Текст книги "Южный Крест"

Автор книги: Юрий Слепухин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Что ж, это было уже что-то. Если не удалось вернуться на родину, то она хоть может вести здесь какую-то полезную работу, открывать людям глаза, рассеивать заблуждения и опровергать клевету. Библиотечное дело Захватило ее целиком, тем более что и читателей теперь стало опять порядочно – за счет приезжих из Европы. Не «дипи», нет, от этого судьба Надежду Аркадьевну пока хранила, – в Буэнос-Айресе появилось много старых эмигрантов из Франции, Бельгии, с Балкан. А упорный бойкот местных «непримиримых» имел и свою хорошую сторону: по крайней мере в библиотеку на улице Виамонте никогда не приходили люди, чьи политические взгляды и высказывания могли бы шокировать хозяйку…

Книги, библиотека, возможность поговорить с понимающим человеком о Паустовском или Тынянове оставались теперь единственной ее отрадой. С мужем отношения начали незаметно портиться, – вся эта история с бесплодным ожиданием не прошла даром для Александра Александровича, да и бойкот он воспринял, к удивлению Надежды Аркадьевны, гораздо болезненнее, нежели она. Впрочем, для него это и в самом деле было труднее, она-то могла отсиживаться в библиотеке, но ему приходилось волей-неволей встречаться по службе с разными людьми. Он как-то опустился, стал ко многому безразличен. Новые советские книги, которыми она так восторгалась, он иногда бросал на середине. И совершенно перестал делиться с нею своими мыслями по поводу прочитанного.

Как ни странно, едва ли не единственным человеком, с которым она могла говорить откровенно и обо всем, встречая если и не всегда согласие, то во всяком случае понимание, был теперь для Надежды Аркадьевны один из ее читателей; и самую язвительную насмешку судьбы склонна она была видеть в том, что он оказался одним из тех самых перемещенных, которых она в свое время поклялась не пускать и на порог.

Впрочем, защищать библиотеку от «дипи» нужды не было – они и сами не приходили. А вот Михаил Сергеевич пришел. Это случилось в ее отсутствие, муж был дома; когда она вернулась, он не без ехидства поздравил ее с новым читателем: приходил один незнакомец, абонировался на год и взял «Бесов» и «Дневник писателя»…

– Кстати, этот господин – некто Полунин – из новых эмигрантов, – добавил он как бы между прочим.

Надежда Аркадьевна была поражена и напугана. Что понадобилось этому субъекту? А вдруг провокатор? Но делать было нечего, интеллигентская деликатность не позволила ей закрыть абонемент новому читателю, да и деньги, уплаченные им вперед, пришлись кстати – ведь кроме поступлений с абонемента у нее не было других средств для покупки новинок. А книги стоили все дороже и дороже – расплачиваться приходилось по курсу доллара, а в стране шла инфляция, стоимость песо неудержимо падала с каждым месяцем…

Так и остался полунинский формуляр в картотеке Надежды Аркадьевны. Первое время она относилась к своему новому читателю настороженно: шел пятидесятый год, холодная война была в разгаре, даже Аргентину с ее официально провозглашенной политикой «третьей силы» то и дело сотрясали судороги антикоммунистической истерии, – как знать, не подослан ли в «красную библиотеку» на Виамонте этот молчаливый и замкнутый незнакомец? Потом подозрения как-то рассеялись, ею начало овладевать любопытство. Однажды выяснилось, что Полунин знает французский. «Я некоторое время жил во Франции, – объяснил он по обыкновению сдержанно, – бежал там из плена, потом был немного в маки… » Надежда Аркадьевна почему-то поверила (хотя, в принципе, это могло быть полицейской «легендой»), и тут новый читатель стал в ее глазах личностью вовсе уж загадочной. С такой биографией – почему он здесь, почему не репатриировался, что заставило его приехать в эту кошмарную Америку?

Впрочем, ледок недоверия и замкнутости скоро растаял, Полунин стал засиживаться в библиотеке. Александр Александрович, если и оказывался дома, в этих беседах обычна участия не принимал – здоровался, равнодушно спрашивал, как идут дела, и скрывался в своем кабинете. Зато Надежда Аркадьевна не могла наговориться. Она расспрашивала Полунина жадно и обо всем, – как-никак это был для нее первый человек «оттуда», живой свидетель и участник того, о чем ей приходилось узнавать лишь из книг. В его рассказах не было предвзятости, и это делало их особенно ценными. Они часто спорили, иногда убеждая друг друга, иногда нет; в этих спорах если и не всегда рождалась истина, то, во всяком случае, приходило взаимопонимание. А по нынешним временам и это уже не мало.

Постепенно разговоры с Полуниным сделались для Надежды Аркадьевны потребностью. Он был усердным читателем и появлялся в библиотеке каждую субботу. Если же исчезал – его работа была иногда связана с разъездами, – она с нетерпением ждала, откладывала для него интересные новинки, прятала газетные вырезки, по поводу которых можно было поспорить. Муж иногда подтрунивал: уж не влюбилась ли на старости лет? «Что за пошлые шутки, – вспыхивала негодующе Надежда Аркадьевна. – Как ты не понимаешь, это первый по-настоящему интересный человек в нашем эмигрантском болоте! » – «Ничего, дай срок, засосет и его», – утешал Александр Александрович, шурша газетой.

Полунин не спеша поднялся на третий этаж, дом был старый, без лифта, резные деревянные перила широкой лестницы и цветные витражи на площадках напомнили ему нормандский шато, где они однажды ночевали с отрядом, выгнав оттуда какую-то немецкую хозяйственную часть. Обозники драпанули без единого выстрела, бросив машину, груженную бочками сидра; кое-кто из ребят здорово упился в ту ночь, – пьянку в компании дочек привратника организовал Дино, которого за это чуть не расстрелял командир. Командир у них был строгий, из старых кадровиков, участник обороны Сомюра в мае сорокового…

Он позвонил, с минуту было тихо, потом послышались шаги и дверь распахнулась. Пожилая дама – пенсне делало ее похожей на учительницу, а высокая старомодная прическа – на какую-то известную актрису прошлого – радостно просияла, увидев Полунина:

– Здравствуйте, голубчик, наконец-то! Где это вы все пропадаете?

Он ответил, что недавно вернулся из Парагвая, извинился за поздний визит, спросил, не помешал ли.

– Ну что вы, – запротестовала Надежда Аркадьевна, – вы же знаете, я вам всегда рада…

Полунин прошел за нею по коридору, приглаживая волосы.

В комнате библиотеки, слабо освещенной зеленой настольной лампой, привычно пахло старыми книгами и натертым паркетом. Сидя в знакомом кресле, глубоком и продавленном, он обстоятельно отвечал на расспросы об экспедиции, стараясь не запутаться в собственном вранье. Врать Основской было неловко, с таким участием и интересом она обо всем расспрашивала. Странно, подумалось вдруг ему, Дуне он может городить что угодно без зазрения совести, – потому, может быть, что ее не очень-то интересует его нынешняя работа. Любопытно – а если бы узнала правду?

– Долго вы еще думаете здесь пробыть? – спросила Надежда Аркадьевна.

– Не знаю точно. Надо дождаться одного человека, он в отъезде. А что?

– Хотите хорошую книгу? Только ненадолго, на нее уже очередь…

Основская выдвинула ящик письменного стола и протянула Полунину плотный том в светло-зеленом переплете.

– «Русский лес»? Что-то я об этой вещи слышал… – Он раскрыл книгу, глянул на титульный лист. – Смотрите-ка, пятьдесят четвертого года, совсем новинка…

– Да, это из последнего поступления.

– И действительно хорошо?

– Плохого бы я вам не посоветовала! Это, голубчик… настоящая литература. Я, правда, не знаю, как вы вообще относитесь к Леонову… писатель своеобразный, к его языку нужно привыкнуть. Понимаете, будто не пером пишет, а на коклюшках вывязывает… Некоторых это раздражает, и я согласна – иногда есть даже некоторая нарочитость. Ну, и в сюжете… мне показалось, например, что вся линия Грацианского – прочитаете, есть там такой архизлодей, – проще как-то можно было, естественнее! Но бог с ним, большому таланту и промахи простительны, а это такой талантище… И вся книга, это… как гимн, понимаете, как песнь – о России, о людях русских, о русской природе… Завидую вам сейчас, голубчик, первое знакомство с такой книгой – это праздник. Вы без портфеля нынче? Тогда я заверну…

Надежда Аркадьевна заботливо упаковала «Русский лес» в плотную бумагу и крест-накрест обвязала шпагатом.

– Спасибо, – сказал Полунин. – Постараюсь не задержать.

– Да, если можно. Впрочем, только начните – сами не оторветесь. На выставке были уже?

– Да, сегодня.

– Правда? Я по воскресеньям не хожу туда, еще ненароком придавят. В будни там попросторнее. Первый раз нынче были?

– Да… все как-то не мог выбраться. Да и Евдокия занята была всю неделю.

– Ах, вы были вместе. Ну, и… что она?

– Да ничего, – Полунин усмехнулся. – Поедем, говорит, домой.

– Даже так? – Надежда Аркадьевна приподняла брови, помолчала, симметрично раскладывая по столу остро заточенные карандаши. – Скажите на милость… И вы думаете, всерьез?

Полунин пожал плечами.

– В смысле – обдуманно? Нет, конечно. Искренне – да, но не больше. Да и что мог бы обдумать человек, не имеющий ни малейшего представления… Поедем, говорит, я буду доить лошадей!

– Что ж, здесь все зависит от вас, – еще помолчав, сказала Основская. – Евдокия Георгиевна, в сущности, ребенок еще… Чаю хотите?

– Спасибо, нет. Я вот закурил бы, с вашего позволения.

– Курите на здоровье, меня все читатели обкуривают. Да… Я всякий раз, когда ухожу оттуда, даю зарок. Все, говорю себе, хватит, последний раз! А назавтра снова тянет. Наверное, с пьянчужками так бывает, с настоящими, которым уже не остановиться. Больно это, голубчик. Сознавать себя отстраненной – больно, а увидеть, соприкоснуться – еще больнее…

– Приходилось вам разговаривать с кем-нибудь из персонала? – спросил после паузы Полунин.

– О, я там уже почти со всеми перезнакомилась. Боже мой, обычные русские люди – приветливые, доброжелательные… Конечно, масса перемен, я все понимаю, но главное – Россия, русский человек – это не меняется, нет, я верю, этого не изменить никому…

В комнате опять повисло молчание. Полунин, опустив голову, машинально покручивал пальцем рекламную пепельницу в виде автомобильного колеса с надетой на него покрышкой марки «Пирелли».

– Надежда Аркадьевна, – сказал он вдруг, и вдруг понял, что именно ради этого пришел сегодня в библиотеку и что уже несколько часов – и там, в порту, и позже, бродя по улицам, – он знал, что придет сюда и заговорит именно об этом. – Вы, помнится, как-то говорили об одном товарище… ну, из нашего консульского отдела, если не ошибаюсь…

– Да, – отозвалась Основская тотчас же, – я его как раз недавно видела. Алексей Иванович Балмашев, он был на открытии выставки. А что?

– Так, вспомнилось просто… – Полунин снял с пепельницы игрушечную автопокрышку, это была точная модель-копия, с филигранным рисунком протектора и отштампованным по боковинкам названием фирмы; катнув по столу, он снова надел ее на стеклянный обод. – Вы, вообще, встречаетесь с ним… регулярно?

– У меня советский паспорт, – естественно, что мне приходится иногда бывать в консульстве, и к Алексею Ивановичу заглядываю при случае.

– Дело вот в чем… Я просто сейчас подумал – вы, кажется, говорили, что он человек… располагающий? Я подумал, что если при случае… это не к спеху, разумеется, но… спросите у него, если не забудете, – не будет ли он против, если я когда-нибудь к нему зайду познакомиться.

– Помилуйте, а с чего бы это сотруднику посольства отказаться от знакомства с соотечественником?

– Ну, не знаю, все-таки я перемещенное лицо, – возразил Полунин с наигранной шутливостью. – А вдруг это козни мирового империализма? Нет, серьезно, Надежда Аркадьевна, вы постарайтесь выяснить. Почем знать, какие у них теперь на этот счет правила… еще чтобы не поставить человека в неловкое положение…

– Я понимаю, голубчик, – задумчиво сказала Основская. – Я понимаю… Нет, то есть я совершенно уверена, что опасения ваши напрасны! Но я непременно выясню, если так вам будет спокойнее.

– Да, так будет лучше. Расскажите ему обо мне, что знаете. А знаете вы практически все.

– Почти, скажем так, – Основская улыбнулась. – Хорошо, я завтра же побываю у Алексея Ивановича. Дело в том, что он, я слышала, в июле собирается в отпуск, – хорошо бы вам успеть…

– О нет, нет, это совершенно не к спеху, – быстро сказал Полунин. – Я ведь сейчас на работе, меня в любой момент могут вызвать обратно в Парагвай. Вы договоритесь, а я не смогу прийти, получится глупо – напросился, мол, на встречу, а сам исчез. Поэтому не будем пока ничего уточнять, вы просто позондируйте предварительно почву…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Проводив улетевшего в Италию Дино, Филипп рассчитывал отдохнуть от конспирации и привести в порядок свои заметки о Парагвае, – их уже столько поднакопилось у него к этому времени, что грех было бы полениться, не свести воедино всю эту богатейшую информацию. Любопытная получится книжка; Дитмар Дитмаром, но почему не сочетать полезное с приятным? «Письма из сельвы», которые он аккуратно отсылал в редакцию каждые две недели, были откровенной халтурой, рассчитанной на невзыскательный вкус среднего подписчика «Эко де Прованс» – фермера, коммерсанта, мелкого чиновника. Такому читателю нужна экзотика, а не социология. К тому же очерки публиковались сразу, и их несомненно прочитывали в парагвайском посольстве в Париже; стоило хотя бы в одном появиться серьезному материалу, проливающему свет на истинное положение дел в этой стране, и экспедицию незамедлительно выдворили бы из Парагвая. Когда они отсюда уедут – дело другое, тогда руки у него будут развязаны. А пока можно продолжать собирать материал.

Он поделился своими планами с Астрид, и та с энтузиазмом включилась в работу – делала вырезки из газет, целыми днями просиживала в Национальной библиотеке (после возвращения из Чако они поселились в Асунсьоне), выискивая те или иные сведения по истории страны. Филипп научил ее фотографировать и даже доверял теперь свой драгоценный «Хассельблад», которым дорожил как зеницей ока.

В начале июня они уехали из столицы, чтобы осмотреть некоторые наиболее крупные – по парагвайским масштабам – города: Пилар, Коронель-Овьедо, Вильярика, Консепсьон, где в эпоху иезуитского владычества находилась резиденция главы ордена. На обратном пути Астрид захотела остановиться в Каакупе – месте паломничества к чудотворной статуе Голубой Девы. И здесь начались неприятности.

Наутро после приезда к Филиппу явился какой-то местный «хефе полисиаль» и потребовал предъявить все экспедиционные бумаги; он долго изучал разрешения, таможенные и карантинные свидетельства, завизированные министерством внутренних дел крупномасштабные карты районов обследования, наконец сложил все это в портфель и унес с собой. Протесты не помогли – «хефе» загадочно сослался на указания свыше.

Филипп с Астрид помчались в Асунсьон, езды до столицы было немногим более часу, но на полпути у них заглох мотор. Не пытаясь обнаружить поблизости механика, Филипп принялся сам искать неисправность, проверил зажигание, систему бензоподачи, карбюратор – все было вроде бы в порядке, однако двигатель не заводился. Когда он наконец соизволил заработать – так же неожиданно и необъяснимо, – было уже полчетвертого; пока доехали до Асунсьона, рабочий день в государственных учреждениях кончился. Филипп оставил джип в первой попавшейся мастерской и отправился с Астрид в гостиницу.

На другой день оказалось, что поездка была напрасной. В министерстве внутренних дел выяснить ничего не удалось, чиновника, который в свое время подписал разрешение на работу экспедиции, на месте не было, другие ничего не знали, пожимали плечами и советовали выяснить дело на месте – с начальником полиции в Каакупе…

Так ничего и не добившись, Филипп и Астрид пообедали в самом мрачном настроении, забрали из мастерской джип (неисправность оказалась пустячной: плохой контакт в цепи прерывателя) и поехали обратно. Вернувшись в Каакупе, они обнаружили, что в номере Филиппа за время их отсутствия побывали гости: дверь была взломана, а все магнитофонные катушки с записями индейского фольклора исчезли.

Сама по себе потеря была невелика, поскольку большинство песен переписывалось с аргентинских пластинок, привезенных Мишелем из Буэнос-Айреса; но два происшествия сразу не могли не насторожить. До сих пор власти не чинили экспедиции никаких препятствий – что же изменилось теперь?

– Неужели боши что-то пронюхали? – озабоченно сказал Филипп. – Чертовски не нравится мне вся эта история… Знаете, Ри, вы все-таки сходите в полицию! Скажите, что нас то ли обыскивали, то ли обокрали, и заодно попытайтесь еще раз выяснить насчет изъятых бумаг…

Астрид побывала в полиции. Начальника не было, ее принял дежурный офицер, который сказал, что о бумагах беспокоиться нечего, это обычная проверка, а заявление о краже записал в книгу и пообещал прислать следователя.

Следователь и в самом деле не замедлил явиться. Первым делом он наорал на хозяйку и поклялся бросить ее на съедение кайманам, если она, шлюха и отродье шлюхи, не научится вести дело так, чтобы ее уважаемые постояльцы могли чувствовать себя в безопасности. Хозяйка вопила, что никогда в ее гостинице не случалось ничего подобного – даже в первую неделю декабря, когда в городе полно паломников и воришки чувствуют себя особенно вольготно. Следователь затопал ногами, прогнал ее вон и, мгновенно успокоившись, принялся с глубокомысленным видом обследовать место преступления. Осмотрев дверь, он объявил, что имел место взлом при помощи инструмента, на воровском жаргоне именуемого «копытце» или «чертов зуб»; потом с лупой в руке долго обнюхивал подоконник, пинцетом подобрал какие-то крошки и бережно спрятал в пробирку. Проникнув через дверь, продолжал он свои объяснения, злоумышленники покинули помещение через окно. В целом картина преступления вполне ясна: речь идет о типичной краже со взломом, совершенной в корыстных целях.

Ничего глупее нельзя было придумать. В номере лежали действительно ценные вещи – портативные магнитофоны, оружие, кинокамера, два фотоаппарата, – все это осталось нетронутым. А катушки исчезли.

– Спросите, почему они не взяли хотя бы этого? – Филипп выдернул из чехла малокалиберный карабин – десятизарядный полуавтомат «Алькон» аргентинского производства. – Да черт меня побери, любой здешний охотник душу продаст за такую вещь! А они унесли бобины! С каких это пор злоумышленники интересуются магнитофонными записями?

Астрид перевела. Следователь подумал и сказал, что оружие не так легко продать – есть номера, они зарегистрированы. На дорогую оптику тоже не сразу найдешь покупателя, даже в столице. А коробки с бобинами воры забрали по невежеству – наверное, просто не знали, что там внутри, а посмотреть не успели, торопились. Индейцы, дикий народ, что вы хотите.

– «Индейцы», черта с два, – сказал Филипп, когда следователь ушел, заверив их, что полиция приложит все усилия к скорейшему возвращению похищенного. – Тут сработано со знанием дела! А взломанная дверь – это для отвода глаз, чтобы обыск выглядел ограблением. Боюсь, мы и в самом деле допустили какую-то оплошность… Ладно, идите спать, уже поздно. Думать будем завтра.

Астрид вздохнула, пожелала ему покойной ночи и нехотя удалилась. Филипп лег, но сна не было и в помине, совет «думать завтра» легче было дать, чем выполнить самому. Он попытался читать, но скоро бросил книгу и закурил. Действительно ли это местные полицейские штучки, или Кнобльмайер и К° что-то заподозрили и теперь проверяют их реакцию? Потому что реакция может быть двоякой: если экспедиции нечего скрывать, то она останется на месте и будет настаивать, чтобы власти разобрались с кражей бобин и вернули бумаги. В противном же случае ее сотрудники немедленно удерут не только из Каакупе, но и вообще из Парагвая…

Возможно, расчет был именно на это. И, пожалуй, именно уехать сейчас и было бы самым разумным – в интересах собственной безопасности. А в интересах дела? Бегством они выдадут себя с головой, и уж тогда-то за ними будет немедленно установлена такая слежка, такой хвост потянут они за собой в Аргентину, что шансы подобраться к Дитмару станут практически равны нулю…

Он лежал без сна и курил, пытаясь что-то придумать, как вдруг в дверь поскреблись, и она открылась, тихонько скрипнув. Вошла Астрид, кутаясь в долгополый халат.

– Не сердитесь, Фил, – сказала она жалобно, – я проходила мимо и увидела у вас свет, а я тоже не могу заснуть, и вообще мне страшно…

– Чего это вам страшно? – спросил Филипп не очень любезным тоном.

– Ах, меня украдут сегодня ночью, непременно украдут, я это чувствую, – я теперь понимаю, что все провалила еще в немецкой колонии, только они тогда не подали виду, и я даже думаю, что…

– Послушайте, – Филипп повысил голос, – не валяйте вы дурака. Примите снотворное и ложитесь, завтра вы сами будете смеяться над своими страхами!

– Завтра, завтра! Почем знать, где я буду завтра, – обиженно возразила Астрид. – Завтра я уже буду сидеть в каком-нибудь подвале, связанная по рукам и ногам. Вы думаете, мне простят, что я их обманывала?

– Да вы просто психопатка! Начитались какой-нибудь дряни из «Черной серии», вот вам и мерещится. Отправляйтесь спать!

– Я боюсь идти в комнату, под окном кто-то все время ходит – я сама слышала, неужели вы мне не верите? – У Астрид даже голос задрожал. – Пустят какой-нибудь сонный газ, а потом вынесут через окно, никто и не услышит…

– Нет, это просто черт знает что. Мне, что ли, стеречь до утра в вашей комнате, чтобы не украли такое сокровище?

Астрид приблизилась к кровати и скромно села на краешек, глядя в сторону.

– Никогда не думала, что вы такой бессердечный человек, – продолжала она тем же вздрагивающим голосом. – Я к вам пришла, чтобы вы меня утешили, успокоили, а вы…

– Ладно, не скулите, сейчас я вас успокою, – сказал Филипп. – Тут у меня в шкафу была бутылка коньяку, если только его не свистнули вместе с бобинами…

Он уже готов был встать, как вдруг Астрид перегнулась через него гибким движением и протянула руку к лампе на ночном столике.

– Идите вы со своим коньяком, – услышал он в темноте быстрый шепот. – Ах, Фил, ну что вы за идиот…

На другой день он действительно чувствовал себя идиотом. Ничего страшного, конечно, не случилось, но… После своего неудачного брака Филипп побаивался женщин и не очень им доверял. И вообще, решил он, хватит с меня этих историй… Ну, разве что встретится некто Единственная, Неповторимая. И кто же встретился? Веснушчатый чертенок, хулиган в обманчивом женском обличье – и даже не таком уж обольстительном, говоря по правде. Нужно еще выяснить ее намерения…

– Ты что, замуж за меня собралась? – поинтересовался он за завтраком.

Астрид, с набитым ртом, отрицательно помотала головой.

– Что ты, – сказала она, прожевав. – Рано! Я еще хочу порезвиться.

– Хорошенькое дело, – Филипп, неожиданно для себя, обиделся. – Только тогда уж договоримся: резвись впредь со своими сверстниками, а взрослых оставь в покое…

– Тебе было со мной не очень хорошо? – участливо спросила она. – Странно, а мне показалось…

– Я не об этом. Боюсь, мы с тобой очень уж по-разному смотрим на некоторые вещи. Сегодня тебе захотелось порезвиться со мной, а завтра вернется Дино – кстати, может быть, ты и с ним уже?..

– Не говори глупостей! – воскликнула Астрид, заливаясь краской.

– А что? – Филипп пожал плечами, намазывая маслом булочку. – Если подходить к этому как к развлечению, то почему бы и нет? Завтра Дино, послезавтра Мишель, потом опять я…

Астрид швырнула салфетку и выбежала из комнаты.

Правда, через полчаса они встретились как ни в чем не бывало – состряпали очередное «Письмо из сельвы», отобрали фотографии. Астрид села перепечатывать очерк набело. Она была в отличнейшем настроении, казалось вот-вот замурлычет. «Фил, ты, конечно, сказал мне ужасную гадость, – объявила она снисходительно, – но я на тебя не сержусь. Понимаю, что у тебя были некоторые основания думать обо мне так, но поверь – ты ошибаешься… » Филипп почувствовал себя скотиной. После сиесты она сказала, что сходит в полицию: лучше делать вид, что они поверили версии с грабителями и теперь, естественно, интересуются ходом расследования. Филипп предложил пойти вместе, она возразила: это было бы не очень солидно, глава экспедиции не станет общаться со всякими там полицейскими, послать секретаршу – дело другое. «А ведь деловая девчонка», – подумал он с некоторым удивлением, когда она ушла, очень уверенная в себе, точь-в-точь кошка с распушенным от гордости хвостом.

Через час Астрид вернулась, еще более довольная обой. Никаких воров, сказала она, до сих пор не поймали, но зато она сделала интереснейшее открытие: пусть-ка он, Маду, попробует догадаться, кто здесь начальником полиции?

Филипп подумал и честно ответил, что не знает.

– Опять немец! – Астрид даже взвизгнула от восторга. – И какой! Вот уж это моф так моф!

Филипп даже застонал, выругавшись сквозь зубы.

– Все, с меня хватит, – объявил он. – Давай укладываться, я сейчас же звоню и заказываю билеты до Монтевидео! На этом проклятом Парагвае можно уже приколотить вывеску «Nur fur Deutsche» [51]51
  Только для немцев (нем.).


[Закрыть]…

– Ты с ума сошел – удирать именно сейчас! Наоборот, завтра я поеду навестить своего доброго старого приятеля Кнобльмайера…

Филипп изумленно уставился на нее, а потом высказал не очень лестное для собеседницы соображение о влиянии известного рода излишеств на умственные способности.

– Уж не с тобой ли я им предавалась, этим излишествам? – фыркнула Астрид. – Хорош мужчина, которого надо обхаживать два месяца! Знаешь, когда на меня кинулся Освальдо? Через два часа после того, как нас познакомили…

– Прибереги эту деталь для своих будущих мемуаров. Могу уже сейчас подкинуть название – «Из постели в постель, или Мужчины в моей жизни». Звучит?

– Если хочешь знать, не так-то уж их было много, – мирно возразила Астрид. – А Освальдо в тот вечер схлопотал от меня по физиономии, бедняжка Да как! Но ты все-таки послушай, что мне пришло в голову.

– Ну?

– Смотри, Фил, ведь это может быть проверкой. Я все-таки не думаю, что Лернер разыгрывал комедию, – не может быть, чтобы они туда нарочно прислали такого хорошего актера. По-моему, Лернер сказал правду, и никакая это была не ловушка, но просто Кнобльмайер меня подозревает – а если меня, то, значит, и вообще всех нас, – и они решили проверить свои подозрения…

– Кражей?

– Да, а сначала проверкой бумаг!

– Не знаю, – Филипп пожал плечами. – Если ты уверена, что Лернер тебя не разыгрывал…

– Совершенно уверена!

– … и если предположить, что кто-нибудь из них не побывал там после нашего визита…

– Где, у Лернера? Ну, вряд ли кто потащится в такую даль, – сказала Астрид. – Да и что они могут у него узнать? Я действительно спрашивала про своего пропавшего фатера, – Лернер, надо полагать, вспомнит это, если у него еще сохранилась хоть капля рассудка…

– Он может вспомнить и то, что дал тебе адрес Дитмара, – задумчиво заметил Филипп. – И если они знают, кто такой Дитмар… и чем он занимался во Франции, – а экспедиция-то французская, недаром это их сразу насторожило уже там, в колонии… Ну, хорошо, продолжай. Зачем тебе ехать к оберсту?

– Но, Фил, это же элементарно! Допустим, у них есть определенное подозрение; они тогда устраивают все эти штучки – сначала настораживающая нас проверка бумаг, затем изъятие бобин…

– Изъятие, – ухмыльнулся Филипп. – У тебя уже появился профессиональный жаргон. Дальше!

– Все очень просто! Если мы не те, за кого себя выдаем, то какой должна быть наша реакция? Та самая, что предложил ты: немедленно смотаться. А если мы действительно чисты и невинны? Тогда мы вопим, скандалим, требуем разыскать и вернуть похищенное. Я считаю, именно так мы и должны действовать, если не хотим потащить за собой в Аргентину вот такой хвост…

Филипп подумал.

– Что ж, в этом есть резон. И ты хочешь начать скандалить у Кнобльмайера?

– Ну, у него я скандалить не буду, наоборот, я приду умолять о помощи – как доброго соотечественника…

– Тебе-то, немке, какое дело до интересов французской экспедиции?

– Ну как же, ведь благодаря вам я получаю возможность искать папочку!

– Да, но теперь, когда ты встретила соотечественников, логичнее ожидать помощи от них, а не от нас.

– Тоже верно, – признала Астрид. – Но ты думаешь, женщины так уж часто опираются на логику? Иногда некоторая нелогичность поведения как раз и говорит об искренности… а если все слишком уж логично – это тоже настораживает. Я вовсе не уверена, что вариант с Кнобльмайером окажется успешным, но убеждена, что твой гораздо опаснее.

– Не спорю. Смыться – это, конечно, не лучший выход… Просто мне осточертела эта парагвайская экзотика, ты понимаешь.

– Фил, ты великолепен, – Астрид рассмеялась. – Хорошо, что у меня достаточно чувства юмора!

Филипп смутился.

– Прости, я вовсе не имел в виду наши с тобой…

– Да ладно уж, не оправдывайся, я не обижена. И вообще я за откровенность в таких делах. Было бы гораздо хуже, если бы ты из галантности начал изображать из себя этакого Тристана… я-то ведь тоже далеко не Изольда! Будем относиться ко всему этому проще, не заглядывая в будущее… Кстати, я подумала – мне, пожалуй, лучше перебраться к тебе, зачем платить за лишний номер?

– Можно и так, – согласился Филипп без особого энтузиазма.

Утром Астрид взяла машину и отправилась умолять о помощи своего доброго соотечественника.

На заправочную станцию она приехала около полудня, измученная двухчасовой тряской по отвратительной дороге, плохо представляя себе, о чем конкретно будет говорить с Кнобльмайером. Линию этого разговора они в общих чертах наметили совместно с Филиппом, но сейчас ею владела странная неуверенность, Астрид уже почти жалела о своей затее. По дороге она несколько раз пыталась заставить себя сосредоточиться, еще раз хорошо все обдумать, чтобы не попасть впросак, если герр оберст начнет ее прощупывать. Но сосредоточиться не удавалось, вероятно ей лучше было бы не спешить с этой поездкой; она то и дело возвращалась мыслями к тому, что произошло у нее с Филиппом, и ей становилось все яснее, что получилось нехорошо и ненужно – совсем не так, как представлялось ранее…

Кнобльмайер встретил ее с обычной своей любезностью, даже поцеловал в щечку на правах этакого старого дядюшки.

– Рад снова увидеть, чрезвычайно, – пыхтел он, не отпуская ее рук, – в колонии часто вас вспоминают – произвели прекрасное впечатление…

– Ах, вы все так добры ко мне, милый господин оберст, я просто не знаю, что бы я здесь без вас делала…

– Пустяки, не о чем говорить. Помочь соотечественнице – священный долг. Как ваши дела, Армгард? Экспедиция еще действует? Да, кстати, вам удалось повидать этого… как его… Лернера?