Текст книги "Осколок"

Автор книги: Юрий Иванов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 11. Примус

Что ни говори, а работа человеку необходима. Она не нравится никому, и мы ее всегда клянем почем зря, а без нее все равно не можем.

Она спасает наши измученные домашними гражданскими войнами головы, испепеленные любовными интригами сердца, истосковавшиеся по чему-нибудь, кроме рюмки водки, руки, насидевшиеся в домашних креслах, зады… Без работы нам никак – это не мы для нее – это она для нас.

Кому-то везет – и работа его и удовольствие его – в одном флаконе. Но таких мало и чаще всего удовольствием на работе не пахнет, а пахнет паленой резиной собственных нервов и легким запахом дерьма – от страха и вечного ощущения, что ты что-то кому-то должен и вот-вот обделаешься на потеху коллегам.

Мы боимся за свою собственную налаженную жизнь, за потерю привычных материальных ориентиров. Обижаемся на грубости большого и малого начальства, но терпим. Напрягаем прессы и челюсти от унижений людей, стоящих чуть выше себя, и являющихся, в общем-то, такими же замученными тревогой бедолагами.

Очень многое в сфере профессиональной деятельности человека держится на страхе за собственную шкуру. Стоит чуть нажать на человека, и в его сознании сразу же вырастают призраки голодных детей, рваная одежда жены, голые стены в квартире, капающие ржавые краны на кухне. Короче, «Наша Раша» – юмореска про честного вологодского гаишника. Меня до сих пор преследуют кошмары жены этого мента. Как мастерски сыграла девушка!!! До кишок достала!

Мы не хотим так. Никто и никогда. Поэтому гнемся и приспосабливаемся, униженно снося придирки и оскорбления, скрипя зубами и, чехвостя в душе всех начальников земного шара на чем свет стоит, и, искренне желая им поскорее сдохнуть, причем, лучше в садистских мучениях и корчах.

Работать, конечно, надо и кто-то даже это любит. И пусть его, и дай ему бог здоровья, и чтоб хорошо ему было, и чтоб, главное, нас это не касалось. Потому что, когда он это разлюбит…Ох, мама дорогая! – Не забрызгайте, любезный, нас своими слезами и кровью!

Почти две недели, труд меня облагораживал – долго, безжалостно и нудно. Словно, очищая от скверны прогулов и пьянства, безудержного секса и безделья от похмелья. Я возвращался домой в десять: ел-пил и спал. Утром вставал – и снова в офис – бешеная скачка решения проблем, отложенных встреч, нужных звонков, вылежавшихся бумаг и, вообще, отдача необходимой доли себя своим людям, чтобы они не забывали, что не одни, что я ( директор) у них есть, и значит – все будет в порядке, и кошмар в виде жены вологодского гаишника их не касается.

Когда ты много и плодотворно работаешь – приходит чувство гордости, осознания важности самого себя и завышенной самооценки. И ты, весь такой запыхавшийся, с лучащимися от скорости красивых и четких мыслей, глазами, кажешься себе неким божком и кожей ощущаешь вокруг себя сияние и зависть подчиненных от того, они так не могут.

Но сколь ни бичуй себя в религиозном экстазе труда – суббота неизбежна. А поскольку все мы, как-то, по хитрой Библии, произошли от евреев – в субботу работать нам всем – страшный грех. В воскресение – еще туда-сюда, а в субботу – ни за что!

А чем себя занять в эту самую субботу, ставшему вдруг одиноким, человеку – совершенно не ведомо. Но чем-то занять себя надо, ибо стоит ему остановиться и начать неправильно отдыхать, моментально в голову лезут разные нехорошие мысли, чувство вины и привычные страхи. Вчерашняя гордыня его разом рушится, словно песочная башня. И вновь он – червь ползучий, и следа в небе от полета гордого орла не остается вовсе.

Хвала богам! В этот год выдался неожиданно жаркий, и даже знойный, май. Вторую неделю температура не опускалась ниже двадцати пяти. И мне вдруг очень захотелось купаться. Банально купаться в какой-нибудь речке или озере, валяться на песке и жарить синюшное, после зимы, тело под весенним солнцем.

И вот тут, совершенно кстати, вдруг проявился мой приятель Ромка.

Звяк-звяк-звяк!!! Хто там? Это я – Иван Пехто!!!

Как всегда, Рома громко орал по телефону и требовал обязательной ежегодной встречи на брудершафт.

Я знал, что мне необходимо встретиться, чтобы пить с ним водку и слушать немыслимые бредни. И все это – с обычным громогласным басом и похлопыванием по плечу.

Как всегда, я крутил жопой и юлил, не желая попадать в его огромные лапы. Потому что Ромка относится к категории людей очень громких, назойливых и много говорящих. Я – один из немногих сверстников-приятелей, что могут его терпеть. Когда-то мы жили с ним в одной комнате в студенческой общаге, и я как-то притерпелся и к его голосу и манерам. Просто, тогда я был молод и у меня не было выбора – я и притерпелся.

Приятель мой был родом из Ярославля. Здесь у него была небольшая квартирка, оставшаяся от бабушки. Но когда-то унесло его отсюда, и теперь он работал в прокуратуре в Вологодской области.

Однако, это так считалось. На самом деле он был вечный командировочный, «батрак» при Генеральной прокуратуре России в Москве. Там так принято. Все следственные должности там – важняки и старшие важняки. Полковники, да генералы. Сидят, да пальцем в носу колупают, версии выдумывают. И еще руководят следственными бригадами.

А кто в этих бригадах-то? Вот такие вот Ромки, Витьки, да Сашки из Ярославля, Твери, да еще из какого-нить Урюпинска, прикомандированные с мест на три-четыре месяца, а иногда и на пару лет. Так называемые «батраки» или «негры». Они и работают. Они и раскрывают все эти громкие дела, о которых в телевизоре «тревожная Катя первого канала» возвещает, тесня нас своей немалой грудью: «Следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры РФ N, в своем интервью заявил о причастности к данному делу высокопоставленного чиновника из министерства обороны…».

Москва, Москва, ты даже из генеральных прокуроров делаешь гастарбайтеров!

Все интервью дают розовощекие жокеи, а призовые заезды по прежнему выигрывают взмыленные лошади.

Рома и был той лошадью. Вернее, конем. И вечно батрачил в столице, числясь в каком-то Кадуе и Устюжне. Впрочем, хер его знает, где он числился. Он и сам об этом слабо помнил. В Москве он «прозябал» уже лет десять. Но его так и не взяли в штат. И я догадываюсь почему. Его можно было только терпеть. Несмотря на близость к генералам, Роману упорно не присваивали очередного звания – как был младшим советником юстиции ( по – военному майором), так и ходил им уже лет пять сверх срока.

Мне лично было достаточно встречаться с ним раз в году. Больше выдержать я не мог. Старею видимо. Раньше неделями жили вместе, а сейчас – увольте.

Увиливая от его настойчивых попыток вытащить меня в кабак прямо сегодня, я предложил ему поехать завтра купаться. Он моментально согласился. И мы забились встретиться на площади Маркса в одиннадцать, чтоб проехать на Прусовское озеро.

Утром, я об этом, естественно, забыл и просквозил мимо площади, за Волгу. Вспомнил о Ромке уже лежа на песке. Но совесть моя, по странному обстоятельству, не протестовала, ибо даже ей было непросто терпеть его присутствие.

Я никогда не искал с ним дружбы, но тот своей назойливостью буквально продавил мое гордое одиночество и принудил к приятельству, вылившемуся потом в странные отношения, где бессмысленно энергичный Ромаша, играл роль ученика. Из меня же, сколько его помню, он всегда насильно делал «гуру», громогласно и, некстати, восхищаясь моими мнимыми и настоящими достоинствами. И даже (!) искренно гордясь мною, уважительно называл Васей Шукшиным.

И все это при незнакомых мне людях! Вам бы понравилось? Я жестоко страдал от этого, а Рома орал, что «дядя Сережа» всех вас на хер переплюнет в чем угодно! И даже спорил на меня… При этом, все сочувственно глядели в мою сторону. Мне часто хотелось его убить за это, но я как-то сдерживался.

Зачем, уже двадцать пять лет я терпел этого, похожего на Ельцина, здоровяка? Не очень глупого, но не любящего много думать своей огромной светловолосой башкой, в которой вечно скакали какие-то мысли и наполеоновские планы. Человека незлого, но несколько медведеобразного, в смысле поведения, например, в посудной лавке или на балете.

Ноздрев! Именно Ноздрев из «Мертвых душ». Помните? Значит, вы меня понимаете.

Но я все-таки любил его. Может за доброту, а может за дурость, на фоне которой сам выглядел и умнее и привлекательней. Она имела еще другие названия – дурь, энергия, сила, силушка нерастраченная, удаль молодецкая, былинная.

Эх, раззудись плечо, и тому подобное!

Харизма! Вот такая, здоровенная харизма, от слова «харя», произошедшая.

Орел! Эт, от слова «орать», ибо Роман не говорил, нет, он орал. И все от этого громогласия сильно страдали. Короче вел себя он, как обычный русский богатырь!

А вот фамилия подкачала – Римус.

Да, господа, Римус, а шо делать? Велика тайна происхождения видов на земле, ибо как смешал господь народы в Вавилоне, так и пошло поехало. То, Мендель – цыган, то Мамедов – немец. А ну-ка живо, бабуся, нарисуйте мне Ваше гинекологическое древо! С кем бес попутал, а?

Римус. Сами понимаете, с такой фамилией, с детства нелегко. Бейся не бейся, а все равно Примусом будут обзывать. Посему Примус естественно прирос к Роману, и сам он к этому прозвищу давно привык.

Вот кого опасалась даже моя, явно мазохистская, совесть.

Глава 12. Озеро

Лежа на желтом песке, у самого среза воды, я глядел вверх, в никуда, не имея желаний, и не замечая массы полуголых людей, копошащихся вокруг. Не чуя запаха все прибывающих на пляж машин, брызг, хлопанья человеческих рук и ног по воде, вечного визга детворы и замусоренного побережья.

Я ушел от них. Меня тоже не замечали, проходили мимо к воде, разговаривая о своем, и не обращали внимания на еще одно голое тело, не отличавшееся от них абсолютно ничем. Человек и человек. Просто человек. Тело, жарящееся на июльском солнце, тело еще одного подобного им существа, которых много везде и несть им числа, как говорится, так чего ж о нем париться. Главное, не крокодил. Пусть себе валяется.

Валяющийся под их ногами, я не желал ни о чем думать, хоть это было и невозможно. Все знают – мысли остановить нельзя. Они крутят свое колесо, словно хомяки в аквариуме – неутомимые скороходы в никуда. Думалось все равно, как бы этого не хотелось. Вялые мысли слегка шевелили растопленное солнцем сознание в размягченном жарой мозгу.

Небо, в которое я глядел, было похоже на обратную поверхность крышки от сковородки, серебристую, с редкими потеками неотмытого жира. Кто-то вращал крышку по своей оси, и получалось кино в стиле «кантри». Грязные пятна облаков не спеша, словно толстые, крутобокие коровы стадом проходили по нему и вдруг выглядывало подсолнухом солнце. Подмигнув, оно вновь пряталось за очередным неторопливым животным.

Коровы были разные. В основном, конечно, белые, но встречались и пегие и даже серо-свинцовые экземпляры. Между коровами шевелились овцы с ягнятами, слегка прозрачные из-за длинной шерсти, спадающей вниз и стелющейся красивыми шлейфами, так обманчиво похожими на подвенечные платья невест.

Никаких невест в небе не было. Мне это было известно. Впрочем, как не было там ни коров и ни баранов. Небо жило своей жизнью, гоняя облака взад-вперед, строя причудливые рожи для любопытствующих. Оно, изменяло себя, извращая только что пойманную людьми суть, и издевалось над их бесконечными мечтами о чем-то главном, возвышенном и глубоком, хранящемся там, в далекой прекрасной вышине, скрытой от них голубым полиэтиленом парниковой пленки.

Небо было красиво, но глухо. Немое и глухое кино.

Впрочем, глухо оно было лишь для людей. У всех существ есть пределы слуха – высшие и низшие. Микроскопические акустические колебания человеческих глоток просто физически не могли быть услышаны такими огромными ушами. Ведь не слышим же мы, люди, крики муравьев или беседы бактерий.

С высоты неба все на земле кажется нереальным, мелким, слабым, а самое главное ненужным. Какие-то зелено-желтые кривоугольники возделанных полей, очертания городов, с вывернутыми наизнанку и свинченными в спирали улицами, словно выплюнутыми на ватман в моменты шизофренических обострений архитекторов и планировщиков. Речки, сверкающие на свету и похожие на мозговые нервы под микроскопом, стриженые «площадкой» волосы – леса, с плешинами пустырей и волдырями деревень.

Все это мелкости, сливающиеся при попытке приблизиться и рассмотреть. А уж человечество, наглое сборище выдумщиков своей великой роли во вселенском бытие, этих сверхсуществ, постоянно требующих к себе внимания создателя любыми способами, этих покорителей и пожирателей земли, с которой они волею оного кормятся, с высоты небесной не видно совсем.

Мир кажется простой географической картой, причем картой физической, без границ, без столиц, без дорог, машин и без людей.

И словно услышав вялые мои мысли, далеко, далеко в синеве, гораздо дальше облачного стада домашних животных показался след самолета, белый, белый, похожий на шерстяную нить, туго свитую у микроскопической точки летательного аппарата и распушающуюся по мере удаления от него.

Это было чертовски далеко и чертовски чуждо небу. Какой-то мазок неумелого художника на чистом загрунтованном холсте, неудачное начало картины, всплеск не удержавшихся эмоций мазилы – абстракциониста, решившего стать творцом чего-то вечного.

А может быть это был вызов человечества, не оставлявшего свои попытки казаться причастным к сонму небесных жителей и наивно полагающего, себя равным им и уверенного, что все будет так, как захочет оно. Бактериальные амбиции, молекулярная мания величия….

Как там на небе? Кто там на небе?

Холмы из белого снега, с бездонными озерами там, где их нет. Голубая зыбь, переходящая в серо-золотистое марево, бросающее свой свет на искусственные снежные завалы. Яркое-яркое солнце, круглое в центре и растягивающееся по краям в острый эллипс, концы которого словно иглы вонзаются в края видимой сферы, искажая действительность настолько, что реалии превращаются в миражи.

И уже неясно – где верх, а где низ. Уже все равно, и хочется подниматься к солнечным бликам, которые повсюду, хочется кататься с гор в облаках, пружиня на них, как на огромных наполненных воздухом матрасах, сделанных из каких-то субстанций неподвластных человеческому разуму, зарываться в их протуберанцы и парить, парить….

И так вечно, всегда, забывая про земное тяготение, названное так, верно потому, что на Земле очень уж тяжко живется, а люди испокон веку хотят и легкости и полета. При этом цель этого полета совершенно не имеет для них значения. О ней не хочется думать, ибо она просто не может быть плохой и бессмысленной, как, собственно, все цели, придумываемые и достигаемые людьми на Земле.

– Подвинься, дух святой, – кто-то грубовато пихнул меня голой пяткой. Я немедленно вскочил в действительность и открыл глаза. Глаза увидели закатанные до колен джинсы и волосатые здоровенные ноги. Громкий голос обладателя этих ног был до боли знаком, но в первые секунды мне никак не удавалось сориентироваться в пространстве и узнать его.

– Тьфу ты, блин, Ромыч!!! Ты –то как тут, мерин трелевочный?

На колени грохнулась туша ста десяти ( или более?) килограмм и начала мять мне бока и тыкать в грудь кулаком.

– А! Лежит тут, скотина, парится, солнце пожирает, а о друге забыл… Все сам, бля, все один, бля! Людей ты не любишь, Сирожа, и друзей забываешь, – Ромка обиженно засопел и еще раз въехал мне в грудь.

– Да, заебал! – я вскочил, схватил Ромку за шею и завалил на песок, тот отдуваясь пыхтел, потом повозился и, помотав лохматой башкой, стал сбрасывать меня обратно.

Некоторое время мы, как всегда при встрече, поборолись.

Борьба, как обычно, была неравной, но амбал Рома часто пасовал передо мной. Он доказывал мне, что при несправедливых нападениях, у меня открывается и вырывается какая-то ярость, мощная и неукротимая.

Я действительно в эти минуты, как бы перестаю ощущать боль, без конца выворачиваюсь, несмотря на тяжелые захваты, и любым путем пытаюсь завалить противника и задушить его, применяя какие-то иезуитские приемы.

Ромке всегда кажется, что я хочу убить его на хрен. Ему становится жутко, и он уступает. Он сам мне об этом не раз рассказывал.

Сейчас возня была вполне дружеской, ибо нападение было справедливым. Поскольку я его кинул.

– Да, кинул, – думал я, и поэтому дал ему себя хорошенько побуцкать.

Я чувствовал себя эгоистичной скотиной и поэтому боролся вяло и неэффективно. От нас исходило взаимное сопение и придушенные вскрики, в большинстве своем мои и нецензурные.

Потом нам обоим это надоело.

Тяжело дыша, я пал на свой узенький, пластиковый коврик, а мой амбал-приятель принялся расстилать свое огромное двухспальное покрывало и стаскивать джинсы.

– Пить будешь? – я достал из пакета полторашку «Бон Аквы».

– Не-е-е! Эх! – заорал он на весь пляж и с разбега ворвался в воду, расшугав малолеток и двух толстых целюллитных теток, кокетливо стоявших по колено в воде и поглаживающих ее поверхность руками.

– Вот, дурень! Орало, раскованное!

Сидя на пляже, я курил и потягивал водичку. Было тепло и уютно. День для купания. Пекло солнышко, изредка забираясь за тучки, и даря легкую прохладу. Песок сухо шипел под пальцами. Бор позади пляжа стоял, как стена, не издавая ни шума, ни скрипа. Вода была чистой, не замученной ежедневными барахтаньями отдыхающих. Люди вокруг были трезвыми, либо слегка дунувшими, – как раз для полноценного отдыха и расслабления.

Раздвигая волны мощной, бочкообразной грудью из пучины карьера вышел на брег Ромка Примус. Морда его светилась щенячьей радостью и лукавством.

Я знал, что сейчас этот монстр, этот Франкенштей недорезаный, плеснет в меня водой припасенной в пригоршне. Без этого никак!

От, баловник, бля!

Так и произошло и когда, наконец, все нехорошие слова были сказаны, Примус поверженным дубом бомбанул на свое покрывало и заорал, что ему хорошо.

– Пива хочу! – он засунул пятерню в свой баул и извлек оттуда большую бутылягу пива. Присосался к ней и в две-три секунды выдудил ровно половину.

Потом завалился на свое одеяло лицом к солнцу и замер, приятственно расслабившись от тепла.

Мы затихли. Но ненадолго.

Абстрагируясь от человечества, визжавшего и хохочущего рядом, мы неожиданно затеяли извечный спор двух разнополярных людей, и нас обоих нежданно потянуло на философию.

– Ты, Серега, все-таки, урод. Индивидуалист, эгоист и пессимист. Ты не веришь в хорошее, не веришь людям. Почему ты забыл про меня, а? Да потому что ты думаешь только о себе. Ты внутри себя живешь. А там у тебя ничего хорошего нет. Надо жить как я – вовне, настраивать себя на удовольствие, на радость. Оптимистом надо быть.

– Ты знаешь, Примус, пессимистичность ума продиктована людям свыше. Ты думаешь, они не знают, что надо положительно настраиваться, верить в хорошее, ставить цели, идти вперед…? Да, конечно, знают. Они читают гораздо больше умных книжек про это, нежели оптимисты – розовощекие бутузы и белозубые улыбалки. Все читают, все понимают, но толку-то? У них ничего не получается, да и не получится никогда. Ибо можно настроить улыбку, но что же им с мозгами-то делать. Искривит их в спираль, вот и все.

– Сирожа! Ты не прав! Да, ты читал этого, ну как его? Чебурекова, что ли? В книжке все же описано. Можно сделать себя счастливым, можно. А улыбка? Там даже есть пример – людей заставляют ходить с улыбающейся рожей насильно, причем даже в экстремальных обстоятельствах. И подсознание обманывается, привыкает к улыбающемуся физическому телу. И человеку хорошо. Он почти счастлив. Вот тебе, пожалуйста, пробуй.

– Читал. Пробовал. Ничего не получается.

– Потому что не веришь.

– Не верю. Верить плохо.

– Дурак, человек без веры не может жить. Так не бывает, чтоб никому и в ничего.

– Наверное, ты прав. Конечно, нельзя так жить. Вот я – знаю что верю, только никак не могу понять во что.

– Проанализируем. Ну, во что можно верить? В любовь веришь?

– Химия, эндорфины, полтора-два года и от самой пылкой любви не остается следа.

– Так, а в людей?

– Каждый за себя.

– В дружбу?

– Равноценной дружбы не бывает. Один раб другого в той или иной степени и это унижает обоих.

– А мы с тобой?

– Ты Иванушка – дурачок, а я Раскольников. И никакое мы не исключение. Ты мой раб!

– Пошел ты на хер, дядя! Ну, а в будущее наше, в детей?

– Господи, Примус, да ты сам-то веришь, что говоришь? Сам что ли ребенком не был? Они другие, понимаешь. У каждого собственная жизнь. Ее надо прожить и все. По своему прожить, а не по папашиному. Будущее не предскажешь. Потому что существуют не только закономерности, но и случайности. А случайности могут перепутать любое гадание в любую сторону.

– Вот видишь! Хорошая случайность – это чудо. В чудо веришь?

– Я же русский, православным записан. Русский всегда в чудо верит. Только вот дожидается его лишь в сказках. Какие чудеса, Ромка? Исцеление от рака или иной гади? Клад в огороде? Принцесса Монако свалится с крыши и замуж меня возьмет? Чудо это то, за что не нужно платить. Оно само происходит, а не потому что ты его делал, не доедая и недопивая… Если ты его долго и нудно добивался – какое же это чудо? Это результат. А чудо это когда само случается – р-раз и ты наследник Рокфеллера! Шлеп сверху! Но этого же не бывает, верно.

– Верно. Ну, а в богатство веришь? Обеспеченность даст нам свободу!

– Ты видел хоть одного счастливого богача? Я – нет. У них проблемы просто другие, вот и все.

– Да где ты их видел-то?

– Где, где, да на работе. Знаешь, сколько у нас в компании Лексусов да Мерсов? Много. А вот ни одной счастливой рожи в их тонированных окошках не наблюдал. Наоборот, вечно чем-то недовольны, суетятся, куда-то торопятся, жмотят… Что у них, у богатых, своих баб – злыдней нет? Или детей непутевых? Или больных родственников? Или еще какие проблемы? Да все – тоже самое! Жемчуг вон на ожерелье мелок, например, – им обидно. При этом соревнуются между собой, пантуются, стараются соответствовать уровню доходов, обижаются друг на друга, да «на слабо» покупаются… Ну, пьют дорогое виски, да коньяк… Да херня все это!

– Ладно, труженик, хренов, а в прогресс веришь? С этим-то не поспоришь – эволюция, Дарвин, знаешь…

– У прогресса, кроме удовлетворения чувства человеческой лени, нет никаких движущих сил. Да и цели нет. Если все усовершенствовать – получится усовершенствованная тоска. Давай доведем до абсурда! Вот – ты лежишь, а кругом роботы. Не встаешь ( зачем? принесут все!). Тебя кормят, поят, показывают все что хочешь, читают тебе книжки вслух, хочешь, даже минет автоматический сделают. Дальше – то что? Дальше – только закрыть глаза и спать, спать, спать, а потом помереть и все. Куда этот прогресс в его идеальном виде нас заведет. В яму, брат, в яму.

– Мы полетим к звездам, например. Будем стремиться к долголетию, к здоровой духовной жизни.

– Бессмысленно. Что человечеству делать на звездах? Допустим, мы развились технически и летим на другие планеты, открываем их и заселяем пустые. Зачем они нам, Примусоид? Кто там поселится? Те, кому плохо на нашей, – бедные, нездоровые, малообразованные. Холопы, голытьба, желающая спрятаться от бурлящего мира Земли. Найти новую жизнь. Чего они там строить-то будут? Стоить они умеют плохо, заметь ( голытьба)… Ну? Коммунистов вспомнил? Те тоже новый мир строили и что? Вот и пройдут эти поселенцы весь земной путь – и будут гнобить слабых и бедных аборигенов, потом резать друг друга, воровать и, в конце концов, угробят и себя и новую землю обетованную.

– А если там уже есть люди? Инопланетяне? Развитые, сильные, с совершенно другим подходом к жизни?

– Там таких не будет. Потому что, по условиям твоей задачи, мы достигнем их первыми, значит право быть сильными – наше право. Мы придем и разрушим их уклад – своей напористостью, наглостью, агрессивностью. Ты же знаешь историю завоевания Америки. Где те майя и ацтеки? То же самое будет с инопланетянами. Человечество может придумать себе телевизоры и компьютеры, может ездить и летать со страшной скоростью, но сущность-то человеческая не изменится. Мы неизменны. Что древний грек, что ты – продукт технической цивилизации – один хрен. Кстати, поэтому я – противник Дарвина.

– Послушать тебя, так получается, что человечество двигается, не имея цели?

– Само собой. Какая же цель? Жрать, жить, не умереть. Жизнь – как плесень, умирать не хочет, борется. Зачем? Она не знает. Человечество просто накапливает опыт. Может для бога, может для черта в их диссертационном процессе. Накапливает, накапливает, но счастливее от этого не становится. Ну, все усовершенствовано и предусмотрено, как в Швеции, а жить не хочется. Почему? Ты оптимист, хренов! Ну, почему?!

– Ну, вот давай о боге. Веришь?

– Верю, что есть. Но не верю, что это бог. Он – изучатель, студент, возможно еще первокурсник – медик. Микроскоп настроен, стеклышко препарационное, бациллы движутся. Хорошо! Пробуем андреналиновый шок, побежали, стреляют, самолетики бомбочки бросают. Изумительно, красиво! – Профессор, я открыл закономерность!!! – М-ладой чело-эк! Па-трудитесь вести себя прилично! – Пока не видит – дай-ка я им капну водочки, на скопление Ярославля. И вот тут вот иголочкой пошурудю. Глядь, у народа праздник – день шофера, там, или химика. Все пьяные, а в торговом центре на улице Радищева кровля обвалилась.

– Ты циник, Сергий. Нельзя так о боге. Он есть.

– Ну, я и не сомневался, что ты у нас продвинутый богомолец. И комсомольцем ты, помню, активным был.

Спор скоро надоел, и приятели побежали купаться. Чистый водоем встретил нагретые тела прохладой и свежестью.

Я толкал воду сильными взмахами рук и легко продвигался к середине. Ромка так не умел и поэтому здорово отстал. Там, на середине, мне захотелось остановиться, перевернуться на спину и лежать, раскинув руки и ноги в стороны.

Не двигая ничем, я мог лежать так часами и не тонул. Естественно, топорообразный Примус, постоянно меня подкалывал, что дерьмо тоже не тонет и, значит, я… Ну, дальше сами знаете.

Я повернул лицо к солнцу и стал греться лежа в воде. Тело было в воде, наружу торчал лишь нос, да блестели глаза. Тепло и приятно! И не надо ни о чем беспокоиться, не надо бежать никуда, торопиться. Лежать и балдеть – единственные задачи сегодняшнего дня.

С берега орали. Не глядя, мне было понятно, кто орет и кому. Трубный глас судьбы! Попы, наверное, жалеют, что прошляпили Ромочку и вовремя не оболванили его. Этот голосище на клиросе звучал бы роскошно! Куда там певчим храма Христа Спасителя!

Я с сожалением повернулся и поплыл к берегу.

Приближаясь к кромке желтого песка, я увидал, что Роман не один, рядом с ним подпрыгивали и махали руками две стройные девичьи фигурки. Одной была Таська, Ромкина пассия, а другую светленькую малышку в узеньком горчичном купальничке я не опознал.

Таське было всего лет двадцать – симпатичная блондиночка, стройное, малозатисканное тело. Ее длительное (уже два года) общение с сорокатрехлетним Примусом было странным и совершенно мне не понятным. Но она появлялась неизменно, стоило Роме припереться в Ярославль на побывку. Может это любовь? И, похоже, Таське Примус был нужнее, чем она ему…

А кто там эта вторая? Я вдруг с удивлением ощутил, что непрочь бы пообщаться с этой юной обладательницей изящного купальника, что с визгом каталась сейчас по пляжу на передвигающемся на четвереньках Примусе. Он вставал на дыбы и делал иго-го, хохочущая Таська тащила его за ногу, пытаясь уронить, и всем было жутко весело.

– Черт возьми, как же все – таки хорошо быть оптимистом! – с завистью подумал я.