антоныч, вот уже и чувствую: здесь он, рядом, а к желудку подогнать не могу, утекает куда-то в сторону – и ноги немеют…

– А что Аркашка говорит?

– Огурец говорит, надо себя пастухом сообразить. Спирт – овцы. А живот – хлев. А сам я – пастух, и надо бяшек в хлев загнать. Вот сижу и третий день загоняю. Дело привычное: при Анне Кузьминичне мы бяшек держали для начальства. Ваня Пырьев очень-та сыр овечий уважал. Но ты понимаешь, Антоныч, в мозгах не так ладно выходит: только подведу к животу, одна овца заблеет, как прикушенная, и все в разные стороны разбегаются, а ноги немеют. И все начинай сначала…

– М-да, задача! Блеет одна и та же овца или разные? – совершенно серьезно уточнил игровод.

– Одна, паршивка, с черным гузном, – после раздумий ответил Агдамыч.

– Это хорошо! Выходит, она у стада в авторитете.

– Выходит так.

– А ты вот что: остальных овечек пока отпусти – пусть попасутся. Одну черногузую в хлев заманивай. Овцы что любят?

– Хлеб с сольцой.

– Во-от, хлебцем и заманивай! Привыкнет, повадится, станет сама в хлев заходить, тогда остальных овец зови. Они за ней пойдут. Понял?

– Попробую… – снова вздохнул Агдамыч.

– А пока, может, дедовским способом полечишься? – участливо предложил Жарынин, наполеоновским движением направляя руку в боковой карман.

– Не-а, Антоныч, спасибо! Не надо…

– Ну, как знаешь.

– Не обижайся! Ежели я снова в магазин побегу, на хрена мне тогда овцы? Упорства не станет. Жизнь-то дорожает. Инфляция. Никаких денег не хватит. А если я нутряной спирт добуду, пенсии с зарплатой хватит. Можно и хозяйку приискать…

– Тоскуешь один?

– А то! На безбабье несладко. Хозяйка нужна.

– А не староват ты – жениться?

– Да я по сравнению с Ящиком пионер, а он себе целую Златку отхватил. Видал, как кувыркается?

– Видал.

– Женюсь – тоже покувыркаюсь! Китайцы-то ведь как молодильный корешок прозвали?

– Какой корешок? – не понял режиссер.

– Женьшень? – догадался Кокотов.

– Верно! А что такое «женьшень»?

– Что?

– Жен-щи-на. – победно улыбнулся последний русский крестьянин. – Улавливаешь?

– Сам додумался?

– Не-а. Миша Задорнов по телевизору рассказал. Китайцы ведь от русских произошли. У них там солнца много – вот и сощурились.

– Молодец! – Жарынин хлопнул пейзанина по плечу, выбив из куртки облачко пыли, как из заслуженного ковра. – Присмотрел уже кого-нибудь?

– Мне бы Евгения Ивановна пошла. По размеру.

– Губа у тебя не дура.

– Скажи мне, Антоныч, Огурца-то посадят когда-нибудь? – вдруг спросил Агдамыч.

– Не исключено. А тебе-то что?

– А как же! Может, этот самый Ибрагим Бык теплицу застеклит? И старичкам витамин – и я при деле. Метлой махать надоело.

– Ибрагимбыков вышибет тебя отсюда в шею вместе с Евгенией Ивановной. Понял, дурак? – вспылил игровод.

– Не серчай! Я же без замысла спросил…

– Ты лучше овец загоняй, коллаборационист хренов! Чтоб на репетиции как штык был!

25. АХ, ВЕРНИСАЖ!

Взбешенный режиссер увлек соавтора в аллеи и долго кипятился, жалуясь, что пока он, Жарынин, все силы отдает борьбе за Ипокренино, остальные думают, как бы выгадать, а то и просто переметнуться на вражью сторону. Но постепенно червонный сумрак аллеи охладил игровода, в гроте он, фыркая, умылся и окончательно успокоился:

– Волшебная вода! На чем мы остановились?

– Юля и Боря стали любовниками. В «Аптекарском огороде». При луне, – с готовностью доложил Кокотов.

– При луне? Это хорошо! И что же дальше?

– Не знаю…

– А кто знает, Сен-Жон Перс?

– Сен-Жон Перс, возможно, и знает, – нахально отозвался писодей: два полноценных и одно незаконченное обладание тремя женщинами в течение трудовой недели вкупе с выданным авансом сообщили ему некую хамоватую самоуверенность.

– Андрей Львович, не будите во мне зверя! – сердечно попросил режиссер.

– Чего вы от меня хотите?

– Я? Я хочу от вас мыслей, и мыслей истинных! Причем, заметьте, на условиях предоплаты!

– Ну, я даже не знаю…

– Хорошо, давайте отталкиваться от личного опыта. Мадам Бовари – это вы! Когда вы были женаты, у вас была замужняя любовница?

– Конечно, а как же! – полусоврал автор «Преданных объятий», вспомнив феерическую поэтессу Лорину Похитонову, издававшую в минуты упоения трубные силлабо-тонические стоны.

– Где вы встречались?

– У нее.

– А муж?

– Уходил к другу.

– К другу или дружку? – последнее слово режиссер произнес с голубоватой игривостью.

– К дружку, – с той же нетрадиционной интонацией подтвердил Кокотов.

– Ну и что вы хотите этим сказать?

– Ничего.

– А кто у нас, собственно, муж?

– Черевков.

– Это я помню. По профессии-то он кто?

– Может, бандит? – предположил писодей.

– Сами вы бандит! Неужели вы допускаете, что наша Юля даже под влиянием матери могла выйти замуж за бандита? Думайте!

– Тогда, наоборот, он ученый, доктор наук, директор института, и потихоньку мухлюет с казенной собственностью, как наш Огуревич.

– Это лучше, – кивнул игровод. – Но он не ученый.

– А кто же?

– Чиновник. Как его зовут?

– Может, Федор Константинович?

– Лучше – Константин Федорович.

– Почему?

– Федор – означает «богом данный». А если муж Юле дан Богом, то куда она, к черту, от него денется? Улавливаете!

– А Константин? – спросил огорченный писодей.

– Константин – постоянный. Константы, чай, в школе проходили? Значит, Черевков намертво привязан к Юле и готов ради нее на все. Это нам как раз подходит. Константин Федорович старше жены, он в прошлом номенклатурный деятель, а теперь муниципальный чиновник средней руки, допустим, в Земотделе. Он богат! Ведь под бумагой, разрешающей построить в Москве домишко, нужно собрать кучу подписей. Не меньше, чем под малявой «Раздавить гадину!», которую творческая интеллигенция направила Ельцину, а тот на радостях и расстрелял парламент. Поэтому сегодня в России вместо демократии дуумвират. Вы часом не подписывали?

– Нет, я отказался, – со значением соврал Андрей Львович, хотя ему, конечно, никто и не предлагал.

– Молодец! Рассуждаем дальше! Понятно, что лишь бескорыстные знаменитости раздают автографы даром, а столоначальник Черевков брал за свою подпись мзду, кстати, разумную и посильную для застройщиков, среди которых, между нами говоря, порядочные люди встречаются не чаще, чем лица традиционной сексуальной ориентации в мире большой моды. Приработок Константина Федоровича был практически безопасен, ведь ему несли документы, уже благополучно завизированные большим начальством, а его закорючка всего лишь означала, что никаких исторических реликвий или артефактов на месте, отведенном под строительство, нет, не было и уже не будет. Несколько лет назад он не возразил против пентхауса на месте палат бояр Собакиных, но учитывая риск, взял по-крупному, и не деньгами, а квартирой с окнами на «Аптекарский огород» – зеленый оазис посреди бетонной пустыни. Как?

– Вы, кажется, если мне память не изменяет, собирались оторваться от гнусной российской действительности? – уколол писодей.

– И оторвемся. Дайте срок! Но сначала все должно идти так, будто мы рассказываем обычную любовно-бытовую историю, а потом вдруг – бац!

– Как у Тарантино? «От рассвета до заката»?

– Вы начинаете соображать. Именно! Мне нужен фантастический, умонепостижимый ход. Думайте! А пока поговорим про любовь. Где они встречаются?

– На даче. У Юлии загородный дом. На Нуворишском шоссе.

– Нет, они встречаются у Бори. Кстати, а почему он – Боря?

– От прошлого раза осталось, – пожал плечами Кокотов.

– Зачем мне этот бэушный Боря? Вы что, хотите все кино испортить? Никаких Борь! После Ельцина и Березовского я бы вообще на сто лет запретил этим именем детей называть! Нашего Борю зовут Кириллом. По-персидски это значит – «солнце». Он солнце нашей Юлии! Ясно?

– А Юлия наш фильм не испортит? – по обыкновению съехидничал Кокотов.

– Нет, не испортит. Хорошее патрицианское имя. А встречаются они в стареньком щитовом домике, стоящем на шести сотках и доставшемся Кириллу от отца – учителя черчения.

– Он тоже умер? – тихо спросил Кокотов.

– Разумеется. Укололся циркулем, объясняя ученикам правило золотого сечения. Живым его оставлять никак нельзя, иначе нас засосет эта американская чухня про закомлексованного сына, который, изнемогая, оправдывает надежды самодура-папаши.

– А мать?

– Умерла родами. И отвяжитесь, ради бога! С нас достаточно Анны Ивановны. Мы еще с ней нахлебаемся, уверяю вас. А сейчас меня интересует только Юленька. Вот она утречком в коротеньком шелковом халатике выходит на крыльцо и томно потягивается, почти открывая нескромным взорам невыспавшееся лоно. Конечно, наша скромница тут же спохватывается, одергивает халатик, испуганно оглядывается… И что же? Ничего. Вокруг, сколько хватает глаз, видны хибары да уставившиеся в небо задницы соседних огородников, пропалывающих грядки. Им нет дела до случайно заголившейся дачницы, они работают, тяжким трудом добывая из земли пищу. Так было всегда: при феодалах, при капитализме, при социализме и сейчас – при нефтеналивном олигархате. Потянувшись, наша изнеженная Юлия переодевается в старенькие джинсы, повязывает косынку и тоже утыкается в грядки.

– Зачем? – удивился писодей.

– А чтобы показать милому: ее не смущает бедность, она теперь с ним везде – в горе и радости, в богатстве и нищете. Растроганный Кирилл вдохновенно рисует любимую во всех огородных ракурсах. Потом они любят друг друга посреди разбросанных пастелей и ватманов. Остальное берем из предыдущего сюжета: дача, камин, скомканные простыни, алые отсветы пламени смутно играют на глянце молодых тел, завязанных прихотливым узлом Афродиты. Это счастье. Но оно недолговечно. Вскоре их разоблачат. Как они попались? Думайте!

– Может, Ника приедет на дачу собирать клубнику и застукает их… ну…

– Какая Ника? Никаких Ник! Анита.

– Хорошо, – мстительно согласился писодей. – Пусть Ника застукает их, как Маргарита Ефимовна вас с Кирой!

– Кокотов, вам ничего нельзя рассказывать! Вы как склеротический старьевщик – все тащите в сценарий. Буквально всё! Вспомните, что сказал Сен-Жон Перс: «Искусство имеет такое же отношение к жизни, как танец к телу!» И вы хотите, чтобы моя гордая Юлия, визжа и прикрывая пушистый лобок ладошкой, металась по даче, будто угорелая кошка, а мерзкая Анитка гонялась за ней с раскаленными каминными щипцами? Нет, никогда! Ни за что на свете!

– А как же быть?

– Наивный вы человек! Странно, как вам удалось настрочить столько книжек про «лабиринты страсти»! Все просто и по-современному. Наш Борис…

– Кирилл, – елейным голосом поправил писодей.

– Да, разумеется. Спасибо за бдительность! Итак, наш Кирилл, конечно, знает, что его жена спит с Эриком Молокидзе – и даже рад этому. Он давно питает к супруге такие же чувства, какие мы обычно испытываем к своему постоянному дантисту. Кстати, сходите, наконец, к Владимиру Борисовичу! Я договорился. Надоело слушать, как вы чмокаете своим кариесом. Дочмокаетесь!

– Спасибо, – холодно поблагодарил «Похититель поцелуев».

– Да, чуть не забыл! Анита тоже не однажды намекала мужу, что в плотском смысле их брак давно исчерпан, и Кирилл может себе кого-нибудь приискать на стороне… Для укрепления семьи.

– У них есть дети? – поинтересовался писодей.

– Мы же решили: никаких детей.

– Тогда зачем им укреплять семью?

– Верно. Впрочем, я знал одного писателя, который – чтобы не делить при разводе коллекцию икон – всю жизнь промучился с жуткой женой, ревнивой, жадной и распутной. Но в нашем случае это годится. Ладно, так и быть: у них сын, но он живет в Америке с родителями Аниты, в прошлом ударниками советской торговли. Идет?

– Вполне.

– Так вот, наш простодушный художник сам рассказывает жене про Юлию. Он, бедный, уверен, что жена его одобрит и они заживут славным четырехугольником, подобно многим интеллигентным семьям. Поначалу так и случилось: она рассмеялась, поздравила Кирилла и посоветовала пригласить Юлию на открытие выставки «Московские лица», которую организовал Эрик в галерее «Брандспойт», там, где прежде размещалась пожарная часть. Понятно, ей не терпелось увидеть свою заместительницу, сравнить с собой, показать любовнику, чтобы потом, в постели, обсудить и посмеяться.

Молокидзе, конечно, пришел на вернисаж со своей законной Мананой, усатой и толстой, как старый тифлисский кинто. Щедрая женщина привезла с собой дюжину бутылок настоящего киндзмараули, ведро домашнего лобио и несколько дисков сулугуни. Ее брат Ираклий был авторитетным человеком, вором в законе и контролировал по всей России производство натуральных грузинских вин из этилового спирта, сиропа и лимонной кислоты. Но чтобы подпольные сомелье не забывали исконный букет легендарных напитков, в Москву время от времени контрабандой переправлялись бутылки с подлинными винами…

– Вы же хотели оторваться от жизни! – снова упрекнул соавтора Кокотов, вспомнив едкий вкус Шато Гранель.

– Это не так просто, мой друг! Даже у Гомера боги занимаются той же чепухой, что и люди. Но слушайте дальше! На выставку приперся Черевков… И не один, а с любовницей-секретаршей.

– Алсу! – выпалил писодей.

– Алсу?

– Вам не нравится?

– Почему же? В этом что-то есть. Восточная женщина реже забывает стыд, чем европейская, но уж если забывает, то бурно и навсегда. Ах, как я это сниму!

– Что?

– Как Алсу забывает стыд!

– А зачем Черевков пришел на выставку? Он любит искусство?

– Черта с два! Деньги он любит, а не искусство. Просто ему нашептали, что на открытие пожалует Сам! А лишний раз попасться на глаза начальству никогда не помешает. Конечно, Черевков насторожился, увидев на вернисаже свою жену, якобы поехавшую навестить Анну Ивановну, но семейные разборки с возможным нанесением побоев он как воспитанный человек отложил до вечера.

– А как же Алсу? Ведь Юлия тоже увидела мужа с любовницей.

– Чудак вы человек! Она давно обо всем знает и даже благодарна этой самоотверженной девушке, которая своим юным телом заслонила ее от пошлых домогательств постылого супруга, использующего брачный секс вместо снотворного. И вот вообразите, хорошо одетые люди переходят, прихлебывая из бокалов вино, от одного портрета к другому, одобрительно кивают, хмыкают, щурятся, ахают, восхищаются, подолгу задерживаются у портрета Юлии, исподтишка сравнивая пастель с оригиналом. А потом, конечно, шепчутся, что в 2008 году рисовать в манере позднего Фешина глупо и бесперспективно…

– А Фил Бест с Антониной придут на вернисаж? – спросил Кокотов.

– Отличная мысль! Вы просто лапка, как любил говорить мой однокурсник Веня Шмерц – трансвестит с детства. Конечно. Тоня еще жива. Но трагедия уже не за горами. Как и положено салонным знаменитостям, они прибывают с опозданием. Выходят из «Бентли», на голой прокурорше вечернее платье от Сони Риккель. Но все собравшиеся видят ее обнаженной, словно сошедшей со скандального двойного портрета. Ах, как я это сниму! Фил дружески похлопывает Кирилла по спине, хвалит некоторые работы, но в особенности портрет Юлии. Он-то сразу понял: это не обычное «московское лицо», нет – это судьба художника!

– А Черевков и Анита? Они ведь тоже все поняли?

– Конечно! Сегодня вы дважды лапка! Но Анита уверена в себе и пока не очень беспокоится. Сознаемся, Юлия – не первое увлечение Кирилла, ибо, как говорил всезнайка Сен-Жон Перс: «Любовница становится натурщицей реже, чем натурщица – любовницей». Но пока все обходилось без неприятностей – развода и дележки имущества. А вот Черевков заревновал! Конечно, Юлия подпорхнула к нему, вежливо поздоровалась с Алсу и как бы невзначай сообщила, что Кирилл случайно нарисовал ее в «Аптекарском огороде», и сегодня, внезапно позвонив, пригласил на вернисаж, поэтому она здесь, а не у мамы.