Текст книги "Николай Гоголь. Жизнь и творчество"

Автор книги: Юрий Манн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Что касается "учителя-христианина", то эту роль взяла на себя мать Гоголя, женщина глубоко религиозная. Однако её уроки имели на мальчика своеобразное влияние, несколько иное, чем предполагала Марья Ивановна.

"…Я ходил в церковь потому, что мне приказывали или носили меня, – признавался Николай Васильевич матери, – но стоя в ней, я ничего не видел, кроме риз, попа и противного ревения дьячков. Я крестился, потому что видел, что все крестятся".

Но один случай произвёл на мальчика особенное впечатление. "Я просил вас рассказать мне о Страшном суде, и вы мне, ребёнку, так хорошо, так понятно, так трогательно рассказали о тех благах, которые ожидают людей за добродетельную жизнь, и так разительно, так страшно описали вечные муки грешных, что это потрясло и разбудило во мне всю чувствительность".

Другими словами, Гоголь оставался холоден к формальному отправлению обряда; порою церковные церемонии вызывали в нём даже неприязненное чувство. Но зато беседы с матерью усилили нравственное сознание ответственности за свои поступки. Именно в этом свете воспринимал он пророчество о Страшном суде, о воздаянии каждому за его добрые и порочные дела.

Мысль о будущем, о предстоящих обязанностях пробудилась в Гоголе необычайно рано.

Годы учения

В конце лета 1818 года Василий Афанасьевич привёз сыновей Николая и Ивана в Полтаву и отдал в поветовое (уездное) училище. Пробыли мальчики здесь около года.

Летом 1819 года внезапно умер Иван. Смерть брата произвела сильное впечатление на Николая, который излил свои чувства в балладе "Две рыбки". Произведение не сохранилось, но слушавший его товарищ Гоголя Н. Я. Прокопович находил стихи очень трогательными и печальными.

После поветового училища Гоголь брал частные уроки у преподавателя полтавской гимназии Гавриила Сорочинского. Проживал он на квартире учителя, находясь на его пансионе.

Ни местная гимназия, ни тем более частные уроки не могли дать того образования, которое Василий Афанасьевич считал приличным для своего сына. Отправить же его в дальний университет – московский или петербургский – он считал делом накладным и хлопотным.

Тут произошло счастливое событие: весной 1820 года совсем рядом, в г. Нежине (соседней Черниговской губернии), была открыта Гимназия высших наук князя Безбородко*. В иерархии учебных заведений она располагалась ступенью ниже, чем университет, но всё же давала своим питомцам высшее образование. Называлась она в честь известного государственного деятеля князя Александра Андреевича Безбородко, на средства которого была основана.

В 1821 году, уже на второй год существования Гимназии, Василию Афанасьевичу по протекции Трощинского удалось устроить туда сына.

Семь лет пробыл или, вернее, прожил Гоголь в стенах гимназии (ведь он с марта 1822 года находился здесь на полном пансионе*), – и этот период довершил формирование его характера, определил его склонности и интересы.

Своё положение среди шумной ватаги сверстников он сравнивал с положением "иноземца", который забрёл "на чужбину искать того, что только находится в одной родине". Те же, в свою очередь, называли Гоголя "таинственным Карлой" и поглядывали на него с опаской. Настроение юноши часто менялось. То он поражал всех весёлостью и шаловливыми проделками; то уходил в себя, был задумчив и молчалив. Было рискованно докучать ему и приближаться слишком близко: остроумие Гоголя, его язвительный и беспощадный язык знали все.

Не один соученик Гоголя был ему обязан своим прозвищем, тем прозвищем, которое, как заметит потом автор "Мёртвых душ", даётся человеку "как пашпорт на вечную носку".

Классом моложе Гоголя учился в Гимназии Нестор Кукольник, впоследствии известный писатель. Произведения Кукольника, которые он начал сочинять ещё на школьной скамье, отличались выспренностью и нарочитой торжественностью, и Гоголь называл его Возвышенным.

Сокурсник Кукольника, Михаил Риттер, получил целый каскад прозвищ: Барончик, Доримончик, Фон-Фонтик-Купидончик, Мишель Дюсенька, Хопцики[1]1
  Возможно, некоторые из этих прозвищ были придуманы гимназическим товарищем Гоголя Высоцким (о нём см. далее) или же Высоцким и Гоголем совместно.


[Закрыть].

Другого гимназиста, Николая Прокоповича, Гоголь прозвал Красненьким – за необыкновенно румяный, яркий цвет лица.

Впрочем, Прокоповича Гоголь любил. Принятый в Гимназию в один день с Гоголем, впоследствии писатель и педагог, Прокопович стал одним из постоянных спутников всей его жизни.

Другим товарищем Гоголя был его сверстник Александр Данилевский*. Познакомились они ещё мальчиками в Васильевке, а сблизились в Нежине. Дружбу с Данилевским Гоголь также сохранил на всю жизнь.

Год от года Гоголь взрослел, становился серьёзнее. В марте 1825 года, когда он был в 6-м классе, умер отец. После смерти брата Ивана это была вторая потеря, тяжело пережитая Николаем. "Хотел даже посягнуть на жизнь свою", – писал он матери. Но сумел взять себя в руки. Теперь он остался единственным мужчиной в семье.

В нём пробуждаются хозяйственные интересы; он хочет знать, как идёт в Васильевке перестройка дома; даёт матери советы, что́ и как сеять, как завести черепичный завод и где отыскать для этого глину; рисует узор для ковра; интересуется всем, от воспитания сестёр до устройства нового курятника.

Хозяйственность и бережливость проявляются и в отношении к книгам, до которых Гоголь был большим охотником. Одно время он исполнял в Гимназии роль хранителя выписываемых сообща журналов, т. е. роль добровольного библиотекаря. Строгости завёл невиданные: "Получивший для прочтения книгу должен был в присутствии библиотекаря усесться чинно на скамейку в классной зале, на указанном ему месте, и не вставать с места до тех пор, пока не возвратит книги. Этого мало: библиотекарь собственноручно завёртывал в бумажки большой и указательный пальцы каждому читателю и тогда только вверял ему книгу".

В Гимназии ещё сильнее проявилась разносторонняя художественная одарённость Гоголя. Он учится играть на скрипке, много рисует, участвует в спектаклях и как художник-декоратор, и как актёр. С особенным успехом исполняет комические роли, например Простаковой в комедии Фонвизина* "Недоросль".

Роль эта была для юноши особенно привлекательна, так как давала возможность преодолеть двойную трудность – представить человека пожилого, да ещё женщину. И Гоголь перевоплощался неузнаваемо. "Видал я эту пьесу в Москве и Петербурге, – рассказывал впоследствии один из гимназистов, Г. Шапошников, – но сохранил всегда то убеждение, что ни одной актрисе не удавалась роль Простаковой так хорошо, как играл эту роль шестнадцатилетний тогда Гоголь".

Другой свидетель театральных успехов Гоголя, А. Данилевский, выразился ещё определённее: "Если бы он поступил на сцену, он был бы Щепкиным*".

Продолжаются и литературные занятия Гоголя. Он сочиняет трагедию "Разбойники", поэму "Россия под игом татар", повесть "Братья Твердиславичи", стихотворение с элегическими мотивами "Новоселье". Все эти опыты (кроме "Новоселья") до нас не дошли, но об их содержании можно составить себе некоторое представление по названиям. Юношу привлекают исторические сюжеты, острые конфликты, яркие герои, драматические или грустные переживания. Позднейшее признание Гоголя вполне подтверждает это. "Первые мои опыты, первые упражнения в сочинениях, к которым я получил навыки в последнее время пребывания моего в школе, были почти все в лирическом и сурьезном роде".

"Почти все", но не "все". Природная наблюдательность, неистощимый запас комизма не могли не повлиять на перо Гоголя. А рано пробудившееся критическое отношение к окружающему, отвращение к мещанству и ограниченности усиливали его насмешливость. Некоторые фрагменты из писем Гоголя гимназической поры – это маленькие сатирические сценки. Сочинил он и большое произведение – "Не́что о Нежине, или дуракам закон не писан". Произведение также не сохранилось, но название говорит само за себя.

По-видимому, со своими литературными работами Гоголь ещё не связывал никаких далеко идущих планов, не видел в писательстве своего призвания. Но всё же он относился к художественному творчеству достаточно серьёзно, о чём свидетельствует такой факт. Когда Гоголь прочитал товарищам "Братьев Твердиславичей" и увидел, что повесть не имела успеха, то он разорвал рукопись на мелкие клочки и бросил в огонь. Это было первое из известных нам сожжений Гоголем своих произведений.

«Служба государственная»

Главные устремления Гоголя-гимназиста связаны со службой государственной. А среди государственных должностей, среди различных поприщ или, как бы сказали сегодня, специальностей, больше всего привлекала его юстиция.

Гоголь сделал такой выбор не сразу, но в результате долгого и тщательного обдумывания. Об этом он рассказал за год до окончания Гимназии.

"Я перебирал в уме все состояния, все должности в государстве и остановился на одном. На юстиции. Я видел, что здесь работы будет более всего, что здесь только я могу быть благодеянием, здесь только буду истинно полезен для человечества".

Объясняет Гоголь и мотивы своего решения. "Неправосудие, величайшее в свете несчастие, более всего разрывало моё сердце. Я поклялся ни одной минуты короткой жизни своей не утерять, не сделав блага".

Так в решении юного Гоголя объединились и его чувство долга, мысль о своих обязанностях перед соотечественниками и даже перед "человечеством", и острое ощущение всякой несправедливости.

Строки, которые мы привели, – из гоголевского письма Петру Косяровскому. Двоюродный дядя, хозяин небольшого поместья, военный (он вышел в отставку в чине полковника), Пётр Петрович Косяровский не был Гоголю особенно близким человеком, но что-то заставило юношу открыть ему самое заветное, какая-то искра симпатии пробежала между ними.

А близким друзьям Гоголь до конца не открывал своего решения. Даже матери не говорил, какое поприще изберёт по окончании Гимназии. Намекая лишь, что это будет "труд важный, благородный", "на пользу отечества, для счастия граждан…"

Впрочем, был ещё один человек, посвящённый в план Гоголя – Герасим Иванович Высоцкий, товарищ по Гимназии, с которым они вместе находились ещё в Полтавском поветовом училище. Высоцкий не стал другом Гоголя на всю жизнь, подобно Прокоповичу и Данилевскому; отношения их впоследствии по каким-то причинам расстроились. Но в последний год учения Гоголя Высоцкий был ему, пожалуй, самым близким человеком. Их связывало чувство юмора, наблюдательность, насмешливость (говорили даже, что в ранних гоголевских повестях ощущалось влияние Высоцкого, хотя писателем он, кажется, никогда не был). Но более всего сближал их "план будущей нашей жизни", как выразился однажды Гоголь в письме к Высоцкому: "С первоначального нашего здесь пребывания, мы уже поняли друг друга, а глупости людские уже рано сроднили нас; вместе мы осмеивали их и вместе обдумывали план будущей нашей жизни".

Герасим Иванович окончил курс тремя годами раньше Гоголя, служил уже в Петербурге, и это придавало ему в глазах друга дополнительный интерес. Ведь Высоцкий уже достиг того желанного места, где Гоголь намеревался начать свою карьеру, ибо только там, в столице империи, близ высших государственных чиновников и самого царя можно действовать с особенным успехом, принести максимальную пользу соотечественникам…

И Гоголь забрасывает друга вопросами о петербургской жизни: "каковы там цены, в чём именно дороговизна"; "каковы там квартиры? что нужно платить в год за две или три хорошенькие комнаты, в какой части города дороже, где дешевле, что стоит в год протопление их". Не забывает спросить, "как значительны жалованья" и сколько получает Высоцкий. Интересуется и распорядком дня: сколько часов нужно быть в присутствии – вопрос, показывающий, что Гоголь не собирался ограничивать свои занятия только службой, что ему необходимо было свободное время. Посреди самых высоких мечтаний Гоголь сохраняет свойственную ему трезвость и практичность. Даже своё будущее платье он уже обдумывает и поручает Высоцкому заказать фрак. Фрак должен быть модный, "самый лучший", "а сукно-то, я думаю, здесь купить (г. е. на Полтавщине – Ю.М.), оттого что ты говоришь – в Петербурге дорого…"

«Дело о вольнодумстве»

На решение Гоголя посвятить себя юридической службе повлияла та атмосфера, которая установилась в последние годы в Гимназии.

В 1825 году здесь появился новый профессор Николай Григорьевич Белоусов. Через год он был назначен инспектором* и тотчас же энергично взялся за дело.

До Белоусова учеников не баловали ни питанием, ни одеждой. В письмах Гоголя родителям встречаются просьбы, подобные следующей: "…Прошу вас, пришлите мне тулуп, потому что нам не дают казённого ни тулупа, ни шинели, а только в одних мундирах, несмотря на стужу".

В несколько месяцев всё переменилось. Питание улучшилось, одежду выдали новую, комнаты, в которых жили гимназисты, стали наряднее и веселее. Оживление гимназического театра тоже произошло благодаря Белоусову.

Нового инспектора отличала простота и демократизм в обращении с гимназистами, столь не похожие на чванство и высокомерие многих преподавателей. "Он обходится со всеми нами совершенно как с друзьями своими, – сообщал Гоголь Высоцкому, – заступается за нас против притязаний… профессоров-школяров. И, признаюсь, ежели бы не он, то у меня недостало бы терпения здесь окончить курс – теперь по крайней мере могу твёрдо выдержать эту жестокую пытку…"

Но не только как инспектор – ещё и как преподаватель оказывал Белоусов на гимназистов благотворное влияние. Он был младшим профессором юридических наук и с осени 1825 года (когда Гоголь находился в 7-м классе) читал курс естественного права. Одна из главных идей этой науки состоит в том, что каждый человек, независимо от звания и положения, обладает неотъемлемыми правами на свободу, достоинство и т. д.

Недаром в известном нам письме, в котором Гоголь сообщал о своём желании служить на поприще юстиции и бороться с неправосудием, он прибавлял: "Два года занимался я постоянно изучением прав других народов и естественных, как основных для всех, законов…" "Два года" – это как раз с того времени, как естественное право стал читать Белоусов.

Однако вольные мысли в лекционных курсах и гуманное обращение с гимназистами не прошли для профессора безнаказанными. Белоусов не был революционером или заговорщиком. Но в атмосфере, когда ещё свежа была память о восстании декабристов, любое отступление от шаблона, любые проблески самостоятельности казались властям крамолой. И всегда находились люди, готовые подогреть настроения подозрительности и страха.

В Гимназии такую роль принял на себя М. В. Билевич, старший профессор юридических наук, один из тех бездарных преподавателей, которых Гоголь называл "школярами". Билевич имел основание для личной вражды к Белоусову, тоже юристу по специальности, преподававшему свой предмет гораздо успешнее, чем "старший профессор". В мае 1827 года Билевич подал в педагогический совет рапорт о том, что он "приметил у некоторых гимназистов" признаки вольнодумства, а последние явно проистекают от ложного преподавания естественного права. Белоусов, – прибавлял доноситель, – читает свой курс не по предписанным пособиям, а "по своим запискам".

И заварилась история, получившая название "дела о вольнодумстве". Профессура раскололась: с одной стороны – преподаватели, сочувствовавшие Белоусову: К. В. Шапалинский, И. Я. Ландражин, Ф. О. Зингер; с другой стороны – мелкие завистники, педанты и ретрограды: тот же Билевич, профессор русской словесности П. И. Никольский.

Началось следствие по "делу о вольнодумстве", и к допросу привлекали гимназистов. 3-го ноября в Конференцию (совет преподавателей) призвали Гоголя, и тот, согласно протоколу допроса, заявил, что свои объяснения Белоусов "делал по книге". Это значит, что Гоголь дал показания в пользу преследуемого профессора, стараясь оградить его от обвинений.

Увы, ни Гоголю, ни другим доброжелателям помочь Белоусову не удалось. Дело о вольнодумстве закончилось решительным разгромом передовой профессуры: Белоусов, Шапалинский, Ландражин, Зингер были уволены, а сама Гимназия преобразована в Лицей со специальным физико-математическим направлением. Произошло это несколько позднее, когда Гоголь уже оставил Нежин, но готовящаяся расправа, резко изменившаяся атмосфера отравила ему последние месяцы учения.

Поэтому, вероятно, Гоголь никогда не вспоминал тепло Гимназию. Вспоминал свою молодость, свою "юность", свою "свежесть", но не Гимназию как таковую.

Из преподавателей сердечно отзывался о Белоусове, сохранил с ним дружбу, встречался с ним, будучи уже известным писателем. А о нежинской профессуре в целом выразился энергично: "тамошние профессора больши́е бестии…"

Глава II
"В столице, которой подобной (…) нет в мире"

Первые разочарования. Новые планы. Перемены. «Всё это так необыкновенно в нашей нынешней литературе». В дружеском кругу и за его пределами.

Первые разочарования

В июле 1828 г. Гоголь закончил Гимназию. Лето провёл в родных местах, в Васильевке. А в декабре, горя нетерпением, направился в Петербург. Ехал он вместе с другим выпускником Гимназии, своим близким другом А. С. Данилевским.

В гоголевской повести "Ночь перед Рождеством" рассказывается о том, как Вакула, молодой кузнец из Диканьки, попадает в Петербург.

"Боже мой! стук, гром, блеск; по обеим сторонам громоздятся четырёхэтажные стены; стук копыт коня, звук колеса отзывались громом и отдавались с четырёх сторон; домы росли и будто подымались из земли на каждом шагу; мосты дрожали; кареты летали; извозчики, форейторы* кричали, снег свистел под тысячью летящих со всех сторон саней; пешеходы жались и теснились под домами, унизанными плошками*, и огромные тени их мелькали по стенам, досягая головою труб и крыш. С изумлением оглядывался кузнец на все стороны".

Так, вероятно, с изумлением и трепетом смотрел на всё происходящее вокруг и Гоголь. Недавно ещё его окружали провинциальная дремота, тишь и спокойствие, а тут вдруг он попал в водоворот столичной жизни. Чувство растерянности, испытанное Вакулой, передаёт и гоголевское первое впечатление от столицы. Совпадает, кстати, и то, что и Гоголь и его герой впервые увидели Петербург в разгар зимы.

Потом на эти впечатления наслоились другие. Петербург повернулся Гоголю другой стороной – дневной, будничной, прозаической. Эту сторону он увидел тогда, когда в поисках службы присмотрелся к чиновникам, мелким, средним и крупным, и к прочему столичному люду. Потрясение Гоголя было столь сильным, что он долго не мог заставить себя написать домой письмо.

Наконец, взялся за перо. И письмо начал признанием: "…Петербург мне показался вовсе не таким, как я думал… и слухи, которые распускали другие о нём, также лживы".

Спустя четыре месяца Гоголь в состоянии дать отчёт, в чём особенность Петербурга. Оказывается, особенность в том, что нет никакой яркой особенности. "Каждая столица вообще характеризуется своим народом, набрасывающим на неё печать национальности, на Петербурге же нет никакого характера… Тишина в нём необыкновенная, никакой дух не блестит в народе, все служащие да должностные, все толкуют о своих департаментах* да коллегиях*, всё подавлено, всё погрязло в бездельных ничтожных трудах, в которых бесплодно издерживается жизнь их".

Словом, петербуржцы оказались такими же обывателями, что и нежинцы. Только ещё заметнее в столице мелочность и своекорыстие, всеобщая обезличенность, дух чинопочитания. Горькое разочарование Гоголя отзовётся позднее в иронически-витиеватой фразе "Повести о капитане Копейкине" ("Мёртвые души"): "…очутился вдруг в столице, которой подобной, так сказать, нет в мире!"

Несмотря на то, что у Гоголя было рекомендательное письмо Д. П. Трощинско-го к крупному петербургскому чиновнику Л. И. Голенищеву-Кутузову, устроиться на службу никак не удавалось. Лишь через год после приезда смог он найти скромное место в одном департаменте.

А до этого вёл жизнь столичного бедняка-горемыки, изживая скудные домашние запасы и субсидии богатых родственников Трощинских. И без обеда случалось ему сиживать, и в лёгкой одежонке пробираться сквозь петербургскую стужу или изморось.

Несколько раз Гоголь переезжал с одной квартиры на другую. Вначале вместе с Данилевским жил на Гороховой улице в доме Галыбина, потом на Екатерининском канале в доме Трута. К весне 1829 года поселился на Большой Мещанской, в обширном доме на четвёртом этаже.

Кругом простой, ремесленный люд: портные, сапожники, красильщики, склеиватель битой посуды… Есть и кой-какие заведения: мелочная и табачная лавка, кондитерская, магазин сбережения зимнего платья.

Новые планы

Но в эти дни горьких разочарований, мытарств и безуспешных попыток устроиться на службу Гоголь обнаружил необыкновенное упорство и железную силу характера. «… Если бы втрое, вчетверо, всотеро раз было более нужд, и тогда они бы не поколебали меня и не остановили меня на моей дороге», – пишет он матери.

Собственно единой "дороги" теперь у Гоголя нет, она разветвляется на несколько тропинок, и на каждой из них решается он попытать счастье.

В Гимназии Гоголь завоевал признание и как литератор, и как автор. Неудивительно, что и в Петербурге он хочет попробовать себя и на том и на другом поприще.

В начале 1829 года в журнале "Сын отечества и Северный архив" появилось стихотворение "Италия". Это анонимное произведение, по-видимому, было написано Гоголем. Если это так, то публикация стихотворения явилась его литературным дебютом.

Весной того же года он печатает первую книжку – "идиллию в картинах" – "Ганц Кюхельгартен".

Гоголь старательно замаскировал своё авторство: выпустил книгу под псевдонимом В. Алов, снабдил её предисловием, в котором вымышленный издатель сообщал, что он рад познакомить свет "с созданием юного таланта". И меры эти оказались вполне необходимыми, ибо книга тотчас вызвала два суровых, уничтожающих отзыва, один из которых принадлежал влиятельному критику, издателю журнала "Московский телеграф" Н. А. Полевому*.

Это была неудача и неудача заслуженная: несмотря на пробивающееся искреннее чувство, на живость некоторых описаний и сцен, произведение имело ученический, подражательный характер. Вероятно, и сам Гоголь это чувствовал; ведь идиллия его полностью или в значительной части была написана ещё в Нежине. Суровому опыту, почерпнутому Гоголем в Петербурге, произведение его отвечало уже не вполне.

Во всяком случае, осознав поражение, он решает истребить книгу, чтобы и памяти о ней не осталось. Вместе с Якимом собирает по книжным лавкам все экземпляры, сносит их в специально снятый для этого номер гостиницы (домой нести побоялся!) и сжигает.

Это второе известное нам сожжение Гоголем своего произведения.

Лишь случайно уцелело несколько экземпляров. Знал о случившемся и гимназический друг Гоголя Н. Я. Прокопович, живший в это время с ним на одной квартире. Знал, да помалкивал; лишь после смерти писателя рассказал он обо всём его биографу П. А. Кулишу…

Вскоре после уничтожения "Ганца Кюхельгартена" в июле 1829 года Гоголь внезапно покидает Петербург и отправляется за границу. Деньги для этой поездки он взял из той суммы, которую прислала мать для погашения долга в Опекунский совет*.

Поездка продолжалась всего два месяца: побывав в северо-немецких городах Любеке, Травемюнде, Гамбурге, Гоголь к концу сентября так же внезапно, как и уехал, возвратился в Петербург.

"Каково было удивление Прокоповича, когда он, возвращаясь вечером от знакомого, встретил Якима, идущего с салфеткою к булочнику, и узнал от него, что у них "есть гости!" Когда он вошёл в комнату, Гоголь сидел, облокотясь на стол и закрыв лицо руками. Расспрашивать, как и что, было бы напрасно, и, таким образом, обстоятельства, сопровождавшие фантастическое путешествие, как и многое в жизни Гоголя, остаются до сих пор тайною".

Всё это записал Кулиш со слов очевидца событий Прокоповича.

О заграничной поездке Гоголь мечтал давно, ещё в Гимназии; обсуждал эту идею в переписке с Высоцким. Но та поездка должна была быть обдуманной, преследовать цели самообразования. Случилось же всё иначе: импульсивно, стихийно, внезапно. Намерение Гоголя определялось состоянием аффекта, необходимостью немедленной смены обстановки, потребностью во встряске. Ясно, что такой шаг был совершён в состоянии крайнего расстройства, к которому, в свою очередь, привела целая вереница неудач, начиная с безуспешных поисков работы и кончая провалом "Ганца Кюхельгартена".

Возможно, к этим неудачам прибавилась ещё другая, интимного свойства. Объясняя мотивы своего внезапного отъезда, Гоголь писал матери, что встретил женщину необыкновенной красоты, глаза которой пронзают сердце и причиняют невообразимое мучение. И он увидел, что "нужно бежать от самого себя", чтобы "сохранить жизнь, водворить хотя тень покоя в истерзанную душу". Эта мотивировка впоследствии была дружно оспорена биографами: дескать, не мог Гоголь любить женщину, а его склонность к мистификации, к выдумыванию ложных объяснений и предлогов широко известна…

Однако, судя по всему, в начале 30-х годов, в Петербурге, Гоголь действительно дважды испытывал (и преодолевал) сильное увлечение. Один из этих случаев скорее всего и падает на время, предшествующее заграничной поездке.

До отъезда или же вскоре после возвращения Гоголь переживает еще одну неудачу. Попытался он поступить на императорскую сцену в качестве драматического актёра, но, увы, того признания своих способностей, к которому привык в Нежине, не встретил. Гоголя подверг испытанию сам инспектор русской труппы* Храповицкий и нашёл его совершенно непригодным не только к трагедии или драме, но даже и к комедии. Молодой человек, метивший в актёры, читал просто, без аффектов, без нарочитого педалирования* выигрышных фраз; к тому же у него не было видной фигуры, эффектной внешности, громкого голоса. Всё это решительно расходилось с господствовавшими представлениями о театральном искусстве, и неудивительно, что Гоголя, как говорят, начисто забраковали.

Об очередном поражении Гоголь никому не сказал; только сильнее сжал в кулак свою волю и терпение.

Перемены

Осенью перед Гоголем забрезжил свет надежды.

В ноябре удалось устроиться в Департамент государственного хозяйства и публичных зданий. Началась "государственная служба", о которой мечтал юный Гоголь.

В апреле следующего, 1830 года поступил в другое учреждение – в Департамент уделов. Вначале исполнял обязанности писца, а к лету получил должность помощника столоначальника*.

Но выше по служебной лестнице Гоголь не продвинулся, а в марте 1831 года окончательно уволился из департамента. "Государственная служба" Гоголя продолжалась менее полутора лет.

Бесследной она не прошла, ибо пребывание в канцеляриях снабдило его богатым материалом для будущих произведений – тех произведений, которые запечатлели чиновничий быт, власть иерархии и функционирование бюрократической машины. Однако от иллюзии полезной деятельности на государственном поприще Гоголь быстро освободился. По крайней мере, от иллюзии личного участия в этой деятельности. Характерно, что он так и не добрался до поприща юстиции, на котором намеревался бороться с беззаконием и несправедливостью.

Интересы Гоголя всё более перемещаются в сферу литературных и научных занятий. Несмотря на неудачу с "Ганцем Кюхельгартеном", он продолжает пробовать свое перо, вынашивает новые художественные замыслы. 72

В февральском и мартовском номерах журнала "Отечественные записки"* за 1830 г. появляется повесть Гоголя "Бисаврюк, или Вечер накануне Ивана Купала". Имени своего он по-прежнему объявить не решился" скрывшись под маской вымышленного повествователя. Подзаголовок гласил, что это – "малороссийская* повесть (из народного предания), рассказанная дьячком Покровской церкви".

А потом Гоголь опубликовал ещё несколько произведений и все под чужими, вернее, зашифрованными именами. Отрывок из романа "Гетьман" появился за подписью ОООО (поскольку в имени и фамилии: Николай Гоголь-Яновский буква "о" встречается четыре раза); "Глава из малороссийской повести: Страшный Кабан" была снабжена подписью П. Глечик (имя одного из персонажей романа "Гетьман"); статья "Несколько мыслей о преподавании детям географии" напечатана под именем Г. Янов (аббревиатура, т. е. сокращение, от Гоголь-Яновский).

И только отрывок "Женщина" решился подписать "Н. Гоголь", видимо, уже не испытывая сомнений в достоинстве своего нового опыта.

Опубликованные произведения также "были почти все в лирическом и сурьёзном роде". Однако перо стало увереннее, твёрже; проявилась яркость колорита – бытового, национального; экспрессия в драматических сценах. В статьях же на научные темы появилась дельность и продуманность, свидетельствующие о серьёзности намерений молодого автора.

Новые публикации Гоголя обратили на себя внимание критики и читателей. И что ещё важнее – они помогли ему завязать ряд важных литературных знакомств.

В течение нескольких месяцев 1830 года Гоголь знакомится со знаменитым поэтом В. А. Жуковским*, с поэтом и критиком П. А. Плетнёвым*, с поэтом и издателем А. А. Дельвигом*. Дельвиг редактировал альманах "Северные цветы" и "Литературную газету", где печатались названные выше произведения Гоголя.

И Жуковский, и Плетнёв, и Дельвиг были друзьями Пушкина, принадлежали к так называемому "пушкинскому кругу". Перед Гоголем открывался путь к Пушкину, о встрече с которым он мечтал с первых дней петербургской жизни. До Пушкина, в свою очередь, уже доходили слухи о молодом украинце, любящем науки и литературу и подающем большие надежды.

И вот желанное свершилось. 20 мая 1831 года на вечере у Плетнёва двадцатидвухлетний Гоголь был представлен Пушкину. Летом отношения Гоголя с пушкинским кругом становятся довольно близкими: живя в Павловске близ Петербурга, он часто бывает у Пушкина и Жуковского в Царском Селе. Он осведомлён об их только что написанных произведениях, выполняет поручения Пушкина по изданию его "Повестей Белкина" и т. д.

Нескрываемой гордостью дышит гоголевское письмо к Данилевскому: "Всё лето я прожил в Павловске и Царском Селе… Почти каждый вечер собирались мы: Жуковский, Пушкин и я. О, если бы ты знал, сколько прелестей вышло из-под пера сих мужей".

Местоимением "мы" Гоголь невольно причислил себя к избранным, к цвету русской литературы. Летом 1831 года ото могло показаться ещё бахвальством. Но спустя два-три месяца, когда вышла первая часть "Вечеров на хуторе близ Диканьки", все увидели, что это были не пустые слова.

«Всё это так необыкновенно в нашей нынешней литературе…»

Идея будущих украинских повестей зародилась у Гоголя давно, в первые месяцы петербургской жизни. Ещё до издания «Ганца Кюхельгартена», до заграничной поездки, до безуспешной попытки поступить на сцену и многих других предприятий и неудач Гоголь обратился к матери с просьбой о «величайшем из одолжений». «Вы имеете тонкий, наблюдательный ум, вы много знаете обычаи и нравы малороссиян наших, и потому… вы не откажетесь сообщить мне их в нашей переписке. Это мне очень, очень нужно».