Текст книги "Чебуреки, или Похождения Линейкина-сына в калошах без зонтика"

Автор книги: Юрий Альперович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Приключение седьмое. Калоши оставляют следы

Случай двадцать пятый, по рассказу Аленки. Дом, в котором живет Чебуреки

Утюг взял и сломался. Бабушка сказала, чтобы я не ходила в мастерскую, где будут чинить целый месяц, а шла к Чебуреки. Он с удовольствием сделает сразу.

Утюг был тяжелый. Такой тяжелый, что несешь – рука отрывается. Наверно, им гладили, еще когда моя бабушка была девочкой. Раньше бы я позвала Ромку и вместе понесли. А теперь ни за что, лучше останусь однорукой.

Домик, в котором жил Чебуреки, был старый. Как он отстоял целый век, просто удивительно. Давным-давно начали собираться его снести, но каждый год оставляют на следующий год.

Говорят, он портит весь вид улицы Ермушкиной, а это очень плохо.

Чебуреки жил на самом чердаке. Ступеньки лестницы в домике были из железа. Стоило наступить – громыхали. Я очень любила по ним бегать: как будто это пианино. Когда Чебуреки слышал шаги, он мог бы сразу идти открывать двери. Но дверь у него открывалась сама, как только к ней подойдешь.

– Здр-р-равствуйте! – сказал кто-то сверху, едва я вошла.

Шляпа, которая висела на вешалке, стала сама подпрыгивать и раскланиваться.

– Кто там? – спросил из комнаты хрипловатый голос Чебуреки.

– Я, – сказала я.

По полу зашаркали туфли, и вышел, прихрамывая, Чебуреки. Он был в запачканной коричневой куртке. Мне бабушка когда-то рассказывала, что в этой куртке восемьдесят два кармана, а в них винтики, гаечки, гвоздики, веревочки и еще не знаю что.

– О, Аленушка! – сказал Чебуреки. – Как здоровье бабушки?

– Спасибо, – ответила я. – Вот, слуш-послуш, утюг просила починить…

– Ну, давай, поглядим!

Он пригладил бороду, чтобы она не мешала ему, и стал вертеть утюг.

– А вы как живете? – спросила я. Молчать ведь как-то неудобно.

– Да ничего, дочка, делаю вот всякие безделицы. Что получается, что нет… Я тебе мои прыгающие калоши показывал?

– Прыгающие? Нет!

Тут я первый раз услышала о таких калошах.

– А они, правда, сами прыгают?

– Зачем сами? Наденешь – и прыгай.

– А попробовать можно?

– Попробовать? – Чебуреки покачал головой. – Нельзя, нет. Я их уже выбросил. Мне сказали, что это ерунда, и выбросил. А по-моему, ничего. Вот ты, например, в школу опаздываешь – надела и скок-наскок на урок.

Он вытащил из кармана маленькую отверточку и стал смотреть утюг. Никогда у Чебуреки не поймешь, когда он шутит, а когда серьезно.

– А знаете, – сказала я, – пистолетик, который стрелял конфетами, мы с Линейкиным сломали.

– А кто это Линейкин?

– Это мальчик, с которым я дружу. Вернее, дружила…

– А вы что же, поссорились?

– Да вроде…

– Ну, ничего, помиритесь. А насчет пистолетика не расстраивайся… Я сейчас придумал кое-что получше. В котлеты добавляю такой порошок: кто съест, будет жить до ста лет и не болеть. Хочешь – угощу?

– Хочу! Конечно, хочу!

– Правда, котлет у меня нет, но, так и быть, я тебе просто на язык посыплю, ладно?

Он взял с полки какую-то банку.

– Ну-ка, покажи язык!

Я высунула.

Что-то посыпалось на язык из банки.

– Так это же соль! – сказала я.

– Верно! – ответил он, засмеялся и закашлялся. – Но какая!

Чебуреки еще минутку повозился с моим утюгом и протянул его мне.

– Скажи бабушке, все в порядке!

Дверь сама открылась и вежливо сказала скрипучим голосом:

– До свидания! Приходите к нам еще!

Шла я от Чебуреки домой и думала. Просто удивительно, до чего я не сообразительна. Ну ведь ясно, что прыгающие калоши мог придумать только один человек в нашем городе. Сообрази я – ничего бы не случилось. Но это все я потом сообразила, понимаете? А сейчас я думала, почему Чебуреки не позовут в школу руководить всякими умелыми кружками? Потому что он небритый, наверно. А зато как с ним весело! Я бы с удовольствием ходила к нему во все кружки. А к этому, который приходит с калошной фабрики? «Сегодня все, как один, будем изготовлять стру… струбцину». Ни за что!

Случай двадцать шестой. Нигугушвили берет след

Из домика, в котором жил Чебуреки, молодежь разъехалась, а к старикам гости ходили редко. Если шли в домик, значит, что-нибудь починить – или телевизор, или керосинку. И, увидев в дверях молодого человека в синем помятом костюме, Чебуреки не очень удивился.

Дверь сама открылась.

– Здр-р-равствуйте! – сказала с вешалки шляпа и кивнула вошедшему.

Переодетый в обыкновенный костюм старший сержант Нигугушвили, растерявшись, отдал шляпе честь.

Старший сержант знал, как с кем разговаривать. Он поздоровался с Чебуреки за руку. Чебуреки пригласил его в комнатку, заставленную старомодной мебелью. Они сели за стол, покрытый клеенкой.

Гость был странным. Сначала он спросил Чебуреки о здоровье. Рассказал о том, как сам хорошо отдохнул в санатории. И только потом перешел к делу:

– А как себя чувствуют ваши прыгающие калоши?

Чебуреки грустно улыбнулся:

– Так вы, оказывается, из утильсырья? Действительно, когда я мастерил калоши, у меня были большие отходы резины. Я ведь покупал в магазине новые, резал их и варил. Много брака из-под пресса выходило. А сейчас ничего не осталось, все сдал. Спасибо!

– Да я не про утиль, – Нигугушвили решил сказать, кто он. – Я из милиции. Понимаете, дорогой, я получил приказ искать ваши прыгающие калоши.

– Мои? Зачем?

– Для фабрики.

– Но зачем же?

Нигугушвили загадочно улыбнулся:

– Теперь, понимаешь, нужны!

– Нужны? А я тогда оставил их на фабрике…

– На фабрике? Как это оставил?! – старший сержант вскочил. – Пошли, дорогой! Скорей!..

Чебуреки пожал плечами. Все удивлялись его поступкам, а в них не было ничего особенного. Он обмотал шею старым любимым теплым шарфом, сунул концы его под плащ и легонько свистнул.

Старший сержант Нигугушвили, молодой человек недюжинной храбрости, попятился назад. Желтый кожаный портфель, что лежал рядом со столом на стуле, пошевелился и приподнял ручку. Замки сами собой защелкнулись, портфель встал на тонкие пружинистые ножки, легко спрыгнул на пол и засеменил следом за Чебуреки. Дверь сама открылась, потом захлопнулась и вежливо сказала скрипучим голосом:

– До свидания! Приходите к нам еще!

– Слушаюсь, – сказал старший сержант, кивнул и отдал двери честь. Он поспешно зашагал позади Чебуреки, стараясь ступать в ногу с портфелем.

Они тихо миновали дремлющего вахтера и статую тореадора Эскамильо с отбитым носом. Чебуреки молча пришел в цех, где длинная лента конвейера уносила на склад готовые калоши, и ткнул пальцем на ленту. Прыгающие калоши он оставил тут.

– Вай-вай-вай! – воскликнул старший сержант. – Что ты наделал, дорогой! Зачем оставил? Принес бы в отделение милиции – все было бы в полном порядке. Вай-вай-вай!

Старший сержант открыл дверь, и они прошли на склад. Дверь оказалась с пружиной и чуть не прищемила портфель. Но портфель ловко подпрыгнул и успел проскочить вслед за хозяином.

Калош на складе лежали горы. Искать какую-нибудь пару – все равно, что искать камушек на дне моря. Но все это свеженькие калоши, а где старые? Старшему сержанту стало грустно. Но он не показал виду.

– Вспомни, дорогой, когда это было, а?

Но Чебуреки никак не мог вспомнить. Примерно месяц назад… Или два… Толстый кладовщик полистал накладные. Те самые бумажки, по которым отправляют калоши в магазин. Калоши давно отправлены в восемьдесят восемь городов. Продают их в восьмистах восьмидесяти восьми магазинах.

– Какие, какие? – переспросил кладовщик. – С белыми пупырышками? Так это ж, наверно, брак. Брак мы в другие города не отправляем, продаем у себя. Ищите в универмаге «Резиновый мир», где же еще?

– Вай-вай! – воскликнул Нигугушвили и похлопал Чебуреки по плечу.

Теперь он точно знал, во-первых, что прыгал по улице не Чебуреки, а Кто-то другой. Во-вторых, он знал, как к этому Кому-то другому попали калоши: они куплены в универмаге «Резиновый мир». Милиционер решил открыть Чебуреки тайну: он, старший сержант Нигугушвили, собственными глазами видел прыгающего человека!

– Вот и прекрасно, – сказал Чебуреки и совсем не удивился. – Он будет очень доволен… Я же говорил, что прыгающие калоши – это хорошая штука…

Чебуреки думал сейчас совсем не о прыгающих калошах. Только что, пробираясь по темному коридору фабрики имени тореадора Эскамильо, он решил сделать калоши для космонавтов, чтобы они оставляли на незнакомой планете светящиеся следы. Потеряется космонавт – его легко найти. Чебуреки поделился этой идеей со старшим сержантом.

– Слушай, – ответил тот, – что ты мне голову забиваешь светящимися калошами, дорогой? Нам нужно что? Калоши! Какие? Прыгающие! А ты, понимаешь!.. Ой, какой тяжелый человек…

Старший сержант Нигугушвили немедленно простился с Чебуреки, вскочил в трамвай номер первый и отправился в универмаг «Резиновый мир». А Чебуреки пошел, прихрамывая, домой делать светящиеся калоши для космонавтов.

Случай двадцать седьмой. Задание почти выполнено

Второй рапорт начальнику отделения милиции Ершову:

«Докладываю, что поиски прыгающих калош ведутся успешно.

Указанные калоши из-за несерьезного отношения к ним изобретателя Чебуреки попали в торговую сеть. Их главная примета – белые пупырышки сзади. Согласно приказу продолжал поиск прыгающих калош в универмаге «Резиновый мир».

Продавец Маруся, очень симпатичная девушка, произвела на старшего сержанта Нигугушвили положительное впечатление. Однако она работает два дня и не знает, кому продали калоши с белыми пупырышками. А продавец Дуся уехала.

Какие будут ваши указания – ехать в командировку к Дусе или искать на месте?

К сему – старший сержант Нигугушвили».

Резолюция на рапорте написана неразборчиво. Подпись: «Начальник милиции Ершов».

Приключение восьмое. Пока не поздно

Случай двадцать восьмой. Калоши украли

Только что кончился последний урок. Математичка Варвара Ванна попросила Линейкина ненадолго задержаться, чтобы объяснить ему, какая будет завтра контрольная. Ромка не стал ждать. Не придет он на контрольную, и все тут! Соревнования на носу, а тут какая-то контрольная…

Довольный жизнью, Линейкин размахивал портфелем и прыгал через три ступеньки сразу в раздевалку. Он делал вид, что не замечает малышей. В белых воротничках они шагали стайкой вверх заниматься во вторую смену.

– Эй, сопляки, с дороги! – гаркнул Ромка.

Они почтительно расступались перед Линейкиным и, разинув рты, глядели вслед чемпиону. Они гордились тем, что учатся с ним в одной школе.

Ребята уже разошлись, и раздевалка опустела. Ромка напялил шапку, сунул руки в пальто и начал в полутьме шарить ногами, чтобы надеть калоши. Никак не мог их нащупать и нагнулся. Он даже погладил ладонями по полу – калош не было. Не было!

Украли! Ромка понял это сразу и замер, так и оставшись на четвереньках. В мозгу его закрутилась карусель, мысли лихорадочно перескакивали с одной полочки на другую. Появилась даже одна эдакая веселенькая мыслишка. Тоненькая, как мышиный хвост: «Ну вот, наконец-то ты, Роман Кузьмич, образумишься! Посуди сам, какой из тебя чемпион? Ведь ничегошеньки у тебя спортивного нету. Разве что в отмерного умеешь играть. Звонок ты, Роман Кузьмич!»

Ромка отогнал эту мыслишку. Юркнув хвостом, она исчезла. Появилась другая: «Жулик ты, Ромашка! Всех обманываешь. Чтобы не догадались, купил большие кеды и вставил в них калоши, Позабыл пословицу: сколько веревочке ни виться, конец ей бывает?!»

Ромка даже головой потряс. А тут еще третья мыслишка, более мрачная: «Наобещал всем три короба, а теперь провалишься. Вот смеху будет! Съедят тебя живьем. Опозорился…» Но и эта мышка-мыслишка исчезла.

Ромка продолжал стоять на четвереньках, как мартышка. Он смотрел себе под ноги и уныло шарил руками по полу.

Калоши украли! А может, кто-то разузнал, что они прыгающие? Что же теперь будет?

А вот что! Теперь кто-то другой будет прыгать, а ты, Линейкин, будешь ходить пешком и ездить на трамвае! Ха-ха!..

Ромка не помнил, как он добрел домой. Он слонялся по квартире, дотрагиваясь до стен и вещей, словно видел их в первый раз и не мог понять, зачем они тут появились.

Папа пришел веселый:

– Ну, чемпион, как успехи?

– Отстань!

Папа не посмел перечить. Чемпион сосредоточен, значит, так надо. И Линейкин-старший уселся к телевизору. С тех пор как сын стал чемпионом, он снова каждый вечер смотрел передачи.

Мама вошла и сразу догадалась:

– Что случилось? Ну же, Ромашка… Хочешь мороженого?

– Нет!

– А что же? Ну!..

Ромка не в силах был больше молчать и заревел.

– Калоши украли!

Мама поставила на пол сумку с продуктами. Она хотела сказать, что стыдно позволять красть калоши, которые тебе подарили родители. Но увидела, как Ромка переживает, и смолчала.

Папа оторвался от телевизора, решил сразу взять быка за рога:

– Я говорил, что нужно на калошах писать метки!

– Но ведь они и были меченые, – возразила мама. – У них были пупырышки.

– Ну и что же, что пупырышки? Все равно надо метить.

Ромка всхлипывал. Мама подумала о том, как правильно с детства воспитывать в ребенке любовь к вещам. Вот как ее сын переживает пропажу калош! А ведь что такое калоши для чемпиона? Тьфу!..

Она погладила Ромку по голове и сказала ему, как маленькому:

– Ну, т-ш-ш, успокойся. Через два дня у папы зарплата, и я куплю тебе новые калоши, хорошо?

Ромка заревел по-настоящему.

– На них не будет белых пупырышек! – сквозь плач едва выговорил он.

– Ну и пусть! Даже лучше, – мама все гладила его по голове. – Папа напишет чернильным карандашом «Р. Л.» – и все! Никто не перепутает!..

Мама пошла в ванную стирать, а Ромка побрел на кухню и сел, упершись локтями в стол. Он тупо смотрел вперед.

Он не будет чемпионом. Теперь он будет никем.

Случай двадцать девятый. Бацилла

Если бы ученым понадобились образцы нескладных людей, Бацилла оказался бы незаменимым. Из его туловища торчали удивительно длинные шея, руки и ноги. В этом он был абсолютным чемпионом шестого «Б». Ноги его не давали работать соседям на передней парте, руки – на задней, а голова вращалась, как у куклы.

Бацилла был шутом в самом расцвете таланта. У него было три главных качества: лень, несерьезность, рассеянность.

Лень сложилась сама собой. Несерьезность была природной. Надо всем, что он говорил, смеялись. Что касается рассеянности, то это свойство Бацилла воспитал в себе сам с детства. И очень этим гордился. Он всегда что-нибудь забывал, оставлял или путал.

Когда Бацилла забыл, что его калоши висят в мешочке на вешалке и надел Ромкины, это получилось само собой. Без всякого злого умысла. Если б Ромка, уходя из школы, в гардеробе поднял печальные глаза вверх, он увидел бы, что мешок с калошами Бациллы висит на гвозде. И все понял. Но…

Бацилла никогда не нагибался, чтобы надеть калоши. Лень было. Он долго хлопал ими по полу, а от этого калоши с белыми пупырышками, как известно, не прыгают.

На другой день утром, вяло бредя в школу, Бацилла услышал, как кто-то догоняет его сзади. Бацилла не успел обернуться. Он почувствовал сильный удар кулаком в спину. Шагнул, но нога запнулась обо что-то. Бацилла упал, на ходу сообразив, что ему подставили подножку.

– Снимай калоши! – услышал он над собой и уже хотел крикнуть: «Караул! Раздевают!» Но тут увидел над собой Линейкина.

Ромка стоял над ним и, бросив портфель, остервенело стаскивал калоши. Белые пупырышки он увидел издали. Бацилла прикусил язык.

– Да ты что? Чо те надо? Ты что? – тупо повторял он и старался перевернуться.

Бацилла был сильней Линейкина. Но если Линейкина отлупить, из школы исключат, это уж точно. Он же – наша гордость.

Ромка стащил калоши, поставил, сунул в них ноги и нажал пупырышки. Бацилла еще и сесть на землю не успел, а Ромка поскакал в школу. Прыгают калоши-то! Значит, все обошлось. А этот болван Бацилла даже и не понял, что носил на ногах. Раззява!..

Случай тридцатый. Аленка поет старинный романс

Я видела: что-то Линейкина тяготит. Он чего-то боится. А сегодня произошло такое, что и вовсе сбило меня с толку.

Утром прозвенел звонок, и все побежали в класс. Я поливала цветок на подоконнике и слышу, кто-то громко всхлипнул. В конце коридора, возле двери для мальчишек, человек ревет, уткнувшись лбом в оконное стекло. Подрался, наверное. А может, расшибся.

Я поставила кувшин и побежала туда. У окна стоял Ромка, все лицо в слезах.

У меня сердце сжалось, а не знаю, чем помочь. Просто подошла сзади и встала рядом.

– Чего ты, а? Не надо, – шепотом сказала я Ромке и положила ему руку на голову.

Так всегда делала мама, когда я была маленькая и плакала. Мама говорила, маленькие плачут оттого, что у них мерзнет головка. Положишь руку, головка согреется. И маленький успокоится. А Ромке разве положишь руку? Рванется в сторону и еще обзовет.

– Слуш-послуш, эй, не надо…

Ромка разрыдался. Я вынула из рукава свой платочек с кружавчиками и сунула ему. Линейкин всхлипывал-всхлипывал, потом вытер нос и глаза, и платочек сразу стал мокрый. Ромка опять отвернулся и смотрел куда-то в сторону.

– Беда у тебя?

Ромка пожал плечами, спрашивает:

– Что делаешь вечером?

– Буду дома… Придешь?

Ромка отрицательно покачал головой.

– Приходи в парк, когда стемнеет.

– В парк? Во сколько?

– Ну, в семь.

– Хорошо, – согласилась я, хотя знала, что отпроситься у бабушки в парк вечером почти невозможно.

Если бы была мама, она бы все, конечно, поняла. Но мама в Якутии, в экспедиции. А папы вообще нету. То есть был. Они с мамой разошлись характерами, а потом вообще разъехались, я еще малышкой была.

Я взяла Ромку за руку и потащила в класс.

Урок давно начался. Учительница строго посмотрела. Но промолчала. Он ведь Линейкин. И никто не засмеялся, только староста Макарова сделала заметочку в тетради против моей фамилии.

Весь день потом в голове у меня вертелась какая-то мелодия, и я ее напевала:

 
Когда в беде ваш дру-уг,
В беду попа-али вы-ы…
 

Это был старинный романс, который я сочинила сама.

Случай тридцать первый. При чем тут шпионы?

Ему никто не мог помочь. Честное слово, началось с простой шутки, которую никто не понял, а теперь назад ходу нет. Что будет с мамой, что будет с отцом, – страшно подумать! Мама и так нервная. Будешь работать в универмаге, тоже будешь нервный, говорит она папе. Если Ромка нервный – это наследственное от универмага. Теперь весь город знает, что Линейкин чемпион, но никто не знает одной маленькой подробности…

Ромка пробежал по главной аллее между двух рядов портретов, заменявших зеленые насаждения. Вот скамейка, на которой они с Аленкой любили читать вдвоем одну книжку. Линейкин сел и решил серьезно думать, но начать думать не успел: прибежала запыхавшаяся Аленка.

Они сидели рядом и молчали. Люди всегда молчат, когда не о чем говорить или надо сказать много. Наконец Аленка заглянула Ромке в глаза.

Ромка вскочил со скамейки, схватил Аленку за руку и потащил по беговой дорожке.

– Ты что, сумасшедший?

– Молчи! – цыкнул Ромка. – Так надо.

Он остановился в чаще, на траве. Как раз там, где ходить и рвать запрещается. Присел на корточки.

– Что ты делаешь? – спрашивала ничего не понимающая, испуганная Аленка.

Ромка не отвечал. Он снимал калоши. Одну… Потом другую. Снял и приказал Аленке:

– Надевай!

– Зачем?! Они ж мне велики!..

– Надевай!!.

– Надевай!..

Аленка сунула туфельки в Ромкины калоши. Ромка опустился перед ней на колени и поднял пупырышки. Она всплеснула руками и вскрикнула: скамейка, дерево и палатка с газированной водой вдруг закачались под ней. Едва не потеряв равновесие, Аленка так подпрыгнула, что оказалась возле макушки молоденькой березки и от страху уцепилась за нее.

– Не хочу! – крикнула Аленка. – Что это?

– Молчи ты! А то люди сбегутся!..

– Ромочка, миленький! Сделай так, чтобы я упала на землю! Ну, пожалуйста! – шепнула сверху Аленка.

Ромка торжествовал. Он даже забыл про все свои тяжкие думы.

– Ладно! – снисходительно сказал он. И помог слезть с дерева.

Она поправила юбочку в мелкую складку, сняла калоши и долго разглядывала их. Глаза у нее блестели. Калоши обыкновенные, а как прыгают!

– Ты сам сделал? – спросила она восхищенно. – У них что, пружина?.. Переделай мне туфли на микропорке, ладно?

И вдруг Аленка вспомнила:

– Слуш-послуш, надо немедленно их отдать! Сейчас же!

– Отдать?! – и Ромка надел калоши. – Кому?

– А где ты их взял?

– Где взял? – Линейкин опять стал хмурым. – Мама купила.

– Где?

– В магазине! Да она и сама не знает, что они… прыгающие… Никто не знает. Просто повезло…

Она посмотрела на Ромку, она вдруг все, абсолютно все поняла. Как это сразу не сообразила? Не Ромка, с которым она дружит со второй четверти пятого класса, поссорилась и сегодня помирилась, – чемпион. Чемпионы – калоши!.. И не Линейкина нужно фотографировать для газеты, а калоши. Ромка просто-напросто обманул весь мир!

– Ромашка… – сказала она тихо. – Это же Чебуреки сделал калоши. Понимаешь? Че-бу-ре-ки! Ну, а дальше как? Что же делать?

– Чебуреки? Ну да? А хоть бы и Чебуреки… При чем тут он?! Завтра соревнования…

– И ты обманешь всех?

– Не понимаешь самых простых вещей! – раздраженно крикнул Ромка. – Все завертелось! Если даже я скажу правду, мне теперь некуда деться. Разве что утопиться… Или запрыгнуть на крышу, снять калоши и разбиться. А потом похороны. От школы принесут венок, и учителя будут плакать. А если никто не узнает, я буду чемпионом. Все мне будут завидовать. И по радио, и по телевизору – про Линейкина.

– Не говори чепухи! – твердо сказала Аленка. – Все-таки лучше объяснить все сейчас! Пока не поздно… Еще подумают, что калоши какие-нибудь шпионские…

– Ну, не могу я сейчас! – заорал Линейкин. – Не могу! Все говорят: Линейкин, Линейкин! Новый рекорд и все такое. Все: Алексей Алексеич, школа, учителя. Мама даже пирожных уже купила и спрятала в холодильник.

Аленка могла простить что угодно, только не ложь. Выходит, просто они с Ромкой люди совершенно разные.

– Как хочешь, – сказала Аленка. И повторила: – Как хочешь…

– Подумаешь, – сказал Линейкин. – Может, ты еще всем пойдешь расскажешь? Иди-иди! Да тебе никто не поверит! Потому что уже в газете писали, что я чемпион и у меня хорошая фактура. Поняла?

Аленка повернулась и пошла по дорожке. Линейкин не видел, что у нее на щеках блестели слезы.